Mon Cher

      — Да-да, пройдёмте, нечего стоять на холоде, пройдёмте...       Он был не в себе. Казалось, любое самообладание растворилось в воздухе и унеслось с его ледяными порывами ввысь, стоило страшной тайне раскрыться. Настолько страшной, что температура в теле стала неистово скакать и бросать юношу в холод. Коченели руки, не способные оторваться без боли от тела, к которому и примёрзли.       — Да постой же, Камиширо! Вот обалдуй!       Уже успевшего развернуться графа умудрились ухватить за руку, остановив шатающееся в горячке тело посреди балкона. Ох, как глупо он выглядел сейчас. Глупо, униженно и оскорблённо. Оскорблённо собственным неумением держать лицо перед важными людьми в пылу тревог. Не этому его учит отец, не этому.       — Да-да, стою. Как будем вам угодно.       Сколько же силы в этом мальце, раз ничего ему не стоило развернуть графа одним рывком. Хотя мог ли этот душевный калека что-то предпринять? Нет, только повиноваться чужой настойчивости, действиям и словам. Оледеневшие руки коснулись лица. Казалось, ещё секунда и по щеке раздастся громкий шлепок, от которого кровоток разорвётся в истерике. Но нет.       — Камиширо, приди в себя и будь мужчиной. Кому, как не тебе, сейчас отвечать за поступки перед... человеком.       Хотелось вставить множество прилагательных впереди заключительного слова, но язык не поворачивался ныне называть себя как-то лестно по отношению к Руи. Чужие поступки были слабо понятны, да и, быть честным, казались тяжело объяснимы логически. Подозревать то начал Тсукаса ещё давно, да не хотел кровить честное светлое имя графа своими ужасными догадками. Видимо, ведьму он держит при себе неспроста.       Он встрепенулся, взгляд будто бы приобрёл некую ясность, которой был лишён всё утро.       — Прошу простить, что-то держит меня в бессознательном состоянии. Я постараюсь быть настолько честен, насколько смогу.       Удовлетворившись таким ответом, они вернулись в спальню. Та отдавала запахом свежести и новых начинаний, но все положительные стороны будто избегали взглядов юношей, прятались от них по углам, желая поиграть в прятки, пока их хозяева не достигнут желаемого. Для обоих предстоящий разговор казался ужасом во плоти и не представлял из себя никакого хорошего конца. Лишь грязная тайна, которую пришлось когда-то похоронить заживо во имя сладкой лжи, а жить в той оказалось невозможно.       — Так что же, позволь дать ответ. Что же это за колдовство такое ты использовал на мне и почему?       Ну вот и он. Вопрос, от которого в жилах стынет кровь, а по телу бегут мурашки в поисках нового пристанища. Боялся слышать из чужих уст его Руи, играл желваками и грустно опускал глаза, как пристыженная собака пред хозяином. Кошмар, который даже не вяжется с собственным телом — одно, но совсем другое бояться давать ответ, выплёскивать всю грязную ересь наружу, на любимого человека, который окажется погребён под этих слоем ртути, позабыв о белом свете. Нет, он лишь истратит собственную чистоту и светлость, которой был наделён с рождения и в которой был взращён, как новое солнце на убийственной Земле.       — От любви, нет, глубокой одержимости тобой... — он молчал, сжимал руки в кулаки, желая разломить собственные ладони надвое или, может, на большее количество кусков, лишь бы не собрать эти лапы больше никогда. — Мои чувства к тебе так глубоки, что с трудом удастся понять их. Лишь выслушай меня, я не надеюсь на твоё одобрение и, уж не трави, Господь, душу, прощение.       Лицо в тени переменилось, приобрело оттенок слабой печали то ли к собственной персоне, то ли к владельцу поместья. Он ответственно прятал собственные эмоции, не желая прибегнуть к вердикту раньше времени, хотя очень уж хотелось вывалить свой резкий привычный гнев на своего предателя и осквернителя.       — Вспомнишь ли нашу встречу? Фу-фу, я оставил тебя тогда в смятении в саду, а сам отправился обратно в залу. Заметил ли, что уехал я сразу после нашего свидания? Я уехал не по своей глупой воле, отнюдь. Моя жизнь вмиг оказалась в руках былой травмы, которая, к чёрту, напомнила о своём существовании.       Он поднял глаза на лунный свет, который также ярко светил в ту роковую ночь. Вот он ворвался в свой кабинет, тяжело дыша и хватаясь за сердце. Вот он нашёл единственную опору, помимо пола, и вцепился в неё ногтями мёртвой хваткой. Те ломились от нехватки крепости и от приложенной силы к собственному покоению. Привести себя в порядок было невозможно, когда странные, бурлящие внутри, чувства грозились вырвать изнутри все органы, только чтобы дать им одним простор для бурной жизни. Жар. Он не утихал, буйствуя в молодом теле, проходясь по каждой вене. Ох, как был бы прекрасен сейчас глоток воды, хотя уж лучше яду. Да вряд ли это несносное тело смогло бы удержать в своих руках хоть что-то, кроме виконтской руки и расслабить горло для глотка. То сжалось, не давая и воздуху пробиться наружу. Закалённой клеткой выстроилось тело против ясного ума, но и с тылу был противник для того — больная одержимость мыслью о виконте. Та вонзила тупой нож глубокой раной со спины. Это был конец всего живого в графе, всего здравого и умеющего расставлять границы. Он больше не был собой: лишь одержимость телом овладела и провела изнывающее в новой боли сердце по тернистой дорожке из богровых кирпичей.       — Что ты имеешь в виду?       — Я был одержим мыслью о том, что встретил тебя снова. Тебя, мой свет. Того, кто в раннем детстве вселил в меня надежду на счастье, озарил ослепительной улыбкой в кромешной тьме и поделился частью энергии. Вспомни всё: как сидели мы в саду твоего дома, как взял ты руку мою и сказал "теперь ты не будешь одинок!", как потащил меня за собой на солнечную сторону, оставив позади только грустное прошлое. Ведь нет в моём мире ничего, кроме воспоминаний, нет будущего и настоящего. Есть только тяжесть пережитого и сладость минувшего.       Разрыть старую могилу было болезненным решением. Все детские воспоминания всплыли наружу, стоило чужой горестной улыбке скользнуть лунным светом по щекам и накрыть сердце бархатным пледом. Каков же гад этот Камиширо, раз даже в момент горя окутывает своими природными чарами, которые не спадут от их отмены. Сжечь на костре его будет мало.        Грубо сказано, что Тенма вспомнил всё. Нет, это далеко от правды, но нужный эпизод из тлена пробудился и раскрыл былую детскую радость перед глазами. Радостные ребятишки звонко смеялись, бегая друг за другом и кидаясь сорванными цветами. Сестрица Саки, сплетя венки из бедных растений, брошенных от игр, надела каждому на голову, всецело отыгрывая прекрасную деву, посвящающую прекрасных юношей в рыцари таким забавным головным убором.       — Теперь имя моё — принц солнце!       Тсукаса замахал игрушечным мечом в воздухе, другой рукой придерживая корону из умирающих лилий. Девочка рядом весело смеялась и прыгала, хлопая в ладоши от такого театра. Старший мальчик лишь скромно стоял рядом со своим новоиспечённым другом, не зная, куда себя деть в пылу игры. Ему бы и хотелось подражать Тенме, стать таким же смелым и ребячиться на одной волне, но что-то взрослое не давало его детской душе веселиться на полную. Но всё переменилось, стоило чужое смятение уловить юному мальчику, заглянуть ему в опущенные глаза и взять за руку.       — Ну чего ты, рыцарь фиалка? Пошли побеждать весь мир!       Рыцарь фиалка. Как быстро этот мальчик придумал ему прозвище, как резко втянул в игру, не отправил его стеснённого воспитанием и травлей обратно к умирающей матери. Как легко тот принял его своим другом. Как быстро Руи тогда понял, что не хочет также терять этого мальчика, как потерял ту улыбчивую розу.       Он сжал руку Тсукасы в ответ, заливаясь детским румянцем и глупо кивая на это прозвище. Он ведь фиалка из-за цвета волос? Как мило, да пусть отныне будет так.       Былой день как всплыл, так и канул в лету. Было страшно поддаваться сладким забвениям прошлого и прощать все грехи настоящему. Нельзя поддаваться искромётной ностальгие, но так хочется...       Впервые с ним Тсукаса почувствовал себя любимым, не просто по обязанности хорошим любовником или законным партнёром, а именно человеком, которого любят и ценят.       Слабые слёзы ринули из глаз, не давая образу серьёзности и шанса на существование. Вслед за ним пришло осознание, что Тенма стоит на перепутье. На страшном перепутье, где выбор из двух зол не так уж и очевиден.       С одной стороны — он сам, его искренняя вера в чистую любовь без примесей долгой, нещадящей лжи; с другой — тяжёлая, несломимая любовь Камиширо, державшаяся многие годы на одном лишь воздыхании о минувшем. Эта связь приведет к нескончаемому горю и последствиям, к карме под видом кошмаров и позору. Но как же запретный плод сладок, незыблем, не рушим, когда один лишь взгляд венчает дело. Он не видел жизни без своей гордости и чистоты устоев, но также и не мог отказаться от того, кто заводит его сердце как механизм, чтобы оно пело по велению механика, шло и любило.       — Граф... мне стоит подумать.       Здравый смысл даёт о себе знать. Он ударил в голову молотом, стоило только глазам виконта заблестеть чуть ярче при мысли о любви. А любовь ли это или же остаток чар, лёгших грубым слоем на сердце, не пропускаемым и незыблемым? Страшно. Страшно отдать своё сердце тому, кто врал тебе долгое время, кто действовал так подло. Но как же хочется... как же ужасно хочется кинуться в его объятия, провести по чужих непослушным волосам рукой и вдохнуть запах того, кто стал так близок.       Но рука вовремя остановилась в аршине от графа. Она быстро вернулась к другой, не задерживаясь в сомнении на месте. Благо, Руи этого не видел, потупив взор.       — Конечно. Я не смею тебя тревожить последние несколько дней в моём доме.       На что мог рассчитывать Камиширо? Что его немедленно простят и продолжат ласкать под взоры народа? Нет, он вышел из покоев также быстро, как и принял решение оставить Тсукасу со всеми размышлениями один на один. Думал, что это будет лучшим вариантом в их случае. Но не для самого виконта. Тот бы предпочёл пережить потрясение рядом с чужим плечом, опершись на него и убедившись в чужой любви заново. Но жизнь послала ему тяжёлое испытание, которое сулит ему одинокую тропу в неизвестность.       Оставшееся время в поместье утекло сквозь пальцы. И незаметно было, как за виконтом послали карету. Та забрала его без лишних нежностей и драм: лишь пустой взгляд графа и сдержанные фразы прощания. Как ни намекал ему Тсукаса, как желает его хотя бы за руку взять на прощание, тот словно нарочно ничего не видел. И с чего бы тогда так горевать виконту, если от него так просто отмахнулись, хотя не он виновник всех бед?       Вернувшись домой, тот встречал его столь же холодно, сколь и было поместье графо в последние дни. Но этот холод не причинял сердцу боли, он был привычен. Отец даже не вышел его встретить, повязнув в бумажках; лишь потребовал отчёт о поездке. К сожалению, впечатлить отца не получилось скудным списком открытий: всё ему казалось мало. Матушка с дежурным лицом поцеловала его руку и пригласила в дом. Никаких вопросов больше не последовало. Лишь сестрица, оставшись наедине с братом, стала допытывать его о жизни в чужом доме.       — Ну-у, каков он, дом Камиширо? Каков в быту граф? Вы много общались?       После произошедшего отвечать на все вопросы не было резона. От мыслей о прекрасно проведённых вечерах с графом хотелось прочистить голову и вернуться к работе, которая явно не сможет его огорчить и обидеть, никогда не оставит одного или ранит. Только соберёшься делиться с любимой сестрой новостями, как слова встают поперёк горла и не лезут наружу никак, кроме как рвотным позывом. Не доброе это дело. Но как можно огорчать сестру своим молчанием? Она ждала, сидела взаперти все дни, лишь думая о брате, его поездке и скором возвращении с любопытными историями. Что-то сказать надо было, и определённая серая каста слов нашлась, не утешившая любопытство девушки.       — Хорош, у него красивый дом с большим садом. Убранство внутри ну прям дорого богато, не придерёшься.       — Ну что ты мне всё про интерьер да про интерьер! Скажи, каков граф, а его будущая супруга? Мои amies требуют сплетен!       — Уж извини, но ничем не помогу. Откланяюсь.       Оставив девушку в ещё большем разочаровании, он покинул комнату и направился в свои покои. Те отдавали ещё большей смертной тоской и серостью. Намного сильнее хотелось вернуться в полюбившийся прохладный кабинет, улечься на софу и погрузиться в грёзы, но здесь его ждала лишь пустая вычурная кровать, отдающая лишь печалью и тысячью слёз. Он рухнул на неё, не раздевшись. После долгой дороги сил не оставалось ни на что, кроме как на короткий сон с серыми бреднями в голове. Отныне и вовек его будут мучить кошмары без графа рядом.       Ночь ушла, настало утро, не ставшее для виконта исключительно прекрасным. Всё его тело ныло после долгой дороги, а голова гудела от противного сна, ставшего очередным мучением на его долю. С самого утра его начали обхаживать придворные с просьбой примерить один вычурный наряд, второй и так доходило до пяти за четверть часа. Суета с самого утра надоедала, особенно когда во рту не было со вчерашнего дня и маковой росинки. Если ещё вчера от наличия в желудке чего-то съестного образовывался тошнотворный ком, то сейчас тот от голода бил тревогу и посылал значительные сигналы в виде тошноты.       Тенма разогнал всех, выбрав наобум голубой костюм, и не думая в моменте о сочетании цветов и его внешнем виде. Хотелось просто дожить до конца этого дня без происшествий. Но раз ему так спокойно можно ходить по дому без страха за свою жизнь, значит отец за него ещё не хватился.       Однако на кухне его встретила матушка, ласково беседовавшая с горничной о чем-то своём. Влезать в её разговоры не хотелось, хотя обычно Тсукаса не был против участия в сплетнях. Из каждой истории можно подцепить что-то интересное, познавательное и выгодное.       — Ох, mon trésor, садись рядом. Ты уже выбрал костюм на завтрашний вечер? Хочу чтоб ты выглядел потрясающе, потому заказала пару кутюрных нарядов.       — Для какого вечера? У нас?       Вилка, которую Тсукаса только-только успел взять, чуть не упала с громким звоном на фарфоровую тарелку. Званный вечер это явно не то, чего Тсукасе бы хотелось сегодня, завтра и несколько дней в запасе, ведь отходить от сложной поездки и раздумий ему предстоит долго.       — Конечно, наш дом прекрасно для этого подходит. Соберём гостей, накроем стол... о, и устроим небольшой маскарад. Ох сколько всего предстоит сделать, les yeux se dispersent!       Захотелось протяжно вздохнуть, но Тенма нашел в себе силы сдержаться и продолжить вести себя как подобает хорошему наследнику, как бы ему не хотелось выпустить пар.       Но матушка и слушать не станет об отказе. Если она решила взяться за какое-то дело, то постарается довести его до конца, если, конечно, не воспрепятствует отец. Но тот не был против, лишь наоборот поставил Тсукасу главным помощником матери в организации вечера.       Бегая хвостиком по всему дому за матушкой, глаза виконта медленно закрывались. Казалось, что ещё чуть-чуть и он уснёт на ходу, совсем не найдя сил на манеры.       — Ох, сынок, ты плохо спал? Как дурно, надо будет отправить тебя в кровать сегодня раньше.       — Матушка, я уже не ребёнок, чтобы вы могли следить за моим сном.       Женщина была с этим крайне не согласна, потому развернулась так, что подол её платья подобно облаку взмыл, обнажив её туфли, и приблизилась к сыну с недовольным лицом. Весь её вид выражал крайнее непонимание, куда делись детские черты этого мальчика и с какого момента теперь она не была его примером. Дама легонько стукнула веером плечо сына скорее с образовательной целью, нежели чем наказать, и промолвила:       — Как бы сильно ты не вырос, сынок, ты всё ещё мой малыш, который должен слушать матушку, чтобы её не расстраивать, — после она сменила тон и выражение лица, став ныне сочувствующей усталости сына.— Видно же, как ты изнурен. Вон какие мешки под глазами. Ах, давно я не обращалась к Mme Pujol, она бы быстро тебя подлатала.       И после всех сборов было решено выделить время на посиделку матери и сына с целью привести ребёнка в порядок и посплетничать, да узнать много нового из его уст. Ведь крайне интересно было выяснить, какого это жить в доме графа и видеться с ним ежечасно.       Уже сидя в покоях сына, женщина с особым интересом оглядывала гардероб и заодно активно участвовала в его сборах на последующий вечер. Пока его длинные волосы неспеша расчесывали, увлажняли маслами, пахнущими смесью цветов и ванили, и завивали, а камердинер со страхом в глазах пыталась привести локоны в дельный вид, матушка всё не унималась с расспросами сына о его жизни в поместье, раскинув подол своего платья на его кровати.       — Ты приехал таким опечаленным... небось и домой возвращаться не хотел к своим сестре и матушке. Не уж то жили с графом душа в душу?       От такого прямого вопроса, в котором подтекст можно найти любой, Тенма сам собой подавился воздухом и от чего стал нервно стучать себе по груди, портя все приготовления.       — Что ты, что ты, сынок! Я не права?       — Нет, матушка, вы правы, всё было лучше некуда, но по вам я, конечно же, скучал, — пробормотал юноша, всё также стараясь сдержать свой кашель.       — Может всё-таки утолишь любопытство своей старушки и расскажешь, как время проводил в поместье? Он возил тебя в свою деревню или хотя бы на рудники?       Об этом Тсукаса знал лишь из слухов, о достоянии графа он никогда не говорил и не видел смысла, считая подобный треп некультурным.       — Нет, он.. не показывал мне свои владения толком. Мы лишь гуляли по его территории, городу, в котором считается важной шишкой, и сидели за учебниками.       Было ли у Тсукасы ощущение упущенных возможностей? Может и так, но вряд ли бы он с большой радостью поехал на рудники смотреть на сажу и грязь, нежели отказался от небольших вылозок в город на рынок или ресторан. Да и сидеть дома было не так плохо, чувствовать Камиширо рядом, ловить его взгляды на себе ежечасно и откупаться точно такими же. Не будь они так самовольны и расслабленны, вряд ли перешли бы ту черту, вряд ли нашли в себе силы жить с тем грузом, который теперь будет на их плечах. К сожалению, тот не уйдёт из головы виконта даже после их разлуки и ссоры.       — Я наслышана, что граф с десяти лет занимается точными науками и в совершенстве знает географию. Потому то, говорят, отец и сделал его владельцем рудника. Но сейчас всё на нём. Не верится мне, что он так легко всё успевает, надо будет поболтать с глазу на глаз. В чём секрет его активности?       — Легко? Что вы, матушка, его мешки под глазами видны на расстоянии ста метров, а тело просит о пощаде из-за того, как давно оно не отдыхало нормально.       Мать оживилась от того, как легко её сын поделился своими открытиями. Казалось, что лучшей возможности для сплетен уже не будет.       — Oui! В свете он казался весьма бодрым и грациозным, будто и капли усталости нет в нём.       — Да что вы, клянусь! Я видел его постоянно, мне ли не верить? Но как он ещё жив и красуется в свете с такой то нагрузкой, ума не приложу.       Заинтересованный взгляд матери не сулил ничего хорошего для Тсукасы. Он скорее предостерегал, просил бежать, пока не стало поздно или молчать на все расспросы, ведь любопытство матушки полностью победить никогда не получится. Придётся провести весь этот день не за монотонной работой под покровительством отца, а за чашкой чая и сплетнями с матерью, от которых лицо поэтично будет покрываться алым.