Последний звук

Коммандер Фейро старательно делала вид, что все в порядке. Для нее лучше было бы не замечать того, что гранд-адмирал сегодня выглядел по меньшей мере не как всегда.  Под глазами пролегли фиолетовые круги, лицо было таким уставшим, будто Траун не спал всю ночь. Его взгляд был немного отстраненным, словно что-то непрерывно тревожило его и мешало сосредоточиться.  Стараясь не смотреть на чисса, коммандер докладывала об успешной зачистке сектора от остатков эскадры мятежников. Тот глядел на нее немного расфокусированно, как будто думал о другом. «Это исключено» — мысленно одернула себя Фейро — «Гранд-адмирал никогда не позволяет себе отвлекаться от работы».  — Коммандер, — внезапно прервал ее Траун посреди перечисления имен пилотов, участвовавших в операции, — Скажите, у вас не бывает такого, что вам снится сон, а кажется, что события из него уже когда-то с вами происходили в реальности, но вы этого не помните?  Фейро растерялась. После того случая она боялась подобных вопросов от своего командующего. Она приблизительно догадывалась, о каком событии говорил Траун, и надеялась, что это останется для него только сном. В конце концов, то, что тогда с ним произошло, поставило его жизнь под угрозу и встревожило весь экипаж.  — Я... редко вижу сны, гранд-адмирал. А если и вижу, то только о воспоминаниях детства или о работе, ни о чем конкретном — проговорила Фейро, стараясь придать своему лицу максимально естественное выражение. Траун замолчал и снова задумался, не попросив продолжить доклад.  — Гранд-адмирал..? — робко позвала Фейро. Тот вздрогнул, будто пробудился ото сна.  — А не бывало у вас, что вам снится один и тот же сон по несколько месяцев подряд? — не поднимая взгляда, опять задал вопрос Траун.  — Н-нет... — неуверенно ответила Фейро, чувствуя, как нарастает тревога. Очевидно, он что-то вспоминает. К лучшему или к худшему...  — Что ж... Не берите в голову, коммандер. Я интересуюсь способностями мозга и особенностями памяти гуманоидов. Это довольно увлекательно, изучите на досуге, — выдал неловкое объяснение Траун.  Фейро поняла, что разговор окончен. Она отдала честь и покинула мостик, обернувшись в дверном проеме и успев увидеть, что Траун опять задумчиво смотрит через толстое стекло рубки на звезды.  *** Бортовой врач уткнулся в бумаги, время от времени поглядывая на экран датапада. Его лицо было сосредоточенным, и он все время хмурился.  Коммандер Фейро неотрывно смотрела на врача, замерев на стуле напротив. После утреннего разговора ее терзали сомнения, и ей необходимо было понять реальную ситуацию и оценить все возможные исходы.  — Случай действительно сложнее, чем я предполагал, — наконец заговорил врач, — Судя по тому, что вы рассказали, он видел какой-то необычный сон?  — Он не описывал содержания, но по нему было видно, что он этим обеспокоен. К тому же, он упоминал своего рода дежавю, связанное с этим сном. Скажите, память может частично вернуться к нему?  — Сказать пока сложно. Я не эксперт в таких вопросах, но я изучил столько, сколько смог, и узнал, что науке известны случаи, когда память после подобных случаев восстанавливается. Впрочем, это большая редкость, и связана она с особенностями мозга конкретного существа. Я не могу исключать такой возможности в данном случае.  Фейро задумалась. Ее лицо помрачнело.  — Знаете, мне кажется, мы с вами совершили ошибку, когда провернули ту авантюру, — со вздохом произнесла она.  — «Авантюра» — звучит слишком громко. Вы исполняли обязанности командира в тот момент, к тому же,  это не было нарушением или преступлением. Вы преследовали благие цели. И я как врач технически исполнил свой долг — решил, как будет лучше для моего пациента. Именно я посоветовал вам так поступить.  — Да, но... мы даже не подумали о возможных последствиях, вы даже не предупредили меня о возможности восстановления памяти. А теперь, если он все вспомнит, наш поступок из добродетельного превратится в низкий в его глазах.  — Еще ничего не произошло. Я уверен, что паниковать не стоит. Даже если память восстановится, я думаю, вы сможете объясниться, и все обойдется.   — Не думаю, что, если он вспомнит все, то одобрит мой выбор.  — Вы хотели как лучше. Это был благородный поступок по отношению к своему командиру.  — Да, но все же... меня мучает совесть, — призналась Фейро.  — Вы и весь экипаж поступили правильно. Забота о своем командире — это похвально, а забота о больном для меня как для врача — обязанность. Не терзайтесь.  — Я боюсь, что все скоро выяснится. Гранд-адмирала с того момента еще не вызывали на Корусант, и речи о произошедшем пока ни с кем не шло, но что делать, если император на ближайшей аудиенции спросит о коммандере Вэнто?  Врач задумался. Когда они принимали решение, этот вопрос был забыт, словно должен был разрешиться сам собой с течением времени, но теперь время было против них, приближая момент неизбежного упоминания.  — Что ж, в конце концов, даже если так, думаю, гранд-адмирал достаточно устойчив, чтобы вынести правду. Сейчас, когда прошло время, уж точно.  — Я не знаю... — протянула Фейро, — в этой ситуации я действовала по наитию в условиях неизвестности, ориентируясь на текущее положение вещей. Что, если правда окажет на него необратимое влияние? Оба замолчали. Врач втайне сетовал на Фейро и гранд-адмирала, а коммандер сокрушалась о своей смелости, толкнувшей ее на такой безрассудный, хотя и в какой-то степени милосердный поступок.  Наконец Фейро устала сидеть. Какой в этом смысл, если сейчас они не могут ничего сделать? Она встала и направилась к выходу из медотсека.  У двери она обернулась и сказала, пытаясь успокоить скорее саму себя, чем врача: — Вы правы, паниковать еще рано. Все может оказаться совсем не так страшно, как мы сейчас думаем.  *** Траун закрыл за собой дверь каюты и обессиленно привалился к косяку. Сегодняшний день показался ему бесконечно длинным и изматывающим. Сцены из сна маячили перед глазами даже сейчас, хотя обычно он умел абстрагироваться от них и не позволял им отвлекать его от работы.  Этот сон не был для него новым, скорее, наоборот, он уже стал привычным. Траун уже запомнил его детализированно и мог даже воспроизвести некоторые моменты в своем сознании, когда бодрствовал, но каждый раз, засыпая и попадая туда вновь, он переживал все это словно впервые.  Лишь одно никогда не задерживалось в его голове после пробуждения — голос пилота, пожертвовавшего своей жизнью. Он пытался вспомнить его, отчаянно напрягая память, но все было напрасно. Это мучило его, потому что он догадывался, что этот пилот — не просто плод его воображения, а нечто большее. Как будто давно забытая часть самого себя, от которой чисс бессознательно отрекся.  Но как бы не хотелось ему разгадать тайну своего сна, это было невозможно. Его уникальный, почти совершенный мозг не мог дать ему ответ на вопрос — правда ли то, что он видит, или же выдумка бесконечно одинокого существа?  Траун подошел к окну и без сил рухнул в кресло, в котором проспал всю прошлую ночь. Он проснулся с головной болью задолго до времени общего подъема, и просидел неподвижно несколько часов, вглядываясь в очертания планеты и огоньки звезд. Он все пытался восстановить перед мысленным взором ту страшную картинку взрыва, нарочно бередя даже не поджившую рану. Боль должна пробудить память. Ничто, кроме боли, не способно на это. Почти.  Будто со стороны он наблюдал за самим собой, видел, как корчится его душа от необъяснимо острой ломоты где-то под ребрами. Может, надуманной, но и не менее настоящей. Так не объяснить.  Просто было больно. Но он, словно скальпелем, продолжал разрезать нарыв за нарывом, пытаясь обнаружить причину. А нарывы не переставали болеть, наоборот, взрывались тысячей пульсирующих кровью — слезами? — осколков.  Его словно подвергли изощренной пытке, завязав ему глаза и не объяснив причин. Он блуждал в темноте, где не было ни единого источника света, что мог бы осветить путь. Он искал в этой тьме что-то важное, самое важное в его жизни — и не мог отыскать, путаясь в сомнениях, страшась каждого шороха в кромешном мраке.  У него мелькнула мысль навестить бортового врача и пройти обследование головного мозга. Вероятно, объяснение этих ужасных явлений прозаично — инфекция или опухоль, вызывающая галлюцинации, повторяющиеся сны и подавленное состояние. Правда, как тогда объяснить присутствие в видениях конкретного человека? На этот вопрос ответить было труднее всего. Болезнь может задурить голову, но ничто не берется из ниоткуда. Способности мозга и объем памяти безграничны — куда больше, чем мы можем представить и осознать. Ни одно воспоминание не уходит безвозвратно и рано или поздно возвращается в свет сознания.  Это терзало Трауна. Что бы ни провоцировало видения, первопричина оставалась скрытой. Потеря… ее горький вкус ощущался на языке, ее тяжелый отпечаток сквозил в отражении гранд-адмирала, когда тот бросал взгляд в зеркало. Неизвестная, полузабытая потеря изводила его, медленно убивала его силу воли и самообладание. Глупо было обманывать самого себя — он страдал и отчаянно открещивался от этого факта, ибо он был воином. Воин не страдает. Воин проживает эмоции и двигается дальше. Замыкание в своих страданиях говорит об одном — о том, что он утратил свою силу.  Траун не мог принять этого. Какие бы беды не обрушивались на него, он ни разу в жизни не утратил твердости духа. Даже когда его жизнь рушилась, он умел находить опору. Он выстаивал всегда. А сейчас он с трудом балансировал на краю обрыва и некому было ухватить его за локоть, чтобы удержать… А когда-то было кому.