180 дней с тобой

Эва

🎶 Paris Paloma — labour

Я зашла в дом и ринулась к своей комнате, путаясь в кардигане. Он никак не хотел сползать с локтей, а мои руки слишком дрожали, чтобы справиться с резинками на запястьях. Дорота проводила меня встревоженным взглядом, справляясь с запылившимися полками в гостиной; Николас тащил в отцовский кабинет кипу бумаг, заботливо прижав их сверху своим острым подбородком. Всё как обычно, но я впервые почувствовала, что дом Оулдриджей мне чужой. Я — другая. И я задыхалась в родных стенах. По-настоящему я пришла в себя только в комнате, когда захлопнула дверь и поняла, что больше не держусь. Я сползла по двери вниз, на пол, уткнувшись лбом в колени. В груди было слишком тесно, сердце колотилось и слёзы рвались наружу, и удерживать их не осталось ни сил, ни смысла. Я плакала судорожно и беззвучно, иногда срываясь на рваный вдох, от которого начинало жечь горло. И всё равно продолжала думать о нём. О его голосе, как смотрел на меня, как спокойно произносил вещи, от которых у меня внутри всё разъезжалось, как кривой шов, сшитый старыми нитками. Я снова и снова прокручивала в голове наш разговор, цеплялась за каждое слово, за любую мелочь, которая могла бы вдруг сложиться в объяснение, но ничего не складывалось. Вообще ничего. Как он мог? Правда… Как? Возможно, если бы я позволила Амену объясниться со мной, все встало на свои места, но я не могла. Было невыносимо смотреть на его лицо. Как можно было быть рядом со мной всё это время, смотреть в глаза, криво шутить, удивлять, рычать на весь мир, если рядом со мной кто-то стоял слишком близко, и при этом молчать о таком? Не просто молчать — жить так, будто ничего не происходит. Будто нет никакой правды, которую мне следовало бы знать. Будто он имеет право решать, с чем я справлюсь, а с чем нет. А главное — для чего? Я отказывалась в это верить. Но если правда, зачем я до последнего цепляюсь за отрицание? Это привычное, глупое, унизительное «нет, это не так», которое лезло в голову всякий раз, когда я пыталась посмотреть на ситуацию трезво. Нет, Амен не мог так поступить. Нет, он бы не стал скрывать это специально. Нет, должно быть какое-то объяснение, после которого всё это перестанет выглядеть как предательство. Но объяснение не находилось. Я кое-как поднялась с пола, стянула с себя кардиган, села на край кровати, встала, снова села. Ощущение недосказанности вытравляло все, что могло помочь мне разобраться в собственных чувствах. Хотелось сделать хоть что-то — разбить, сломать, написать ему, позвонить, приехать на станцию и потребовать, чтобы он повторил всё это мне в лицо ещё раз. Чтобы я наконец поняла, в какой именно момент он превратился в человека, которого я не знаю. Я смотрела на выпавший из кармана телефон, как на ящик Пандоры. Поднять — значит увидеть наше фото на заставке, имя в списке вызовов, и его любимое «принцесса» в конце каждого сообщения. Везде был он: в телефоне, на кровати, на кресле, запутавшийся в шторе и на полу. Везде. Но без него теперь — как? Я подошла к двери и подняла телефон, тыкая по экрану. Одна заставка сменялась другой: вот мы на выезде из Бостона, я смеюсь, Амен кладёт язык плашмя на мою щеку и щурится в объектив. Вот его ладонь на моей коленке в машине. Вот он спит, уткнувшись лицом в подушку. И наше первое фото, сделанное на заснеженных склонах в первый, пусть и не лучший на эмоции уикенд. Он не мог так поступить со мной. С этими мыслями я разблокировала телефон и, ненадолго задержав палец над его именем в списке вызовов, зажмурилась и позвонила. Он не ответил сразу. Я ходила по комнате, глядя на экран и слушая, как по ту сторону раздаются длинные бесконечные гудки. Не ответил вообще. И не нужно! Я заблокировала экран и швырнула телефон на кровать, ложась следом и зарываясь носом в подушку. Лежала то с телефоном в руках, то без, то глядя в окно, за которым медленно темнело, то уставившись в стену. Лишь к позднему вечеру слёзы немного отпустили, и вместе с этой мутной, выматывающей болью в голове наконец появилось что-то похожее на мысль. Я вспомнила нашу первую встречу. То, как Амен появился в доме. То, как вёл себя с самого начала — дерзко, временами просто непозволительно, особенно если учитывать, кто он и кто мой отец. Любой другой на его месте уже вылетел бы из дома в первый же день. Папа не прощал людям ни хамства, ни лишней самоуверенности, хоть и был терпелив и уважителен к другим. А Амену сходило с рук почти всё. Я нахмурилась и выпрямилась на кровати. Всё. Всё было ни по чём. В первые месяцы я злилась на это, раздражалась, когда папа в очередной раз закрывал глаза на выходку Амена, на его тон, на то, как он позволяет себе разговаривать со мной, с Николасом. Но тогда мне казалось, что отец просто… Видит в нём полезного человека, которому можно простить лишнее, потому что он нужен? Амену действительно удавалось влиять на меня, потому что он не допускал компромиссов. Сказал — сделал, сделал — значит, так надо. И другого не дано. Томас давал ему больше, чем должен был. Больше доверия, свободы, права на ошибки. И чем дольше я об этом думала, тем сильнее внутри шевелилось мерзкое подозрение, от которого оставалось лишь закатиться истерическим смехом. Что, если отец с самого начала знал, кого приводит в дом? Что, если не просто знал — а именно поэтому и привёл? Амен не способен утаивать то, что кричит изнутри. А вот отец мог заставить замолчать кого угодно — даже собственный зов разума. Изначально не нанял бы на работу человека из другого мира. Я села и запустила пальцы в волосы, сжала, выдыхая с углекислым газом нервный смешок. Всё это звучало как попытка из боли и обиды собрать теорию и хоть как-то объяснить происходящее. Но чем дольше я сидела с этой мыслью, тем меньше она казалась бредовой. И опровергнуть это сможет лишь он.

***

Я стояла перед дверью отцовского кабинета, опираясь ладонью о стену, и считала до пяти, чтобы успокоиться. В груди колотилось так, будто сердце хотело не просто стучать — выломать рёбра и сбежать первым. Досчитав до пяти, я начала обратный отсчёт и толкнула дверь, так и не добравшись до единицы. Отец сидел за столом в очках и с бумагами в руках. В его мире, кажется, не происходило ничего страшнее неразобранной корреспонденции. Он поднял голову, увидел моё лицо и даже не стал изображать удивление. — Если ты пришла кричать, я тебя выслушаю, — сказал он. — Но лучше, если мы всё-таки поговорим. — Тогда тебе лучше начать первым. Отец выдержал мой взгляд, снял очки и сложил руки перед собой. — Хорошо. Что конкретно ты хочешь узнать? — Всё, пап. Где ты нашел Амена, что ты о нем знал и как принял решение нанять его? — Дочка… — выдохнул он, — я знал достаточно. И был уверен, что он способен поднять тебя на ноги. — Ты решил, что лучшее решение — солгать и вверить мою судьбу человеку, из-за которого я оказалась в кресле? Это воспитательная мера такая? — Я увидел в нем то, что не могли дать ни сиделки, ни врачи, ни я сам, Эвтида. Его агрессия, стиль жизни, упрямство — всё это, хочу напомнить, и поставило тебя на ноги. Я не дышала, разговаривая с ним. Голос дрожал и ладони немели. Я была готова нападать, но когда отец поднялся из-за стола, поняла — мне не выйти из этой комнаты с сухими щеками. Они будут мокрыми и красными от слёз. Обычно, когда он вставал, пространство вокруг собиралось, подчинялось ему. Это Томас Оулдридж — «алмазный король», который контролировал всё от биржевых котировок до чужого тона голоса. Сейчас передо мной стоял мой отец. Уставший, растерянный и с чувством вины, которое я ощущала в неровном голосе. Но жалеть его не было ни сил, ни желания. — Ты не знал его, когда твоя дочь раздирала глотку, крича от боли. И всё равно не посадил… Привел, доверил ему мою жизнь, пап. — Я действительно мог посадить его, — спокойно сказал он, сделав пару шагов навстречу, — возможно, должен был. Но тогда ты бы всё равно осталась в кресле, а он — в тюрьме. И что это изменило бы? Ничего, дочка. Ничего, кроме количества сломанных жизней. — О, тебя это вдруг стало волновать? — я стала закипать, уже не контролируя тон, — с количеством сломанных жизней ты и так справился. Отец молчал, теребя в руках свои очки. Лучше бы накричал, хлопнул ладонью по столу и запретил мне говорить в таком тоне. Но он стоял и молча позволял мне хамить, глядя в глаза. Не считал нужным бодаться, потому что считал, что поступил правильно, и делал так всегда. Позволял мне выговориться, затем разворачивался и отдавал приказ, не считаясь с моим мнением. — Я съезжаю, — сказала я, направляясь к выходу. — Утром возьму ключи от минивэна, чтобы перевезти вещи. — Эвтида, не глупи. Переездом ничего не решить, какой смысл? Злишься на меня — злись, но не лишай парня возможности наладить отношения, он ничего не знал. Дойдя до двери, я взялась за ручку и, не оборачиваясь, произнесла: — Я и не собираюсь сейчас что-то решать. Но хотя бы перестану задыхаться в этом доме.

***

К утру о моём присутствии в комнате напоминали лишь два пятна от слёз, распластавшихся по подушкам. Я собрала всё, а что не нужно было — распихала по мусорным мешкам. Мысль о переезде не страшила меня, а вот то, как это переживёт Дорота, ни для кого не было загадкой. В первый раз она была почти что в депрессии. Но даже эта не приятная перспектива не остановила меня. К половине шестого я уже застёгивала чемоданы, в шесть тридцать выгнала минивэн из гаража и принялась таскать коробки из комнаты в коридор, из коридора на крыльцо, пока на нём не образовалось несколько башен с мой рост. Первым на крыльце появился Костнер. Как всегда — идеально собранный, причесанный и на первый взгляд готовый к тому, что увидел. — Мисс Оулдридж… — выдохнул он, переводя взгляд с чемоданов на коробки, затем снова на меня, — Ваш отец в курсе? — Ещё бы. Ему было достаточно взгляда, чтобы молча забрать коробку из моих рук и поставить в минивэн. Думаю, за это мой отец уважал его ещё больше. Он не задавал лишних вопросов, не лез в душу и не занимался нравоучениями, на которые мне было кристаллически насрать. Принимал позицию наблюдателя и делал, что должно. Дорота появилась следом, сразу пробуждая во мне трепет и тепло, которым это утро точно не отличалось. Она подбежала ко мне в домашнем платье, с распущенной косой и таким лицом, будто многовековые горы стерлись в щебень прямо на её глазах. — Бога ради, Эва… — она всплеснула руками и прижала ладони ко рту, — что случилось? Куда ты? Почему с утра? Почему так? — Дорота, пожалуйста, — тихо сказала я, оставив очередную коробку в минивэне. — Не надо. — Как это не надо? — всхлипнула она, уже вытирая глаза тыльной стороной ладони, — ты же… ты же даже не завтракала. Я выдохнула и покачала головой, глядя на раскрасневшиеся глаза, обрамлённые мелкими морщинками. Что с ней делать? Глядя на Дороту я чувствовала, как в горле снова поднимается ком. Из-за этой нелепой, доброй, шумной женщины, которая расстроилась так, будто я переезжаю на другой конец света. — Я возвращаюсь к себе, — сказала я, вытирая слезинки с её щёк, — но буду приезжать. Хорошо? Не плачь. Дорота активно закивала, вытирая влажные ладони о платье. Костнер тем временем загрузил оставшиеся коробки и поднял голову, глядя на выход. Отец спустился последним. Я стояла на ступенях, придерживая ремень сумки на плече, и смотрела на него. Как всегда собран и с идеально зачесанными назад кудрями, в синем костюме и с серебряными запонками, которые ему когда-то дарила мама. Он мягко улыбнулся, будто ничего не произошло, и добавил: — Ты всегда можешь вернуться. Только, пожалуйста, не при тех обстоятельствах, при которых вернулась в прошлый раз. Я кивнула, сжав ремешок сумки сильнее. Ни один из нас не сделал шага навстречу, не попытался обнять. Я даже не была уверена, хочу ли этого. В груди ныло от обиды, но помимо неё, там, за рёбрами сидело ещё одно чувство: понимание, что отец всё равно останется моим отцом, как бы сильно мне сейчас ни хотелось вычеркнуть его из своей жизни. Если бы не он — я бы так и не встретила Амена. Может, так и не встала бы на ноги. Сдалась и зачахла, оставшись наедине со своим страхом. Может, он поступил правильно, но я не готова оставаться здесь, с ним. Обняв Дороту, я села в машину и завела двигатель. Такая ирония. С появлением Холанда я перестала ездить в минивэне — он был против, называя его катафалком. И стоило ему исчезнуть, я снова в нём, в своем катафалке.

Амен

К полудню я был зол настолько, что едва не снёс ворота у въезда к дому Оулдриджей. Я не хотел ждать, когда Эвтида остынет, обдумает, перелопатит каждую мысль в своей голове и всё равно ни к чему не придет. Она слишком горда, чтобы вернуться и поговорить. Но я был уверен, что если приеду сам — никуда не денется. Об этом подсказывал вчерашний пропущенный звонок, затерявшийся среди множества звонков от Тизиана. Чтоб его. Значит, она всё же хотела поговорить, а потом уснула. Уснула и не ответила на сорок звонков от меня. В этих мыслях я провёл всю ночь. Сначала сидел на станции и пялился в разобранный блок управления, потом курил на улице, хотя почти бросил, потом возвращался в гараж, включал музыку, выключал, и под утро наконец решил: хватит. Я поеду и поговорю с ней. И вот я здесь, зацеловываю закрытую дверь и давлю без конца на звонок. Ни Дороты, ни Костнера, ни намёка на то, что внутри кто-то есть. — Да вы издеваетесь, — процедил я сквозь зубы. Я топтался у входа, бродил под окнами, не теряя из вида дверную ручку. Уже собрался обойти дом и проверить, не открыто ли что-то со стороны гаража, когда из-за угла вышел Костнер. — Мистер Холанд, — произнёс он, сжимая папку в руке, — вы вовремя. — Где Эва? — Добрый день. Я было подумал звонить придётся. — Ник, ты оглох? — я шагнул к нему, сжав челюсти, — где Эва? Николас перехватил папку под мышкой, выдержал паузу и только потом ответил: — Мисс Оулдридж здесь нет. — В смысле «нет»? — В прямом. — Куда она уехала? — Я не могу обсуждать личные решения мисс Оулдридж без её разрешения. Я схватил его за лацкан и тряхнул, рыча от злости: — Слушай ты! — Мистер Холанд, — Костнер зажмурился, прижимая папку к груди, — я не хочу усугублять ситуацию, но и сообщить о местонахождении мисс Оулдридж не в моём праве, поймите! С ней всё хорошо, и она сама приедет сюда, когда будет готова. Глядя в глаза Костнера, я отпустил лацкан и сделал шаг назад, не сдержав смешок. Не в его праве… — Ну конечно. Сука. — Полагаю, это не комплимент, — заметил Костнер. — Комплимент я тебе под глазом оставлю, если ещё раз попытаешься пошутить. На этом разговор закончился. Костнер испуганно протянул мне папку и ключи от Subaru Эвтиды и смылся в дом, даже не попрощавшись. Вот тебе и воспитание. Засранец. Вызвав эвакуатор, я дождался, пока погрузят тачку, сел в машину и уехал. По дороге на станцию снова вернулись злость и тревога, которые мешали мне здраво мыслить. Эвтида уехала. Взяла и свалила, чтобы я её не донимал. И когда она успела так хорошо меня изучить? Я достал телефон и, глаза на дорогу, написал ей сообщение:

amenh: Я дурак

Отправил, швырнул на пассажирское и продолжил путь, поглядывая на чёрный экран. Уже не станции снова схватил телефон и отправил ещё одно сообщение:

amenh: Я забрал твою машину, рано или поздно тебе придётся выйти на связь, чтобы получить её обратно

За время, что мои сообщения оставались без ответа, я успел загнать её тачку на подъемник и почистить салон от стекольной крошки. Хмыкнул, прислонился к верстаку и в третий раз разблокировал экран, снова печатая то, что уже не мог контролировать:

amenh: Ты опять прячешь голову в песок, мелкая

amenh: вместо того чтобы хоть раз нормально решить проблему, ты просто сбежала

Сообщение отправилось, и через секунду рядом с чатом высветилось то, от чего внутри всё вскипело: «Пользователь недоступен. Сообщения не доставляются»

***

Следующие два дня прошли для меня в каком-то вязком, затянувшемся полусне. Я начинал работать затемно и отходил от машины затемно, а потом валился на диван на несколько часов. Просыпался посреди ночи с затёкшей шеей и к раннему утру снова лез под капот. Машина Эвы ни на секунду не давала забыть о том, что между нами произошло. Я разобрал полморды, нашёл детали, вычистил всё, что можно было вычистить, и заменил то, что давно напрашивалось под замену. Полез в электрику, затем в подвеску, снова в электрику, хотя прекрасно понимал: дело уже не в машине. Пока руки заняты, угрызения совести и обострённое чувство справедливости хотя бы на время замолкали. Иногда мне чудилось, что вот-вот придёт уведомление и на экране появится её имя. Иногда я на автомате тянулся проверить сообщения, а потом вспоминал, что заблокирован, и становилось так мерзко, будто с нажатием красной кнопки Эвтида всадила мне нож между рёбер. Тизиан приезжал на станцию и помогал, но не мог удержаться от вопросов, которые раздражали меня ещё больше пустой болтовни друга, поэтому уезжал через несколько часов, поддерживая связь по телефону. Когда раздался очередной звонок от Тизиана, я прижал трубку плечом и буркнул, продолжая ковыряться под капотом: — Только уехал же, блять, что там у тебя стряслось? — Я, кажется, знаю, где твоя принцесса. — Откуда? — Дию забирал слегка поддатую. Она с какой-то подружкой зависала в новом ЖК на берегу, недалеко от набережной. И знаешь что? Я видел там Костнера собственной лысеющей персоной, он тащил из холла коробки… — Адрес, — перебил я. — Уверен? — Живо. — Ладно. Погоди… Так, записывай, если что: River Crown Residence, Береговая улица, литер B, подъезд 3.

***

К адресу, который скинул Тизиан, я ехал уже на чистом упрямстве и остатках злости, потому что если бы во мне было хоть что-то похожее на здравый смысл, я бы развернулся ещё на полпути. Или хотя бы остановился, покурил, дал себе пять минут, чтобы не ловить камеры на пути к её новому дому. Но ни сигарет, ни здравого смысла при мне не оказалось. Только телефон с адресом, сжатая челюсть и ощущение, что если я сегодня её не увижу, то окончательно двинусь. Новый ЖК стоял у воды, подсвечивая собой весь периметр. Несколько корпусов тянулись вдоль набережной, двор был полузакрытый, с шлагбаумом, какими-то клумбами, подсветкой дорожек и припаркованными тачками жильцов, расставленными так, будто половина этих идиотов получала права по акции вместе с дополнительной хромосомой. Я свернул не в тот проезд с первого раза, выругался, сдал назад, потом снова выругался — уже на тупореза на чёрном кроссовере, который бросил свою машину. Мне пришлось буквально проползать между ним и каким-то серебристым седаном, оставив между дверьми расстояние в полпальца. — Да вы все тут ебанутые, что ли, — процедил я сквозь зубы, выкручивая руль. — Нахера покупать машину, если ты не в состоянии поставить её ровно? На кой хрен тебе вообще габариты, дебил? Будто в ответ впереди моргнули стопы ещё одной тачки. Какой-то умник решил именно сейчас выезжать задом с парковочного места и так медленно, будто весь двор должен уступить просто по факту его существования. — Конечно. Конечно, блять. Давай. Не спеши. Мы же все здесь вечные, — рявкнул я, резко выжимая тормоз. И он не спешил. Пока он по сантиметру выползал на дорогу, я успел ещё раз проверить адрес, который скинул Тизиан. Литер В, подъезд 3. Я поднял взгляд на дома. Литеры были указаны так, будто застройщик искренне ненавидел людей. Я проехал мимо первого корпуса, понял, что это не тот, сделал круг, и только со второй попытки нашёл нужную арку. Заглушил двигатель, но из машины не вышел ещё секунд тридцать. Просто сидел, вцепившись руками в руль, и смотрел на дом. Где-то здесь теперь живет Эва. И я, идиот, думал, что в состоянии купить квартиру в подобном месте? Я вышел из машины и сразу задрал голову. Надо было понять, где именно её окна. Отошёл на пару шагов назад, к краю парковки, и уставился на фасад. Ладно. Думай. Я прищурился, пытаясь вычислить хоть что-то. На четвёртом этаже в одном из окон виднелась тюль и какая-то тёмная высокая напольная лампа. На пятом — открытая створка, изнутри доносилась музыка. На третьем кто-то ходил по комнате, силуэт мелькнул и пропал. Я полез в телефон, открыл переписку с Тизианом и набрал сообщение:

аmenh: Квартира какая?

Я ждал минуту, две, но ответа не было. Позвонил ещё раз и сжал челюсти, запихивая телефон в карман. Ладно. Значит, старым добрым способом. Я набрал в грудь воздух и крикнул: — ЭВА! Эхо ударилось о фасад и разлетелось по двору, на секунду всё замерло. Следом в нескольких окнах сразу началось шевеление. Кто-то отдёрнул штору на втором этаже, рядом мелькнула женская фигура, из окна первого этажа появилась собака и тут же облаяла меня. Я отступил ещё на шаг, запрокинул голову сильнее. — ЭВА! — крикнул снова, — я знаю, что ты здесь! На этот раз движение в окнах стало активнее. На пятом этаже кто-то распахнул створку, высунулся почти по пояс — мужик лет сорока с опухшей мордой гаркнул сверху: — Ночь на дворе! Заткнись уже! Я посмотрел на него, щурясь от света. — Еще раз пасть откроешь, — рявкнул в ответ, — и я поднимусь к тебе. Мужик, кажется, не ожидал, что ему ответят. Он даже завис на секунду, моргая. — Чё? — Спускайся, говорю, — я шагнул ближе к подъезду и ткнул пальцем на асфальт. — Давай, тут и поговорим. Он ещё пару секунд что-то соображал, явно пытаясь решить, насколько сильно ему хочется геройствовать ради спокойствия двора. Потом прищурился и дернул штору, скрываясь из виду. Я точно знал: она слышит. Весь этот грёбаный дом уже в курсе, что под окнами у какой-то девушки орёт мужик с очень странными решениями и прекрасными связками — она не сможет сидеть закрыв уши всю ночь, а вот я выкрикивать её имя — запросто. — Эва! — крикнул я снова, уже насмехаясь со своего глупого вида. — Выходи, чёрт тебя дери! Тюль в одном из окон на четвёртом этаже дёрнулся, и я замер. Почти сразу в проёме мелькнул знакомый силуэт с распущенными волосами, которые даже в такой темени я узнал бы из тысячи. Эва. Она открыла окно и высунулась ровно настолько, чтобы я увидел её лицо. — Ты совсем больной?! — зашипела она, — уходи, не беспокой людей! Я сделал ещё шаг вперёд, запрокинув голову. — Сначала спустись. — Даже не подумаю! — Эва, блять, просто спустись и поговори со мной! — Ты разбудишь весь дом! — Отлично. Может, тогда и ты перестанешь делать вид, что тебе насрать. Она вцепилась пальцами в раму и почти перекинулась через окно, стараясь говорить тише: — Я не делаю вид! Я просто не хочу разговаривать с человеком, который считает, что можно приехать ночью под окна и устроить цирк! Уезжай! Она выглядела по-настоящему злой. Будто я с первого дня все знал и кошмарил её из собственного удовольствия. — Я ничего не знал, — крикнул я, не отводя от неё взгляда. — Слышишь? Ничего. — Мне всё равно. Уезжай. — Да хватит уже, Эва! — сорвался я. — Хватит убегать каждый раз, когда что-то идёт не по плану! Спустись. Поговорим спокойно. Она прикрыла глаза на секунду, и я увидел, как дёрнулся уголок её рта — то ли от злости, то ли от желания всё-таки рассмеяться. Всё отдал бы за смех и улыбку, которые она дарила мне каждый день. Но не прошло и секунды, как лицо помрачнело, и брови свелись в переносице. — Я не хочу с тобой говорить. — Врёшь. — Что? — Врёшь, — повторил я, глядя прямо на неё. — Если бы не хотела, не высунулась бы вообще. — Ты такой идиот. — А ты упряма до усрачки! — И поэтому я сейчас закрою окно. — Попробуй. — Амен! — Спустись, — упрямо повторил я, — всего десять минут. Эва смотрела так долго, что у меня начала затекать шея. Ну же? Я видел, как она колеблется и водит взглядом по линии горизонта. Пальцы вдруг соскользнули с рамы, Эва бросила на меня ещё один тяжёлый взгляд, потом вдруг молча отступила вглубь комнаты. Я застыл, не веря собственной удаче и только сейчас понял, что последние несколько минут почти не дышал. Провёл ладонью по лицу, одернул край худи и отступил на пару шагов. Сердце колотилось как бешеное. Мысли бросились врассыпную, и я не мог сообразить, что сказать. Что я не пытался её обмануть, что не знал, что реально скучаю. Что… Что-то шевельнулось наверху, я машинально поднял голову. Из окна вылетел чёрный пакет, и первые полсекунды мозг даже не понял, что происходит. Пакет быстро летел прямо на меня, потом ударился о ветку, зацепился, дёрнулся, разорвался в полёте — и всё его содержимое посыпалось вниз. Огрызки, салфетки, какая-то пластиковая упаковка, пустой контейнер из-под еды, смятые бумажки, кофейные стаканы — всё это рухнуло мне на плечи, на голову, под ноги, на капот машины, с мерзким шлепком и шорохом. Что-то скользнуло по щеке и плюхнулось на рукав, кофейная крышка стукнула меня по виску и отскочила на асфальт. Я стоял в центре этого мусорного апокалипсиса, медленно моргал, потом сверху донёсся её голос: — Вот теперь можешь убираться! Я запрокинул голову. Эва стояла у окна, и даже в темноте я видел, как у неё полыхают глаза. Разъярённая, настолько удовлетворённая своим поступком, что меня от ярости и какого-то больного восхищения одновременно едва не разорвало. — Ты совсем ебанулась?! — заорал я, сбрасывая с себя ошмётки чего-то. — Это ты приехал ночью под окна! — Ты, блять, швырнула в меня мусорный пакет! — Считай это ответом на свой вопрос! — Да ты… Я осекся, не подобрав слово. Их было слишком много, но ни одно не могло вместить всё, что я в тот момент чувствовал. Бешенство, оскорблённое достоинство, желание придушить её и зацеловать до потери сознания. Что она вытворяет… И вот я уставился на неё, стою под окном весь в мусоре, как последний клоун, а она сверху, кажется, вообще не раскаивается. — Ладно! Отлично! — рявкнул я. — Прекрасно, Эва! Просто, сука, великолепно! — Уезжай! — Уже уехал! Наслаждайся! Она ничего не ответила и с силой захлопнула окно. Я ещё секунду стоял, глядя на тюль, за которым она исчезла, потом пнул попавший под ногу пластиковый контейнер, развернулся, дошел до машины и хлопнул дверью так, что звук прокатился по двору. — Ненормальная, — выдохнул я, сжимая руль, — абсолютно ненормальная. Я завёл двигатель и улыбнулся, собирая с щеки какую-то хрень. Внутри барахталось какое-то странное чувство, щекочущее между рёбер. Эва могла сколько угодно орать, блокировать номера, переезжать в новый дом и швырять в меня то, что попадет под руку… Но если я хоть что-то знал о ней, так это то, что её «убирайся» почти никогда не означало «мне всё равно». Чаще всего это: «ты сделал мне больно, и я пока не знаю, как пережить это так, чтобы ничего не сломать». Ну а ломать, как выяснилось, мы оба умели прекрасно. Я вырулил со двора, снова едва не чиркнув чужой бампер, и на этот раз даже не выругался. Весь запас мата остался под её окнами — вместе с моим терпением, самообладанием и кофейной крышкой, которой мне прилетело в висок. Убрать за собой точно спустится. Ненормальная.

Неделей позднее

Следующую неделю я не выходил со станции. Отбил пару клиентов и вернулся к машине Эвы, потому что обещал. Я всё ещё помнил, с каким лицом она на меня смотрела, но больше не стал приезжать и выискивать встречи. Надо было действовать по-другому, и чтобы подтвердить своё предубеждение, надо было закончить. Я возился с Subaru так, будто от неё зависело, как дальше сложится моя жизнь. В каком-то смысле так и было, она — мой ключ, который либо откроет закрытую дверь, либо долбанёт мне по голове и приземлит раз и навсегда. Я доводил машину до состояния, в котором к ней уже невозможно было придраться, и всё равно не мог остановиться, потому что как только я закончу — придётся позвонить. Хотел я оттягивать этот момент или нет, но машину восстановил и подготовил химию, чтобы помыть и отправить восвояси. Пока наносил состав на диски, телефон задребезжал от вызова. Я не собирался искать его в бардаке, что устроил накануне, но звонок звучал и звучал, отрывая меня от дел. — Ну кого там чёрт припёр? — чертыхнулся я себе под нос и встал, шаря глазами по всем поверхностям. Телефон валялся на диване и мгновенно замолк, стоило мне подойти ближе, а затем снова заиграл, на экране высветилось имя — Дия. А ей ещё что надо? Я ответил и прижал телефон к уху, фиксируя плечом, чтобы больше не отвлекаться от нанесения состава. — Ты не закончил с машиной? Тизиан говорил дел на неделю, а ты возишься… Она начала разговор таким тоном, что меня попутало. — А тебе какая нахрен разница? — Когда начнешь со мной нормально разговаривать? Я тебе ничего не сделала. — Тогда, когда ты научишься здороваться. Чё хотела? Раздалось цоканье, и я был уверен на тысячу процентов, что кудрявая закатила глаза. — Привет, Амен. Эвтида попросила узнать, когда ее машина будет готова. — Готова. Что-то ещё? Я занят. — Оу, супер! Тогда мы с Тизианом заедем к тебе сегодня… Ещё чего не хватало. И так через день ошиваются, сил нет слушать их болтовню. — Заезжайте, но ключи я отдам Эвтиде в руки. — Как это? — Кверху каком. Это всё? Молчание на другом конце затянулось на несколько секунд и, после короткого выдоха она сказала: — Хорошо, я скажу ей об этом. Я сбросил вызов и уселся на зад, вздыхая. Эти бабские темки меня с ума сводят: одна скидывает мусор на голову и отправляет подругу, чтобы забрать машину; другая хамит и удивляется, что с ней как-то не так разговаривают. А мужики потом уроды и козлы. Закончив с дисками, я нанес состав на кузов и взял губку, как услышал звук пришедшего сообщения. Ну что там ещё? diya: Эва сказала, что заберёт машину через час. Я бросил телефон на диван и вытер руки о штаны, осматриваясь. Станция выглядела так, будто я две недели двигался на чистом энтузиазме и обещании не сдохнуть. Что это? А это откуда? Провода и диоды были разбросаны по столу, и даже привычный на нём хаос при работе не выглядел так, как сейчас; под столом урна, заполненная банками из-под энергетиков и контейнерами с остатками еды; стеллаж с датчиками и ключами завален всякой дребеденью; на диване подушки и скомканное одеяло, наспех накрытые пледом. Мне не стыдно показаться Эвтиде засранцем, но если она увидит всё это, то поймёт, как мне было дерьмово без неё. А это не входило в мои планы, по крайней мере, сегодня. Я отложил мойку и схватил пакет, находу собирая мусор и разбирая весь этот срач. Сходил в душ и натянул на себя безрукавку с рабочими шортами. Я ведь не жду её, и мне надо закончить с мойкой. А мыть машину я буду до тех пор, пока она не приедет.

Эва

🎶 Orchestra club — everything is romantic

Таксист привёз меня к станции почти в сумерках, и всю дорогу я убеждала себя, что это просто визит за машиной. Не разговор, не попытка что-то прояснить, не жест примирения. И уж точно не повод смотреть на Амена дольше, чем нужно, вспоминать его руки, его рот, его идиотскую привычку хмуриться, когда он сосредоточен, и всё то, от чего мне и так последнюю неделю жилось слишком плохо. Я еду забрать свою машину, потому что он самодовольный засранец и наглец. Точка. Проблема была в том, что сама себе я уже давно не верила. Когда я свернула к станции, сердце от тревоги забилось быстрее. Сначала я увидела свою машину — целую, без фиолетового винила-хамелеона и старых номеров. Будто ничего с ней и не было. Амен стоял у машины со шлангом в руке и смывал с кузова пену, вода стекала по капоту, дверям, по его предплечьям и шее, пропитывая майку так, что та липла к телу и только сильнее подчёркивала всё, на что мне сейчас лучше было не смотреть. Он заметил меня у входа почти сразу, поднял голову и провёл мокрой ладонью по волосам, смахивая со лба. Короткий кивок, взгляд вернулся к капоту. — Привет, — буднично бросил он, не отвлекаясь, — дай мне пять минут. И всё? Простое «привет», во время которого он даже не оторвал взгляда от жестянки, на которую смотрел две недели? Будто я приехала в сервис и разговариваю с мастером, а не с человеком, из-за которого у меня последние недели то сердце болит, то злость душит. — Не торопись, — сказала я, дублируя его ни к чему непричастное выражение лица, — я подожду. И, не дожидаясь ответа, прошла в бокс. Здесь почти ничего не изменилось. Все стояло на своих местах, только теперь — непривычно чисто. Инструменты разложены, коробки убраны, пол вымыт. Такое чувство, будто он специально вылизал станцию к моему приезду, но теперь делает вид, что это не имеет никакого значения. Я села на диван, закинула ногу на ногу и уставилась в телефон, изображая полнейшее безразличие. Амен домывал машину медленно и без суеты, будто никуда не торопился. Будто ему и правда было всё равно, стою я здесь, сижу, смотрю на него или нет. Он обходил машину кругом, проводил губкой по капоту, потом по крыше, потом наклонялся к колёсам, смывал пену, снова проходился ладонью по кузову. Всё это время я смотрела на то, как мышцы пляшут под его кожей, как на лбу собирается пот и мелкими непослушными каплями спускается вниз — к виску, щеке и подбородку, как мокрая майка липнет к спине и груди, подчёркивая безупречный рельеф, который я и без того слишком хорошо помнила на ощупь. Меня невыносимо тянет к нему, и вместе с этой тягой поднимается другая — злость. Потому что он выглядел… нормально? Не счастливым, но собранным, сконцентрированным на какой-то железке, словно за это время он уже успел переварить наше расставание, разложить его по полочкам, смириться и вернуться к привычной жизни. Так почему я жила среди коробок, почти не спала, пересматривала фотографии, плакала как идиотка и не понимала, как вообще дальше дышать, если из моего мира выдрали его. Этого упрямого, самодовольного, хамовитого и до ужаса невыносимого человека? Его беззаботный вид всполошил во мне всё то, что накопилось. Я отложила телефон и обратилась к нему, сохраняя лицо: — Смотрю, тебе прекрасно живётся без меня. Амен перекрыл воду, бросил губку в ведро и, не спеша, провёл ладонью по мокрой шее. — Интересный вывод. И как ты это поняла? — Например по тому, как ты намываешь мою машину. Даже не взглянул на меня ни разу. — И? — Что «и»? Тебе плевать. — Я не говорил, что мне плевать. — Тебе и говорить не нужно. Ты весь как одно большое «мне плевать». Стоишь тут, спокойно моешь мою машину и разговариваешь так, будто мы обсуждаем погоду, а не то, что между нами всё развалилось к чертям! — Не всё, Эва. Машину я всё-таки починил. Я уставилась на него в полном ошеломлении, даже не сдерживая злобного смешка. — Господи, какой же ты мудак. Я встала с дивана и закинула сумку на плечо, собираясь подождать снаружи. Он оттолкнулся от машины и медленно пошёл ко мне, сокращая расстояние, пока я сама не почувствовала, как у меня начинает сбиваться дыхание. — Эва, — сказал он, подойдя совсем близко, — ты приехала забрать машину. Я отдаю тебе машину. Ты хочешь скандала? — он склонил голову набок, не выражая ни единой эмоции, — Пока я вежливо в нём участвую, но предлагаю остановиться до того, как надеру тебе зад. — Да пошёл ты! Амен замер, издевательская невозмутимость медленно начала отступать, и что-то тяжёлое, раздраженное и злое скопилось в потемневших глазах. Я успела пожалеть, что сказала это вслух, хотела уйти, но в следующую секунду Амен взял меня за предплечье и шагнул вперёд вместе со мной. Шаг и ещё шаг, он прижал меня к стене, упёршись ладонями по обе стороны. — Давай подытожим, — начал он и сжал челюсти, не сводя с меня сосредоточенного взгляда, — уехала ты, пакет говна на меня тоже сбросила ты, а мудак — я? Он был так близко, что я чувствовала его дыхание на своих губах. Я ударила его ладонью в плечо от бессилия, он перехватил моё запястье и ухмыльнулся. — Отпусти, — прошептала я, — я буду кричать. — Замечательно… — ответил он, коснувшись носом моей скулы. Я стиснула зубы и дёрнулась, но Амен встал ещё ближе, навис, почти касаясь меня своим торсом, и от этого близкого, знакомого давления у меня внутри всё всколыхнулось. — Ты невыносим, — сказала я, чувствуя, как дрожь бежит по гортани. — Но ты всё ещё здесь. — Ты держишь меня. — Конечно. Взгляд Амена опустился к моим губам, я затаила дыхание и заёрзала, желая слиться со стеной прямо сейчас или поцеловать его. Одно или другое… Но Амен выбрал за меня и впечатался в губы, отпустил руки и обхватил лицо, целуя так яростно и жадно, что я потеряла контроль. Я ответила сразу, вцепилась в его плечи и притянула ближе, с почти щекочущим облегчением чувствуя вкус его губ и дыхание, передающееся изо рта в рот. Пальцы забрались под кофту, обхватили талию, и в следующую секунду я оказалась зажатой между стеной и его торсом. Возбужденный и взвинченный, Амен целовал меня и водил языком по губам, слизывая вздохи. Я выгибалась, чувствовала, как он упирается в меня и тёрлась в ответ, не в силах оттолкнуть и противостоять тому, что происходит между нами. Он оторвался от моих губ и боднул, призывая склонить голову. Водил языком по шее, прикусывал кожу и прижимался губами к горящим местам, оставляя влажные следы. — Я не могу без тебя, — прошептал он мне в ухо. — Я тоже… Я не знаю, что на меня нашло… Этот мусор, это всё… — Ш-ш-ш, потом извинишься. Он прошелся поцелуями по челюсти и вернулся к губам, они стали тягучими, медленными и испытующими, раскаляя меня до дрожи во всём теле. Я обхватила его торс сильнее, прижалась ближе и выгнулась, почти насаживаясь на него через одежду. Амен рыкнул мне в рот и отошел от стены, донёс до дивана, отпустил и, прежде чем я успела обхватить его плечи, развернул меня. — Или нет. Его рука коснулась спины, подтолкнула, я уперлась коленями в край дивана и облокотилась на спинку, чувствуя, как его тело прижимается сзади. Его большое, горячее тело, жаждущее примирения. Сил не было ждать. Я смотрела через плечо, как Холанд снимает облепившую торс майку, как длинные пальцы цепляют резинку и… Он ухмыльнулся и подобрался ближе, мучительно медленно принимаясь уже за мою одежду. Одна рука забралась по кофту, а другая скользила по бедру, поднимая юбку. Я заёрзала и выгнулась полумесяцем, прижимаясь к нему. Амен проводил между ягодиц, сжимая другой рукой мою шею. Тёрся, толкался через намокшее бельё, и я плавилась, тяжело дыша. — Как себя чувствуешь? — прошептал он, отодвигая пальцем резинку белья. — Ужасно. Просто… Ужасно. Амен коснулся головкой входа и скользнул между губ, медленно размазывая смазку. — А теперь? — Я убью тебя! — прошипела я, утыкаясь лбом в спинку дивана. — А захочешь? Он вёл головкой по промежности, кружил, издевался как мог и отстранялся, когда я хотела перехватить инициативу. Стало совсем невозможно, я заскулила в обивку в ожидании чувства наполненности и скольжения внутри, о котором вспоминала каждый день. Раздался шлепок, правая ягодица загорелась от его ладони, и он перевернул меня, вклиниваясь между ног. — Хочу смотреть на тебя. Амен направил себя и резко вошёл, не отрывая взгляда. Я всхлипнула, вцепилась в его предплечья, Амен смотрел и двигал тазом, закусывая нижнюю губу. Его вид будоражил, стирая границы между стыдом и удовольствием, которое я получала, когда мы смотрели друг на друга. Он разомкнул губы, ускоряясь во мне. Влажные шлепки заполнили станцию, стоны смешались, всхлипы. Амен выходил и входил до основания, придерживая меня за бёдра. Он менял угол и смотрел в глаза, когда мне удавалось сфокусироваться на его лице. Получалось смутно, тяжело и наверняка нелепо, но я и не думала контролировать эмоции, отдаваясь во власть его рук и желаний, скопившихся за время разлуки. Я мычала, стонала и выгибалась, он двигался резче и быстрее, иногда склоняясь к пересохшим губам, чтобы поцеловать. Его рука легла на низ живота, и чувство растяжения и наполненности стало ещё приятнее и ощутимее, дыхание стало рваным, мне не хватало воздуха. Амен видел всё, чувствовал, глядя на меня таким же невидящим взглядом, как и я на него. Он пропустил между губ слюну, собрал большим пальцем и коснулся клитора, размазал вокруг. Я выгнулась с резким вздохом, закрыв глаза. Кружил снаружи и скользил внутри, ускоряясь до тех пор, пока я не всхлипнула от удовольствия. Оргазм разбрёлся мелкой дрожью по ногам, Амен сжал мои бёдра сильнее, толкнулся ещё несколько раз и вышел, оставляя на животе мутные брызги. Лёг рядом со мной, полуживой и обессиленной, поцеловал в висок. Дыхание постепенно восстановилось, но взгляд оставался мутным, когда я пыталась сфокусироваться на чём-то мелком. Мы лежали так какое-то время, приходя в себя и поглядывая друг на друга. — Всё ещё не могу поверить, что сдалась так быстро, — шутливо проговорила я, поворачиваясь на бок. — Я знал, что ты расколешься, — усмехнулся он. — То есть? — Ты не смогла бы смириться с тем, что я тебя разлюбил. — Неужели? — возмутилась я, — Тогда можешь не обольщаться. Это был не примирительный секс. — Да? И что теперь? Будешь сторониться отношений со мной, но приезжать сюда, чтобы трахнуть меня? — Ты мерзкий, — скривилась я и тут же стукнула его по плечу. Он тихо рассмеялся, поймал мою ладонь и поцеловал костяшки, почти издевательски скользя губами по коже. — Да? Мне казалось, тебе нравится. Глаза защипало от дурацкой смеси злости, облегчения и любви, которую я уже не могла в себе сдерживать. Я фыркнула и снова пихнула Амена, он уткнулся лбом мне в висок и слегка боднул, проводя носом по щеке. — Не злись, мелкая. У нас вся жизнь впереди — выбери эмоцию попроще. — Я хотела сказать… — сказала я и запнулась, сглатывая образовавшийся ком в горле, — что ты не виноват. Ты сломал меня, но поставил на ноги, хотя не был обязан. Мог оставить меня на полпути, сдаться. Не сдался даже тогда, когда я сбросила на тебя пакет с мусором. — Мусор был неприятнее всего, — рассмеялся Амен, прижимая меня к себе. Мы всё ещё ничего не решили. И вряд ли были в состоянии понять, что делать дальше с безумием, которое у нас вместо нормальных отношений. Что делать двум влюблённым людям, ставшим жертвами обстоятельств? Но одно было известно наверняка: мы не сможем друг без друга. Больше не проживём ни дня.