Одиннадцать
28 февраля 2025 г., 21:08
Я иду по пустому коридору школы. Немного жутковато находиться здесь одному, но сегодня Томасу нужно остаться после занятий, на собрание по поводу экзаменов, выпускного и весенних каникул. Не могу поверить, что уже март.
Я мог бы пойти в художественный класс, но мне кажется неправильным находиться там после закрытия. Плюс, в прошлый раз, когда я так поступил, пришел уборщик. Уверяю, нет ничего более неловкого, чем просто сидеть, пока кто-то другой убирается, и при этом стараться изо всех сил не мешать.
Хотел бы я, чтобы Натан был здесь, он бы помог скоротать время. Я написал ему, но пока не получил ответа. Должно быть, Натан занимается или занят чем то другим. Сегодня у него был экзамен по алгебре, и мне хочется узнать, как он справился.
Он изо всех сил старался научить меня нескольким приемам с эссе, которое я должен сдать к концу недели, но я абсолютно безнадежен. Какие-то проблемы с передачей слов из моего мозга в компьютер. У меня просто не получается. И Чосер действительно скучный.
Мои мысли в миллионе миль отсюда, и я совсем не замечаю, куда иду, поэтому, когда дверь класса распахивается, я врезаюсь прямо в кого-то, из-за чего мы оба падаем на задницы. Сам виноват.
— О Боже, извините.
Повсюду разлетается бумага, и мы спешно собираем листы, а когда я поднимаю взгляд, то понимаю, что столкнулся с Маликой.
— Бен?
Она всё ещё стоит на коленях, пытаясь все подобрать.
— Извини.
Я подхватываю листовки, игнорируя вспышку боли в копчике. Несколько из них привлекают мое внимание. Они все разного дизайна, но ясно, для чего они предназначены.
— Весенний бал!
— Это я виновата, — говорит Малика. — Поторопилась.
Она перебирает листовки, раскладывая их стопками.
— Я должна была развесить их ещё на прошлой неделе, но мы только сейчас смогли их напечатать.
— Разве выпускной не через два месяца? — спрашиваю я. — Не слишком ли рано вы все планируете?
— Это традиция, — с энтузиазмом отвечает она. — Что, черт возьми, ты здесь делаешь так поздно?
— Жду Томаса.
Она поднимает бровь.
— Томаса?
— Мистер Уоллер. Он мой зять, и он подвозит меня домой.
Я тщательно подбираю слова.
— А что ты делаешь?
— Мне нужно развесить эти плакаты по школе.
Мы медленно поднимаемся, и Малика бросает на меня наигранно панический взгляд.
— Слушай, мне неловко просить тебя, но ты не мог бы мне помочь? Стефани надерет мне задницу, если они не будут расклеены к завтрашнему утру.
— Конечно. Что мне делать?
Я думаю, что все лучше, чем просто ходить по пустынным коридорам.
— Вот.
Малика протягивает мне огромный рулон скотча.
— Я держу, ты клей.
Она прикладывает одну из листовок к стене перед нами. Я быстро отрываю четыре кусочка и приклеиваю скотчем каждый уголок.
— Да ты профессионал.
— Семь лет учился на эксперта по разрыванию скотча. Рад, что занятия окупились.
Она смеётся, и мы продвигаемся дальше по коридору, чередуя плакаты из разных стопок.
— Так ты идешь на танцы? — спрашивает Малика, прикрепляя очередной плакат.
— Не планировал.
— Что? Почему нет?
— Танцы — это совсем не мое.
Я отрываю следующие кусочки ленты, оставляя их торчать на кончиках пальцев.
— Есть еще бейсбол.
— Спорт и танцы — это совсем не мое.
Малика хихикает, откидывая волосы с лица. В выходные она расплела косички и в понедельник пришла с длинными локонами.
— Я тебя не виню. Честно говоря, я бы тоже не пошла если бы могла.
— Ты не можешь не пойти?
— Все члены студенческого совета должны появляться на всех наших мероприятиях, иначе мы не получим зачетные часы.
— Это отстой.
— Ещё какой? Я пропускаю свои шоу, чтобы посмотреть, как какие-то качки бьют по мячам большой палкой!
Затем она останавливается.
— Хотя, задницы бейсболистов в трико не так уж и плохи.
Я не отвечаю, но определенно не стал бы с ней спорить об этом.
— Малика?
Знакомый голос разносится эхом по коридору. Натан, конечно.
— И Бен!
Он улыбается, увидев меня.
— Что ты здесь делаешь?
— Он занят.
Малика готовит следующий плакат.
— Томасу пришлось остаться после уроков на какую-то встречу, — говорю я.
— О.
Улыбка Натана затухает.
— Так почему ты помогаешь Мел? — спрашивает он.
— Потому что он отзывчивый человек и помогает, если его просят, в отличие от тебя.
Малика отрывает кусок ленты с моего пальца и приклеивает листовку ко лбу Натана.
— Мне нужно было помочь раскрасить декорации! — протестует Натан, срывая бумагу с лица.
Видимо, он недооценил липкость ленты, потому что в следующее мгновение он собирается пополам, шипя и потирая покрасневшее место на лбу.
— Попробуй отказать Стефани! — цедит он сквозь стиснутые зубы.
— Ну конечно.
Малика скрещивает руки на груди.
— Что ты вообще здесь делаешь? Ты же рисуешь, помнишь?
— Мистер Мэдисон сказал, что у тебя есть запасной ключ от художественного класса. Миссис Лю должна была принести нам еще
краски, но, кажется, она заперла в ее кабинете.
Малика смотрит на него в упор.
— У меня нет ключа.
— Да ты шутишь.
Она качает головой.
— Нет.
— Но нам нужна краска, а ключа больше ни у кого нет.
Натан потирает затылок.
— Стефани на грани срыва.
— Эта Стефани, похоже, та еще командирша, — добавляю я.
— Честно говоря, я удивлен, что она еще не потребовала, чтобы мы называли ее «Ваше Высочество», — говорит Натан.
–– Просто сходи и возьми ключ у миссис Лю.
Малика держит еще один плакат, и я приклеиваю углы липкой лентой.
— Она на совещании.
Натан нервно потирает лицо руками и по коридору разносится страдальческий стон Малики.
— Что же нам тогда делать? У нас больше не будет времени на этой неделе.
— У меня есть ключ, — говорю я.
Они оба смотрят на меня, как будто у меня выросла дополнительная голова.
— Зачем тебе ключ? — спрашивает Натан.
— Миссис Лю дала мне его, чтобы я мог заниматься в художественном классе во время обеда.
— Отлично.
Малика смотрит на Натана.
— Возьми ключ у Бена и принеси краску.
— Конечно.
Я достаю связку ключей из рюкзака.
— Но я иду с тобой.
— Отлично.
— Ты меня не бросишь!
Малика смотрит на меня, открыв рот.
— Бен!
— Я вернусь, обещаю.
— Не доверяешь мне?
Натан берет меня за руку и ведет по коридору.
— Не собираюсь рисковать.
Сомневаюсь, что миссис Лю рассердится на меня, ведь это же Натан, но никогда не знаешь наверняка. И я не хочу потерять ее доверие.
Мы идём к зданию искусств, дважды проверяя каждую из дверей, прежде чем отпереть. Я заглядываю через маленькое окошко, и, конечно же, вижу четыре огромные банки краски на стойке. Отпираю дверь и вхожу первым, подхватываю две банки краски, протягивая другие две Натану.
— Пошли, мне нужно помочь закончить Мел.
— Которая из них твоя? — спрашивает Натан.
Мне требуется мгновение, чтобы понять, что он говорит о картинах, которые миссис Лю развесила на стенах.
Думаю сказать ему, что у нас нет времени, но мне вдруг становится неловко, потому что он постоянно поддерживает меня в плане творчества. Но раньше он видел только мои рисунки. И ни разу не видел моих картин, по крайней мере, не в живую.
— Вот эта.
Я указываю на картину капельной росписью.
— И эта.
Та, что с кардиналом, висит на другой стороне комнаты.
— Ох, — ахает Натан, подходя прямо к «капельной» картине. — Хм…
— Что? — спрашиваю я.
На кратчайшее мгновение я мечтаю уметь читать мысли. Пусть это потянуло бы за собой целый ворох других проблем, но прямо сейчас я действительно хотел бы знать, о чем думает Натан.
— Просто… неожиданно.
— Неожиданно?
Натан все еще выглядит ошарашенным.
— И эта?
Он пересекает комнату за несколько шагов, уставившись на картину с кардиналом. Часть меня хочет спрятать ее, потому что я действительно не думаю, что она может сравнится с картиной в капельном стиле.
— Да. Как тебе?
Я волнуюсь, спрашивая его об этом. Ему нравились мои рисунки раньше, но я никогда не видел, чтобы он так реагировал.
— Они великолепны! — говорит он, но что-то в том, как он это говорит, кажется ненатановским.
— Они в общем-то неплохие, — говорю я. — Наверное, мне стоит немного доработать.
— Ok. — усмехается он. — Ладно, только не забывай обо мне, когда твои картины будут висеть в Лувре или где-то еще.
Я смеюсь немного громче, чем хотел.
— Думаешь, это то, что меня ждет?
— Никогда не говори никогда, Де Бекер. Натан поворачивается ко мне, но его взгляд всё-равно продолжает метаться между моими картинами.
— Так, ладно. Мел убьет нас обоих.
— Ты идешь на игру? — спрашивает Натан.
— Забавно, Мел спросила меня о том же.
— И?
Я пожимаю плечами.
— Бейсбол и танцы? Это совсем не мое.
— Знаешь, выпускной через несколько месяцев.
Его слова звучат, как гром среди ясного неба.
— О, правда?
Это трудно упустить. Студенческий совет уже подстерегает людей в кафетерии, чтобы заставить проголосовать за тему.
— Вы когда-нибудь отдыхаете? — спрашиваю я.
Я не говорю, что два бала за три месяца кажутся перебором, но…
— Традиция есть традиция, — говорит Натан.
— Это все, на что годен студенческий совет? — дразню я его. — Планировать танцы?
— Эй! — он звучит сердитым, но его ухмылка выдает его. — Мы планируем и другие мероприятия. Например, проводили распродажу выпечки в октябре прошлого года.
— А танцы были?
— Нет, — говорит Натан, звуча совершенно неубедительно. — Технически.
— Как вы умудрились устроить танцы даже на распродаже выпечки?
— Стефани удалось найти способ. Так ты идешь?
— На? — спрашиваю я, прекрасно понимая, что он имеет в виду.
— На бал.
— Не думаю.
— Правда?
Его улыбка гаснет. Он действительно разочарован?
— Танцы, — напоминаю я. — В прошлом году я тоже не ходил.
Мы идем через всю школу к спортзалу, где суетиться куча моих одноклассников, изо всех сил старающихся выполнять приказы девушки, стоящей в центре с мегафоном.
— Полагаю, это Стефани? — говорю я себе под нос.
— Натан! Ну наконец-то!
Она бежит к нам, прежде чем Натан успевает ответить.
— Это краска?
— Ну, Стеф, это точно не шоколадный пудинг.
— Забавно, — говорит она серьезно. — Ладно, вы двое идите приступайте к покраске сценических элементов, они нам нужны в первую очередь.
— О, я не в… — начинаю говорить я, но она отмахивается от меня рукой.
— Не важно. Назначаю тебя почетным членом студенческого совета. Мы дадим тебе освобождения, если они тебе
нужны. А теперь за работу.
Стефани указывает на большие деревянные панели, сложенные на сцене.
— Сейчас же! — кричит она в свой мегафон, когда мы не бежим немедленно на сцену, из-за чего я чуть не роняю банку на пол спортзала.
— Извини, она бывает немного…
Натан тщательно обдумывает свои слова.
— Жёсткой — самое приятное слово, которое приходит на ум.
— Малика меня убьет.
Я поднимаюсь по короткой лестнице на сцену.
— Она простит тебя, когда она узнает, что это Стефани заставила тебя.
— Почему вам так срочно нужно сделать все на этой неделе?
Я достаю отвертку из ящика с инструментами на сцене и открываю банку с краской. Затем, берусь перемешивать ее деревянной палочкой.
— Мы отстали сильнее, чем думали, и теперь нагоняем.
Натан оглядывает доски перед нами.
— По крайней мере, эти декорации нам не понадобятся до пятницы.
— Ты будешь наряжаться до конца недели? Я стираю потеки краски с края банки и медленно выливаю ее в поддон.
Тема сегодняшнего дня была простой: гордость школы. И куда бы я ни посмотрел, везде были люди, одетые в королевский синий и золотой. Свитер Натана не королевский, а лазурный с золотой отделкой по нижнему краю. Но вряд-ли наряд не засчитают из-за неправильного оттенка.
— Да, а где твой синий и золотой, а, дружище? — спрашивает он.
— Его нет, — говорю я.
Наверное мне стоило приготовить костюм. Чувствую, дополнительные баллы по английскому мне бы пригодились.
— Не хочешь наряжаться? Безвкусный четверг обещает быть веселым.
— Безвкусный четверг? — смотрю я на него.
— Нужно будет одеться в твою свою самую безвкусную одежду!
— Обалдеть! — пытаюсь я подражать его энтузиазму.
— Где твой школьный дух?
Натан открывает крышку своей банки.
— Да его вообще нет.
Я окунаю кисть в темно-синюю краску.
— Нужно просто все это раскрасить? — спрашиваю я.
— Да, сверху вниз, а потом нарисовать золотые звезды.
— Весело.
Я позволяю кисти скользить по дереву.
— Ну и как прошла контрольная?
Он усмехается.
— Которая?
— У тебя их было две?
— Ага.
— Ох, нихрена себе, — говорю я. — Как прошла контрольная по алгебре?
Стефани снова что-то кричит в свой мегафон. К счастью, не нам, но этого достаточно, чтобы заставить нас обоих подпрыгнуть. Натан просто закатывает глаза и качает головой. Его улыбка выдает его.
— Сдал. По крайней мере, я думаю, что сдал.
— Отлично, — говорю я.
— Тест оказался проще, чем я думал. И я трижды все перепроверил!
— Я же говорил, что ты справишься.
— Мальчики! Вы там рисуете? — снова эхом раздается голос Стефани.
— Да, да. — отмахивается от нее Натан.
— Прекрати флиртовать и рисуй! — кричит она.
Чувствую, как вспыхивает лицо, и отворачиваюсь обратно к декорации, сосредотачиваясь на движении кисти. Оказывается, я уже пропустил несколько мест.
— Это здорово, твой тест, имею ввиду, — говорю я.
— Я твой должник, Де Бекер.
— О, ты не… правда… — запинаюсь я.
— Давай, позволь мне угостить тебя. Сходим куда-нибудь в эти выходные?
— У меня уже есть планы, извини.
Ханна говорила, что хочет прогуляться по магазинам. Я на самом деле не собирался идти с ней, но это может быть весело.
— Подумай, потому что я твой должник. Большой.
— Ладно, — говорю я и пытаюсь вновь сосредоточиться на картине, но каждые несколько секунд мой взгляд будто сам собой направляется в сторону, и он там, прямо на периферии моего зрения. Я не хочу улыбаться, но не могу сдержаться. И когда он ловит мой взгляд, Натан поднимает глаза и тоже улыбается.
***
— Ну и как прошла твоя неделя? — это первое, о чем спрашивает меня доктор Тейлор, когда я сажусь в ее кабинете. Я сжимал и разжимал кулаки всю дорогу сюда и все еще могу сосчитать восемь отметин в форме полумесяцев на обеих моих ладонях. Ходить на сеансы все легче от раза к разу, но мне все еще становится нехорошо, когда я вспоминаю, что у меня скоро визит. — Бен? Я наконец поднимаю глаза, теряясь в зигзагообразном узоре черно-белой блузки доктора Тейлор. — Да? Извините, все было в порядке. — Что-то интересное произошло? — Не то чтобы. Были тематические дни и митинг поддержки, на который обязали пойти всех. — Была Неделя Духа в школе. — О, это весело. А в Норт Уэйк проводят дни нарядов? — Да, но я на самом деле не принимал участия. Не мое это. — Понятно. А мой класс раньше выкладывался на все сто ради этого. Доктор Тейлор усмехается. — Сама никогда не понимала, в чем притягательность, но, похоже, всем было весело. — Хм. Я правда не знаю, что на это ответить. — Как дела с Ханной и Томасом? Я пожимаю плечами. — Отлично. Мне не на что жаловаться. — У них получается лучше с местоимениями? Я киваю. Не могу вспомнить, когда в последний раз мне приходилось поправлять кого-то из них. — Я хотела спросить тебя, — она скрещивает ноги, — что ты чувствовал, когда Ханна ушла? Я правда не хочу об этом говорить. Может проигнорировать её вопрос? Мне известен ответ. Я знал его десять лет, но теперь чувствую вину за это. Действительно ли я имею право злиться на нее, все еще злиться за то, что она ушла? После всего, что она для меня сделала? — Я… — Бен? Доктор Тейлор смотрит на меня. — Я действительно был зла на нее, — говорю я. — За то, что она бросила тебя? Я не могу отделаться от ощущения, что каким-то образом Ханна узнает. Будто в моей одежде спрятан жучок или что-то в этом роде, и Ханна слышит каждое мое слово со своего места в приёмной. В нескольких футах от меня. — Это то, что она сделала, да? — Ну… — — Ты так это чувствовал? — Может, вы спросите Ханну об этом? Мне не хочется, чтобы это прозвучало так грубо, но я действительно не готов об этом говорить. — Бен, я могу обещать тебе, что не обсуждаю с ней ничего из того, что происходит в этой комнате. — Извините. Я снова впиваюсь ногтями в ладони, стараясь пристроить их в те же самые лунки. — Я… я понимаю, почему она это сделала, — говорю я, чувствуя, как на меня накатывает чувство вины. — И я понимаю, что она действительно не могла забрать меня с собой. Но все равно больно, понимаете? — Конечно. Доктор Тейлор что-то записывает. — Возможно, неразумно, чтобы студентка колледжа брала на себя ответственность за усыновление младшего брата или сестры, но это не умаляет причиненную боль. Что ты чувствуешь к ней сейчас? — Она старается. Я смотрю на свои руки. — И разве это имеет значение? — Это имеет значение для тебя? Я киваю. — Можешь рассказать мне о каком-нибудь хорошем моменте, который ты разделил с родителями? — Зачем? — спрашиваю я. — Ну, большая часть наших бесед о них была сосредоточена на негативе, не без причины, конечно. Но наверняка у вас были и хорошие моменты? — В некотором роде, да. Я потираю ладони о колени. Конечно, у нас были хорошие моменты. Их было много на самом деле. Моменты, когда я мог забыть, насколько плохими они бывали. Мы могли смеяться над чем-то по телевизору, или шутить друг с другом, прогуливаться, просто наслаждаясь обществом друг друга. Времена, когда я действительно думал, что они любят меня таким, какой я есть. — Расскажи мне о хорошем моменте, который у вас был, — говорит она. — Не обязательно что-то масштабное, просто что-то приятное, что осталось в твоей памяти. Доктор Тейлор улыбается. — Ну, это не просто одно конкретное воспоминание, — говорю я. — Но моя мама работает в больнице, и часто в летние каникулы мне приходилось ездить с ней на работу. Думаю, она не доверяла Ханне присматривать за мной. — Боялась влияния Ханны, я полагаю. Я выдавливаю смешок. — Вероятно. Но мама позволяла мне помогать. В основном она занималась бумажной работой, так-что она учила меня тому, куда что раскладывать и как следить за порядком в документах. Я чувствую, как на губах появляется улыбка. — Она даже позволяла мне уничтожать бумаги. Это была моя любимая часть. А затем все будто обрывается, и на долю секунды я чувствую онемение. — Бен? Доктор Тейлор смотрит на меня. — Ничего. Кроме того, что я чувствую сбившиеся сердцебиение. Пятничные вечера, когда мы вместе выходили поужинать. Папа, смотрящий свои ужасно старые вестерны слишком громко или забывающий, о чем говорил, на середине предложения; и мы с мамой, смеющиеся над этим. Дни, когда мама и я работали в ее саду, возвращаясь домой обгоревшими на солнце. Целые дни, которые мы проводили вдвоем с мамой; она что-то покупала, а я ходил за ней по пятам, отпуская шутки. — Извините, — говорю я, вытирая глаза. — Все в порядке. Доктор Тейлор пододвигает коробку с салфетками, но я не беру. Я не должен плакать, не из-за этого. — Хочешь поговорить об этом? — спрашивает она. — Нет. — Это нормально — скучать по ним, Бен. Они ведь твои родители. — Просто… после того, что они сделали. Когда я думал, что могу доверять им. — Я думал… я думал, что быть их ребенком должно быть достаточно для них. — Я знаю, я знаю. Но ты прожил с ними восемнадцать лет, они тебя вырастили, и, казалось, они тебя любили. Затем доктор Тейлор наклоняется вперед. — Ты их любил, Бен? Я хочу сказать доктору Тейлор «нет», и я хочу иметь смелость сказать это с уверенностью. Я не люблю их, не люблю. Не после того, что они сделали. Но они мои родители. Я должен любить их, несмотря ни на что, верно? — Как ты думаешь, они скучают по тебе? Я понятия не имею. — Скучают? Вообще-то, они выгнали меня. — Это не значит, что они не могут скучать по тебе. Если это действительно были они у дома Ханны той ночью… Доктор Тейлор не заканчивает предложение, но это первый раз, когда она поднимает эту тему с тех пор, как я рассказал ей. — Ты хорошо себя чувствуешь, Бен? Физически? — У меня плохо со сном. Сегодня утром я проснулся около двух тридцати, а накануне — около трех. Теперь мне становится все труднее держать глаза открытыми в течение дня. Я даже думал о том, чтобы притвориться больным и попытаться поспать днем. — Приближается конец учебного года. Довольно напряженное время. — Да. — Ты пробовал какие-нибудь безрецептурные снотворные? — Я принял как-то NyQuil, но у него очень короткий промежуток действия. Это единственное, что было в аптечке Ханны и Томаса. Кроме того, эта штука на вкус как задница, и я не хочу испытывать это ежедневно. — И не очень приятный вкус. Она усмехается. — Ты впервые испытываешь что-то подобное? — Вроде как. Когда в прошлом году были экзамены друг за другом, я тоже плохо спал. Я потираю затылок. Мои волосы отросли, стали длиннее, чем папа когда-либо позволял мне отращивать. — Обычно я просто смотрю телевизор или рисую, пока не наступает время собираться. — Хочешь попробовать лекарства? — спрашивает она. — Вы можете их выписать? Доктор Тейлор кивает. — Я не знаю. Я серьёзно не задумывался об этом. Мне лично эта идея не очень нравится. — Ну, если у тебя действительно проблемы со сном, то, может быть, нам стоит рассмотреть этот вариант. — Вы знаете, почему это происходит? — спрашиваю я. — У меня есть предположение, да. — И? Боже, зачем я вообще об этом спрашиваю? Она медленно выдыхает и, кажется, сомневается, отвечать ли мне. — Кажется, ты имеешь дело с депрессией, но думаю, что самой большой проблемой является тревога. — Ох. — И это совершенно нормально. Многие переживают тревогу, Бен, просто… Я заканчиваю за нее. — Не каждый знает, как с ней справиться? — Иногда это слишком тяжело. Ты все еще растешь, все еще учишься жить, и этот дополнительный слой проблем… Людям твоего возраста часто приходится сталкиваться с такими вещами. И твоя ситуация определенно не помогает этому. Я не знаю, что ответить, поэтому выпаливаю первое, что приходит мне в голову. — Это страшно, доктор Тейлор. — Я знаю, Бен. Я знаю. Она вздыхает. — Но лекарства могут быть выходом, который стоит изучить, не думаешь? — Вы верите, что это поможет? — спрашиваю я. — Я действительно верю. Для пациентов, страдающих депрессией и тревогой, лекарства могут быть находкой. Мы можем попробовать и посмотреть, как они сработают. Я киваю в ответ на ее слова. — Хорошо, мы можем попробовать.
