Пусть у тебя всё будет хорошо

— Готов к школе? — первое, что спрашивает Мириам, когда я принимаю их звонок по FaceTime. — Неееет, — стону я. — Да ладно, осталось всего два месяца. — Два с половиной, — поправляю я. Они смеются. — Итак, мы с Шоной снова встречались. — Шона? Я ломаю голову, пытаясь вспомнить, кто это. — Девушка, с которой мне нравится целоваться и держаться за руки? Фиолетовые волосы. И она похожа на ту, кто превратит тебя в лягушку, если ты ее обидишь. Господи, как я мог забыть? — Точно, извини. — С тобой все в порядке? Они наклоняются ближе к камере. — Ты сегодня сам не свой. — Просто много мыслей. — Поговори со своей мамочкой! Они хихикают. — Доктор Хайдари в студии. — Это парень. — Опять? Что творится! Другой парень или тот же? — Тот же. Следующие слова срываются, прежде чем я понимаю, что говорю. — Мириам, как сделать, чтобы кто-то влюбился в тебя? Они визжат, и мне приходится убавить звук, прежде чем Ханна или Томас заинтересуются, что происходит. — Извини, я просто ждала этого события целую вечность. Они делают вид, что вытирают слезу. — Как он ведет себя с тобой? — Точно так же, как и со всеми остальными, в общем-то. — Я так понимаю, ты не можешь понять, действительно ли он просто дружелюбен или заигрывает с тобой? — В общем-то, да. Я вздыхаю. — Я даже не знаю, квир ли он. И как он отнесется к моей небинарности. — Хоть бы он был хотя бы би. Мириам даже скрещивают пальцы. Не могу не рассмеяться. — Так, значит, ты влюблен? — В том и дело. Я не знаю, влюблен я или он мне только нравится? — А ты когда-нибудь влюблялся, Бен? — Не особо. Ну, вообще, есть актеры, например, которых я нахожу красивыми, но никого, кто бы меня действительно привлекал, — говорю я. — Даже Крис Эванс? — спрашивают они. — Он слишком красив, это не считается. — Ты прав. Что ты чувствуешь рядом с Натаном? Это что-то странное. Честно говоря, я никогда раньше не чувствовала ничего подобного рядом с кем-то. — Он заставляет меня нервничать, но не в плохом смысле. Звучит странно, когда я говорю это вслух, но именно так оно и есть. — Будто в твоём животе творится что-то непонятное, и ты чувствуешь, что тебя сейчас стошнит, но этого не происходит? — Отвратительно, но точно, — говорю я, потому что так и есть. Это правда. — Да ты влюблен, мой друг. По уши. — О. Странно просить своего лучшего друга подтвердить это для меня? Странно. Но, по крайней мере, теперь я знаю наверняка, что влюблен в Натана Аллана. — Он что-нибудь говорил о своей сексуальной ориентации или о чем-то подобном? — Нет. — Он ведь не знает, что ты небинарный, да? — Я не рассказывал ему. Не думаю, что смогу. — О, Бенджи, — горестно вздыхают они. — Все в порядке, я привыкаю к ​​этому. — Тебе не стоит этого делать. Он сказал что-то нехорошее, из-за чего ты боишься признаться? — спрашивают они. — Нет, ничего. — Просто не хочешь? — Я волнуюсь. Он не похож на человека, который выдаст меня или станет презирать. Но что, если это не так? Не могу представить, что Натан может оказаться таким человеком. Но как только я произнесу эти слова, их будет уже не вернуть назад. Мне больше некуда перевестись, некуда бежать. Следующие несколько месяцев я проведу изгоем. — О, Бен… Может, стоит прощупать почву? Например, поговорить о сексуальности или идентичности? — Да, это же совершенно естественно и не вызовет никаких подозрений. — Хотелось бы мне знать, чем тебе помочь. Мне жаль. — Может, я его забуду, — говорю я. Какой смысл на что-то надеяться? Мне это не поможет. Ему не поможет. Он заслуживает кого-то менее проблемного. — Он, вероятно, все равно уедет в колледж. А я останусь здесь. — Отношения в старшей школе редко продолжаются после выпуска. — Все равно, — говорю я, когда мой телефон начинает вибрировать на тумбочке. Заговори о дьяволе, и он напишет тебе. Может, я просто слишком много говорил о нем, и его интуиция сработала? Натан: Эй, ты занят в эти выходные? — Это он, — говорю я Мириам. Мы почти не разговаривали с той ночи на крыше. Натан сообщил, что его родители в последнюю минуту решили навестить его бабушку в Мэгги-Вэлли. Кроме этого, было лишь несколько сообщений тут и там, но ни одного разговора, длившегося больше пары минут. Я: Не очень, вроде. А что? Я: Ты вернулся? — Что он пишет? — спрашивает Мириам. — Он спрашивает про выходные. — Ооо, я пожалуй оставлю вас наедине. Меня все равно уже вырубает. Я посылаю воздушный поцелуй в камеру. — Спокойной ночи. Мириам посылает поцелуй в ответ. — Тебе тоже, детка. Я закрываю ноутбук, оставляя его в сторону. Натан: Да, вернулся сегодня утром, хотел узнать, не хочешь ли ты встретиться? Я: О, эм, конечно. Натан: В субботу в городе будет кое-что классное, хочешь посмотреть? Я: Что будет? Натан: Это сюрприз ;) Натан: Если ты скажешь «да», конечно. Я: Хорошо… Натан: Отлично! Натан: Я заеду около пяти. Начало только в шесть тридцать, но нам нужно приехать пораньше. Я: Ладно. Натан: Постараюсь не опоздать. Я: Ok … как дела у твоей бабушки? Я откидываюсь на кровати и беру свой блокнот, нужно чем то заняться, чтобы прочистить мысли. Пролистываю страницы с эскизами. Ближе к концу — незаконченный набросок Натана, изображенного лежащим на кровати. Это заставляет меня вспомнить его портрет в школе. Если я соглашусь на художественную выставку, захочет ли миссис Лю выставить эту картину? Ей, похоже, она очень понравилась. Не знаю, что и думать о том, что мои одноклассники ее увидят. Это кажется слишком личным. Натан: Было круто, хотя и немного скучно. У нее нет Wi-Fi, а мобильный интернет там отстой. По сути, единственный раз, когда я смог написать тебе, был, когда мы пошли в Walmart. О. Так он меня не игнорировал. Я: Это отстой, я почти потерян без Wi-Fi Натан: То же самое!!!!!!!! Натан: Так что, увидимся завтра? Я: Конечно Натан: Отлично, спокойной ночи, Бенджамин Я: Спокойной ночи, Натаниэль

***

Чем больше я думаю о том, что надеть сегодня вечером, тем больше волнуюсь. Натан все еще не говорит мне точно, что это будет, только то, что это в Пуллен-парке. И он запретил мне заглядывать на сайт парка в поиске мероприятий. Я не совсем понимаю, почему он уверен, что я сдержу слово, но я держу. Почему я вообще так нервничаю? Я не должен. Это ведь не свидание. Мы просто друзья. Друзья, которые тусуются друг с другом и все. Я смотрю на свои руки, теперь мои ногти чистые. — Эй, тебе нужны деньги сегодня вечером? Ханна стучит в мою дверь, пока я осматриваю себя в зеркало. Я уже трижды меняла рубашку, наконец, остановившись на одной из тех, что мы купили с Ханной. Не на той, с цветочным узором. Я все еще считаю, что она подойдёт для более особого случая. Может быть, для художественной выставки, если я решу пойти. — Я правда не знаю. — Ладно, вот сорок на всякий случай. Она протягивает мне две сложенные двадцатидолларовые купюры. — Если только это не очередная вечеринка, о которой ты мне врешь. Мгновение я подумываю отказаться, но если то, куда Натан ведет меня сегодня вечером, требует какой-то платы за вход, без денег мне не повезет. — Спасибо. Я беру наличные и кладу их в кошелек. — И это не вечеринка, честно. — Хорошо. Во сколько он приедет? Я проверяю свой телефон. — Пять минут назад. Черт, я уже опаздываю. Я бегу в ванную, чтобы стащить немного одеколона Томаса. Даже останавливаюсь перед зеркалом, чтобы поправить волосы, но с этим все сложно. Может, стоит попросить Ханну подстричь меня, но, вообще то, мне даже нравится так. Перед тем как выйти из ванной, я принимаю вторую дозу ксанакса за день и записываю дату и время в блокноте, который мне дала доктор Тейлор. После того, как я трижды все проверяю: телефон, ключи и кошелек, я машу на прощание Ханне и Томасу. Они смотрят какое-то реалити-шоу и едят еду на вынос в гостиной. — Береги себя, детка. Томас машет мне рукой. — Ничего не обещаю, — кричу я из двери. — Буду позже. — Не позже полуночи, пожалуйста! — окликает меня Ханна. Натан как раз подъезжает к дому, когда я закрываю за собой дверь. — Извини, опоздал немного, мама не отпустила бы меня, пока я не выгуляю собаку, — говорит он, когда я пристегиваю ремень безопасности. — Все в порядке. Так что, все еще никаких намеков на то, куда мы направляемся? — А-а. Он качает пальцем. — Это сюрприз, но я скажу тебе, что это касается одного из величайших фильмов всех времен. — Это все еще звучит слегка зловеще. Я наблюдаю, как он включает заднюю передачу и выезжает с подъездной дорожки. — Парк и кино, да? Натан смотрит на меня, ухмыляясь, как всегда.

***

Пуллен-парк действительно огромен. Я никогда раньше не бывал в подобных. Даже в детстве. Однажды я увидел иголку на детской игровой площадке и рассказал маме. Мы больше никогда не ходили в этот парк или в любой другой. Не могу сказать, что виню ее после того, как она объяснила, что могло бы случиться, если бы я ее поднял. — Так что мы здесь делаем? Мы идём пешком. Видимо, поблизости от места проведения этого мероприятия нет парковки, поэтому нам пришлось оставить машину на противоположной стороне. Значит, что придется много ходить. — Слышал когда-нибудь о малоизвестном фильме под названием «Звездные войны»? — Нет. Расскажешь поподробнее? Я бросаю на него косой взгляд, и он просто начинает качать головой. — Это не объясняет, почему мы в парке. И почему ты таскаешь с собой эту корзину. — Это кинотеатр под открытым небом. Город делает это примерно два раза в месяц. Они устанавливают сцену и проецируют фильм на экран, чтобы все могли его посмотреть. — О, а почему мы здесь так рано? — Чтобы занять хорошие места. Он похлопывает по корзине в руках. Клянусь, что это самая стереотипная плетеная корзина, которую я когда-либо видел. — Эти штуки всегда немного суматошные. Если не прийти сюда рано, то можно застрять в передней секции. Не весело. — Значит, мы будем сидеть здесь час и ждать? — Они включают музыку, — протестует Натан. — Кроме того. Он машет корзиной в мою сторону. — У нас пиканик. — Пик-ан-ник? Я пытаюсь вырвать ее, но он отстраняется в последнюю секунду. — Моя шутка про Титаник устарела, да? Наконец мы достигаем огромных ворот, ведущих прямо на концертную арену, которая представляет собой не более, чем холм со сценой. В передней части есть бетонные секции для стульев, а все остальное — это просто большая поляна. — Ух ты, — говорю я. — Это как в театре. Лучшие места в средней секции. Натан указывает на скопление людей. Там уже наверное около тридцати человек. — Видишь, большинство хотят занять места впереди или в самом конце, но тогда они не получат этот четкий звук. — Четкий звук? Я стараюсь не хихикать. — Сколько тебе заплатить, чтобы ты больше никогда не говорил «четкий»? — Очень смешно. Его рот расплывается в широкой улыбке. — Это хорошее место. Натан тянется к корзине и достает огромное покрывало, позволяя легкому ветерку подхватить и расправить его, прежде чем положить на траву. — Вот. Садись, мой принц. — Принц? Мне кажется, я сжимаюсь. Он не знает, не может знать. Не стоит делать из этого большое событие. Он хватает корзину и опускается на колени. — Что плохого в том, чтобы быть принцем? — Ничего. Я пытаюсь избавиться от этого странного чувства. — Ничего. Так что там у тебя? — Я купил несколько сэндвичей. Не был уверен, что тебе нравится. Натан открывает корзину и начинает все раскладывать. — Есть ветчина и сыр, индейка с салатом и беконом. А на случай, если ты вегетарианец, есть вегетарианский. И без сыра, так что тоже веганский! Я выбираю ветчину и сыр. — Классический — самое то. Натан берёт с индейкой. — Чем займёмся, пока ждем? — Перекусим, поболтаем немного. Со стороны сцены доносится музыка, отдаваясь эхом по всей поляне. — Звучит весело. Я разворачиваю сэндвич и откусываю. — Итак… Я сглатываю. — Итак… — повторяет он, покачиваясь взад-вперед. — О чем хочешь поговорить? — спрашиваю я. Он снова откусывает свой сэндвич. — Ну, как бы мне ни хотелось непринужденно поболтать с тобой, думаю, что нам нужно серьёзно поговорить. — Что? Лихорадочно перебираю тысячи возможных вариантов. Он догадался каким-то образом? Или, может, той ночью у Стефани я действительно напугал его, и теперь он хочет знать, что со мной не так? Может, он больше не хочет дружить? Нет, это глупо. Зачем бы он тогда пригласил меня сюда, да ещё и приготовил ужин? Натан ухмыляется от уха до уха. — Я думаю, нам стоит узнать друг друга получше. — О. Эм… Ладно? — Да ладно, мы знакомы уже почти три месяца, а я знаю о тебе лишь пару вещей. И он начинает считать. — Тебе нравится рисовать, твоя фамилия Де Бекер, ты живешь с сестрой, ты немного странный, но мне это в тебе нравится. — Не так уж и мало, — спорю я. — Чувак, да ладно. Он берет вегетарианский сэндвич. — Я даже не знал, вегетарианец ты или нет. — Ну ладно, — фыркаю я. — Так что ты хочешь узнать? Он откидывается на одеяло, скрестив руки за головой. — Подожди, надо придумать что-нибудь интересное. На мгновение он задумывается. — Ладно, какой твой любимый цвет? — Мне нравится зеленый и фи… — А-а. Я сказал любимый, а не тот, который тебе просто нравится. — Ты будешь надо мной смеяться. Я кладу свой сэндвич на одеяло, внезапно потеряв аппетит. — Обещаю, что не буду смеяться. Клянусь. Он вытягивает мизинец, и я обнимаю его своим. — Розовый. Мой любимый — розовый. — Розовый — нормальный цвет. С чего бы мне смеяться? Я пожимаю плечами. Потому что розовый — «девчачий»? Потому что по какой-то причине даже цветам присвоили гендер? Потому что я должен быть мальчиком, а мальчикам не положено любить розовый? –Есть какой-то определенный оттенок розового, который тебе нравится? — Я думал, сейчас моя очередь? Это заставляет Натана рассмеяться, и я впервые замечаю, как вибрирует его голос при этом, как движется его грудь, как его рот каким-то образом становится шире, хотя, казалось бы, это невозможно. — Туше, Де Бекер. Ну, давай свои вопрос. — Ты сказал, что переехал, когда был маленьким. Мне хочется кое-что у него спросить, но это больше, чем один вопрос. — Правда, но это не вопрос. — Тебе здесь нравится? — Здесь здорово. У меня появилось много новых друзей, но иногда я скучаю по старым. У меня не было выбора. Он пытается отшутиться. — Маме предложили хорошую работу, мы не могли ее упустить. — О, это отстой. Он кажется немного подавленным, когда говорит об этом. — Что насчет тебя? Тебе здесь нравится? Я рассеянно тереблю траву. — Здесь хорошо, — говорю я, на самом деле не зная, что еще сказать. — К этому нужно привыкнуть. Голдсборо — маленький город. Здесь почти все знают друг друга, а если хорошенько порыться в генеалогическом древе, то можно обнаружить родство почти с любым жителем. — Фу, — усмехается Натан. — Ненавижу деревню. — Тишина, — добавляю я. — Иногда немного шума не так уж и плохо. Натан садится, чтобы убрать остатки сэндвича. — Твоя очередь. — Хорошо. Я покачиваюсь вперед-назад, пытаясь придумать, о чем спросить. — Могу я пропустить ход? — Нет! — Хорошо. Ты любишь читать. Какая книга твоя любимая? Натан откидывается назад и издает низкий, долгий стон. — Как ты можешь заставлять меня выбирать? — Не увиливай, Аллан. Я ухмыляюсь. — Я ответил на твои сложные вопросы. — Но это о книгах! Натан подбирается ближе. — Из всего этого множества, ты ожидаешь, что я выберу только одну? Я закатываю глаза. — Ладно, не ной, я перефразирую. Какие тебе нравятся книги? — Это уже легче, — говорит он. — Все еще сложно, но думаю, что смогу ответить. — Ты планируешь это сделать сегодня вечером? — спрашиваю я. — Умник. Натан тихо смеется. — Мне нравятся такие, в которых я могу потеряться, те, которые позволяют отвлечься на сотню страниц за раз. — Ага. Я смотрю на него несколько секунд. — Этого достаточно? Он все еще ухмыляется. — Пока. Твоя очередь, — киваю я. Натан делает глубокий вдох, я наблюдаю, как медленно поднимается и опускается его грудь. — Ладно, вафли или блины? — Серьезно? Я смотрю на него. — Отвечай на вопрос, Де Бекер. — Вафли. — Правильный ответ. Потому что вафли — лучший завтрак на свете. — Это принципиально? — спрашиваю я. — Ты имеешь в виду выбор между какой-то жирной, липкой массой и вкуснейшим лакомством? Нет, совсем нет. — А как насчет французских тостов или оладий? — Ну, это хорошая альтернатива, но вафли уделывают их все. Они так четко хрустят… Я останавливаю его. — Опять это слово. Натан закатывает глаза и просто продолжает. — Это идеальная форма, с маленькими дырочками для сиропа, а можно экспериментировать со вкусами. — Ого, да ты настоящий эксперт по вафлям. Я сдерживаю себя, чтобы не рассмеяться. — Это серьезное дело, мистер Де Бекер, — всё ещё смеётся он. — Ладно, теперь ты. Сомневаюсь, что сейчас моя очередь, но если он настаивает. — Хочешь когда-нибудь написать? — Может быть. Но точно не художественную литературу. Мне нравится писать статьи. Исследовать, искать информацию. Это весело. — Правда? — Я люблю это. Всегда узнаешь что-то новое, когда пишешь статью, — это все, что он говорит, прежде чем переключается на меня. — А чем тебе нравится заниматься? Ну, кроме рисования. Я поворачиваюсь на бок, чтобы лечь рядом с ним. — Только это. — У тебя нет других увлечений? –Не особо. Я останавливаю себя. — Мы с папой почти ничего не делали вместе. Кажется, это впервые, когда я обсуждаю своих родителей с Натаном. — Мама любит готовить, и я иногда помогал ей. Я жду, что он спросит еще что-нибудь о маме и папе, но он этого не делает. Натан просто продолжает смотреть вдаль. — Твоя очередь, — тихо говорит он. — У тебя есть какие-нибудь секреты? Он не отвечает сразу, что слегка напрягает. Очевидно, это не самый простой вопрос, но он вылетает сам собой, прежде чем я это осознаю. — Звучит слегка зловеще, — наконец говорит он. — Клянусь, что я не какой-нибудь убийца с топором. Натан переворачивается на бок, подкладывая локоть под голову. — Я не имею в виду ничего плохого. — Так что ты имеешь в виду? — Просто как… Есть ли у тебя секрет, который на самом деле не так велик, чтобы бояться рассказать его другим, но ты всё-равно не можешь. Типа, это даже не что-то плохое, но ты боишься, что люди действительно подумают, что это что-то плохое. Я ожидаю, что он рассмеется мне в лицо, назовет придурком или начнет допытываться, пока я не скажу ему правду. — Да, я точно знаю, что ты имеешь в виду. Его слова удивляют меня. Он говорит медленно, а его карие глаза смотрят прямо в мои. — И это ужасно. — Извини, — я натягиваю неловкую улыбку. — Не хотел так глубоко. — Нет, это круто. Просто слегка внезапно. Он тяжело вздыхает, его грудь поднимается и опускается. — Я сначала наливаю молоко в миску, когда готовлю хлопья. Это так неожиданно, что я не могу не рассмеяться. — Что? — Когда я готовлю хлопья, я сначала наливаю молоко. Так они вкуснее. — Как они могут стать вкуснее? Он пожимает плечами. — Не знаю. Но это так и есть. — Это твой большой, темный секрет? — Даже близко нет, но я не могу тебе раскрыть все свои тайны сразу. Нужно же сохранить немного очарования. Он подмигивает, и на улице будто становится жарче. Пытаюсь придумать что-то, чем могу поделиться в ответ, но ничего такого нелепого, как наливание молока в миску, прежде чем засыпать хлопья, на ум не приходит. — Я надеваю носки и обувь по одному за раз. — Что это вообще значит? — Я надеваю один носок, потом ботинок. Потом другой носок и другой ботинок. По одному за раз. — Почему? — Почему ты сначала наливаешь молоко? — парирую я. — Уел, Де Бэкер. Он испускает долгий вздох и улыбается.

***

Просмотр фильма в парке — это совершенно новый опыт. Во-первых, люди тайком проносят алкоголь. Никто не напивается, но подвыпившая толпа создаёт много шума. Люди аплодируют на крылатых фразах, и когда взрывается Звезда Смерти. Некоторые шмыгают носом при виде голограммы Леи, и вовсю ревут на церемонии награждения, что, скорее всего, больше связано с алкоголем. Но я с радостью признаю, что в толпе веселее. И определенно намного веселее с Натаном. Где-то в середине я замечаю, как он беззвучно повторяет фразы, уставившись широко открытыми глазами на экран. — Лея всегда была моей любимицей, — говорит он, когда замечает, что я смотрю. –Я плакал две недели, когда умерла Кэрри Фишер. — А мне всегда больше нравился Люк. Он не был моим «пробуждением гея», как выражается Мириам, но он был близок. На самом деле, «Звездные войны» совершенно недооценивают за привлекательность главных героев. Марк Хэмилл, Кэрри Фишер и Харрисон Форд… Определённо, недооценивают. Мы остаемся до титров и ждем когда все остальные соберут свои вещи и выйдут. Натан скатывает покрывало и кладет его в пустую корзину, выбрасывая наши недоеденные сэндвичи в мусорный бак у входа. — Может, сходим поужинать? — спрашивает он. — Знаю, сэндвичи были не очень. Мой аппетит давно пропал, хлеб тяжестью лежит на желудке, хотя я съел от силы одну половину. — Если хочешь. Я не голоден. — Нет, сходим тогда в другой раз. Я проверяю свой телефон. — Ещё восемь тридцать. Рановато возвращаться домой. — Прогуляемся? — Конечно. — Пошли. Мы возвращаемся к машине, и Натан оставляет корзину на заднем сиденье. — Так куда мы идём? — Хочешь посмотреть озеро? — Здесь есть озеро? — Ну, на самом деле — это пруд, но там есть украшенный гирляндами мост. Ночью это действительно выглядит красиво. — Звучит неплохо. Не уверен, насколько далеко находится этот пруд, никаких намёков вокруг. Но на улице хорошо, и, возможно, это как раз то, что мне нужно. — Ну, тебе понравился фильм? — спрашивает он, когда мы начинаем спускаться по тропе. — Не знаю, двадцать предыдущих раз, когда я его смотрел, были замечательными, но в последний раз… Волшебство исчезло, понимаешь? — Ладно, мистер Сарказм, хватит. Он толкает меня плечом. Я проглатываю комок в горле. — Было здорово, спасибо. — В следующем месяце будет «Империя». Можем сходить, если хочешь. — Было бы здорово, — говорю я. Я внимательно следую за Натаном. По крайней мере, народу уже не так много. Думаю, большинство людей направились сразу домой после фильма. — Эй. Натан резко останавливается, так что я чуть не врезаюсь в него. — Ты в порядке? — Что? Да, — быстро говорю я, вспоминая, где нахожусь. — Конечно. — Кажется, ты ушёл в себя. Я звал тебя раз пять. — Ой, извини, задумался. — Знакомо. О чем ты думал? — спрашивает он. — О, эм. Ни о чем, — отвечаю я. — Правда? Я киваю. — Хочешь узнать, о чем думал я? Я чувствую прилив паники, ожидая что вот сейчас он скажет все, что думает обо мне, и это будет подобно бомбе, сброшенной на мою голову. Я приказываю себе остановиться. Он не сделает этого, не сейчас. Но это не в моих силах. — Конечно. — Я думал о Райдере, — говорит Натан. — Про тот раз, когда мы пошли в специализированный зоомагазин в центре города и купили ему эти безопасные шоколадные плитки. — Что случилось? — Маленький засранец не хотел их есть. Я потратил двадцать долларов на лакомства для него, а он стал воротить нос. Я фыркаю. — Вот говнюк. — Я так же ему сказал. А он просто посмотрел на меня этими большими глазищами, и я не мог на него злиться. — Сколько ему лет? — спрашиваю я. — Девять. Мама купила его мне, когда мы только переехали сюда. Думала, что это поможет освоиться на новом месте. — Это круто. Я всегда хотел кошку. Мама и папа принципиально не заводили млекопитающих или рептилий. Но они разрешили мне рыбку, когда мне было десять. Маленькую золотую рыбку, которую я назвал Голди. Я определенно проявил творческий подход к выбору имени. — Это здесь. Он указывает рукой, и я вижу огни гирлянд впереди. — Побежали! Он хватает меня за руку, и мы несёмся по тропе к мосту, не сбавляя скорости, пока не оказываемся в ярде или двух. Я ожидаю, что он отпустит мою руку, но он этого не делает. Это приятно. Так же приятно, как той ночью на крыше. Сейчас даже лучше, потому что становится холоднее, а он такой невозможно горячий. Я стараюсь не думать о том, как бы это могло быть, если бы мы могли быть вместе, если бы мы могли держаться за руки и гулять по городу, не прячась. Нет. Отгоняю эти мысли. Я не могу. Это еще больше всё усложнит. — Тебе стоит увидеть это место на Четвертое июля. Фейерверки над водой и все такое. Темно, уличные фонари вдоль дорожки и гирлянды на перилах дают совсем немного света. Я позволяю Натану подвести меня прямо к краю, и он наконец отпускает мою руку. У меня не хватает смелости сказать Натану, что он прав. Это красиво. Пруд небольшой, с маленькой пляжной зоной с одной стороны и причалом, заполненным прокатными пластиковыми лодочками — с другой. — Вода пугает меня, — признаюсь я, выглядывая из-за деревянных перил, глядя на расплывающиеся круги на поверхности. — Ты боишься пруда? Я пожимаю плечами. — Просто никогда не любил воду. Однажды, на пляже я порезался ракушкой. Это было не весело. У меня до сих пор бледный шрам вдоль подошвы стопы. Тогда я также впервые попал в отделение неотложной помощи. Видимо, порез был настолько глубоким, что кровь долго не сворачивалась, и мама испугалась. — Ой. — А в другой раз, когда я пошел плавать, косяк рыб проплыл прямо через меня. Я жутко испугался и начал плакать. Папа сказал мне «успокойся», но я просто провел остаток дня под зонтом. Песок прилипал к моим ногам, как вторая кожа. Натан начинает безудержно смеяться, пытаясь прикрыться ладонями. — Тебя травмировал океан, о Боже. — Мне было пять, отвали. Я отталкиваю его. — И вообще, ты видел хоть половину того, что морские биологи находят там внизу? Океан чертовски жуткий. Натану все тяжелее сдерживать себя. — Я тебя ни в коем случае не виню. Я прислоняюсь к перилам рядом с ним. — А ещё я ненавижу пляж. — Почему? — Я не люблю песок. Он грубый, жесткий, неприятный. Он проникает повсюду. Интересно, поймет ли он? Натан стонет так громко, что люди, бегающие трусцой на другом конце парка, оборачиваются, чтобы посмотреть на нас. — Пожалуйста, скажи мне, что ты только что не процитировал худший фильм саги. — Думал, тебе понравится. — Я тебя ненавижу, — говорит он с улыбкой. Мы оба смеемся до тех пор, пока не теряем силы, а когда затихаем, ночной воздух наполняется только звуками воды. Трудно поверить, что там, за стеной деревьев, мимо которых мы прошли, находится целый город. Это место слишком тихое. — Было здорово, — говорю я. — Правда? — Да. Спасибо, что пригласил меня. Я знаю… Знаю, что я не самый простой человек. И со мной не очень легко. — Все в порядке. Он мгновение раздумывает. — Простые люди скучны. Может быть, сейчас тот самый момент? Момент, чтобы сказать правду, или поцеловать его? Я чувствую, что обязан ему хотя бы этим. Взвешиваю все за и против в голове, но ответ очевиден. — Эй, Бен. — Да? Я смотрю на него, и решение приходит само собой. Я не могу ему сказать, не могу все испортить. И я даже не хочу думать о том, что он будет думать обо мне после. Не хочу мира, где Натан Аллан ненавидит меня, даже если шансы на это очень, очень малы. Я просто не могу. — Сегодня ты впервые заговорил о своих родителях. — Хм, да. Извини. — Нет, это круто. Он делает глубокий вдох и медленно выдыхает. — Я не могу себе представить, каково это, быть брошенным теми, кто просто должен был тебя любить. — Я думаю, они любили меня, — говорю я. — И, может быть, все еще любят. Я знаю, что часть меня все еще любит их. Просто… я действительно надеялся, что все будет хорошо. — Это секрет, да? Самый большой? Я киваю. — Как думаешь, ты когда-нибудь захочешь снова встретиться с ними? После того, что они сделали. — Кто теперь задает сложные вопросы? — О. Глаза Натана расширяются. — Извини… я даже не… — запинается он. –Не отвечай, если не хочешь. — Нет, все… нормально, — говорю я. Честно говоря, это еще один вопрос, на который я не знаю ответа. Хотел бы я быть в состоянии сказать Натану твердое «нет». Они бросили меня, наказали за то, что я просто хотел быть собой и не заслуживают того, чтобы когда-либо снова меня увидеть. Я представлял себе дюжину сценариев, как возвращаюсь к ним домой и высказываю им все. Иногда я с Ханной или Томасом, иногда один. Но они мои родители, и я не могу представить, что больше никогда их не увижу. Не хочу думать о том, что последнее услышанное мной от них, было криком убирался из их дома. Нашего дома. — Я не знаю, — наконец говорю я. — Эй. Он берет меня за руку. — Они тебя не заслуживают. Ты в десять раз лучше их всех вместе взятых. — Спасибо, — говорю я. — Как бы то ни было, — его рука сжимается на моей, — пусть у тебя все будет хорошо, Бенджамин Де Бекер. Он говорит это с улыбкой. — Ты этого заслуживаешь.

***

Я прихожу домой позже, чем планировал. Свет внизу уже выключен, а гараж закрыт, поэтому мне приходится заходить через заднюю дверь. Натан ждет, когда я выйду через парадную дверь и дам ему знать, что я в безопасности внутри. Поднимаюсь по лестнице, показываюсь Ханне и Томасу и заползаю под одеяло. Но уснуть не удается. Часа полтора я ворочаюсь, закрывая глаза в попытке заставить свое тело отдохнуть. Не думаю, что дело в тревоге. Это ощущается по-другому, как будто мой разум слишком возбужден, чтобы отключиться. Что в принципе тоже наверное тревога, но она не ощущается, как обычно. Все мои мысли просто заняты словами Натана. О маме и папе. Я стягиваю одеяло и спускаюсь вниз, стараясь не шуметь. Не то чтобы я делал что-то запретное. Если Томас и Ханна проснутся, я просто скажу, что пошел попить или хочу позвонить Мириам, или ещё что-нибудь в этом роде. Я беру ноутбук с его места на журнальном столике и захожу в Facebook, чего не делал уже несколько месяцев. Мне эта чертова штука никогда не была нужна, но мама хотела иметь возможность отмечать меня, и все мои одноклассники, которые еще не открыли для себя Twitter или Tumblr, говорили о Facebook так, будто это что-то продвинутое. Серьезно, мы всегда так отставали в Голдсборо, даже в социальных сетях. Первое, что я вижу, — это мой собственный профиль. Селфи со странного ракурса, которое, вероятно, показалось мне хорошим год назад, когда я его сделал. Затем я вижу маленькие красные значки в углу. Несколько уведомлений, фотографий. Меня отметили. Но мой взгляд устремляется прямо на значок сообщения и маленькую красную кнопку, висящую над ним. Там только одно. И оно от мамы. Я замираю, уставившись на небольшое превью, которое дает мне Facebook. Бренда Де Бекер отправила тебе сообщение: Бен… Я даже не знаю, что тебе сказать – И оно просто обрывается, ожидая, когда я его открою, чтобы прочитать остальное. Но я не могу. Мой желудок сжимается, и я замираю, глядя на ее имя, уменьшенную версию ее фотографии профиля. Одна из тех, где мы на пляже. Можно подумать, что это какая-то насмешка, но она здесь висела всегда. Я выгляжу совсем по-другому. Мои волосы короче, я улыбаюсь. Это фото как минимум двухлетней давности. Тогда я только начинал сомневаться во всем, тогда я ещё думал, что я гей, и это все, что мне нужно скрывать. Моей рукой будто управляет кто-то другой, а я беспомощно наблюдаю, как курсор перемещается на ее имя. Появляется профиль мамы, последние статусы, которые она опубликовала. Ничего особенного. Мама никогда не была очень активным пользователем Facebook, но есть несколько новых фотографий. Некоторые из них с папой в доме, во дворе, на ужинах. И после небольшой прокрутки я добираюсь до фотографий со мной. «День с моим малышом!» — гласит надпись на одной из них. Я действительно скучаю по ним. Курсор снова зависает над сообщением мамы, и на этот раз я открываю его. Оно написано более трех месяцев назад, а перед ним нет ничего, кроме сообщения о том, что мой телефон разрядился в школе, и мне нужно остаться допоздна ради небольшого дополнительного репетиторства. Бен… Я даже не знаю, что тебе сказать. Твой отец и я… мы поняли, что сделали и надеемся, что сможем все исправить. Я не знаю, что еще могу сказать, кроме того, что мы сожалеем, и что мы просто были в замешательстве из-за всего этого. Мы знаем, что ты живешь у Ханны и надеемся, что ты не расскажешь ей об этом письме. Может быть, мы могли бы встретиться как-нибудь, в городе или где-то еще и просто поговорить? Пожалуйста, Бен? Ты наш ребенок, и хотя мы может не понимаем эту часть тебя, твой отец и я хотели бы попытаться загладить свою вину. Я ненавижу то, как все получилось и не думаю, что когда-нибудь смогу простить себя за то, что последними разговорами с обоими моими детьми были ссоры. Пожалуйста, Бен, просто подумай об этом. Я перечитываю сообщение, а затем еще раз. Онемение окутывает меня, когда я пытаюсь принять ее слова, но в конечном итоге они теряют смысл, и я нажимаю на маленькое поле, чтобы напечатать ответ. Только слова так и не приходят, и еще через полчаса я выхожу из своего аккаунта и закрываю ноутбук.