Горек и сладок риск

Предупреждение 18+: Текст содержит сцены сексуального характера.

Hxdes, Filipino Lackovic - Slavic Blood Funk

Воздух в холле ресторана отеля «Горыныч» был пропитан праздничными ароматами дорогого табака, печеного мяса и хвои. Гигантская елка, украшенная хрустальными сосульками и мерцающими руническими кристаллами, отбрасывала блики на полированный паркет. Пока где-то за стенами гудела метель, здесь царило теплое, золотое марево праздника, которое Елисей ощущал на уровне кожи, но не мог впустить внутрь. Он стоял у огромного аквариума, вмонтированного в стену в виде окна в иное, волшебное измерение. В подсвеченной сапфировым светом воде плавала одна-единственная золотая рыбка. Ее чешуя отливала холодным металлом, а движения были неторопливы и полны богемного достоинства. Табличка из резного дуба гласила: «Воля на два часа. Работает строго в радиусе 1 версты. Побочные эффекты: возможна временная немота и икота». Строчку с ценой Елисей игнорировал, потому что она вводила в тоску. Магия как развлечение для богатых. Дорогое, но ненадежное. В руке курьера был тяжелый, шершавый конверт. Премия. Очень хорошая премия. Неожиданная щедрость от близнецов за год без прогулов и срывов сроков. Внутри лежали деньги, за которые можно было купить Сашеньке самые теплые сапоги на меху и новое платье, бабушке — умный самовар, который сам держал тепло — она давно хотела, и даже сообразить на стол в честь праздника, а на остальное — протянуть до февраля без долгов. Конверт жег ладонь. Взгляд Елисея, словно стрелка компаса, снова и снова отклонялся от аквариума к сдвинутым столам в центре зала. Оттуда несся жизнерадостный гул мужских голосов, смех, лязг кружек. Княжеская свита. Те, что ушли вслед за Владимиром и были этим вполне довольны. Там был Илья Муромец, хватавшийся за живот от раскатистого хохота, Алеша Попович, что-то азартно доказывавший на пальцах Юлию, который в ответ скептически щурился. Еще были другие здоровенные бойцы, чьи имена Елисей не знал. И Добрыня. Он сидел чуть откинувшись на спинку стула, одна рука лежала на столе рядом с недопитой чаркой медовухи, другая лениво жестикулировала в такт какой-то истории. Его улыбка в этот момент была живой, широкой, слегка кривой на одну сторону. На нем была рубаха с современным кроем, но старинным руническим орнаментом по рукавам, она обтягивала мощные плечи и грудь, а незашнурованный верх открывал вид на ключицу. Кто-то из бойцов шутливо толкнул его, предлагая померяться силой, и Добрыня, усмехнувшись, отмахнулся, но взгляд его блеснул азартом. Елисей чувствовал, как по спине пробегает сладкий и мучительный холодок. Он помнил того юного Добрыню на пустыре окраины, показывающего приемы дерзкой пацанворе. Помнил гибкость его движений, силу, вложенную в каждый точный удар, низкий, негромкий голос. Мечта тогда была простой и ясной — стать рядом, заслужить его взгляд, одобрение. Потом все рухнуло, мечта схлопнулась, когда бесплатно на учебу в дружинную академию он не прошел уже со второго раза, а денег на платное у его семьи не было. А через несколько лет и Добрыня ушел из государственной дружины. Но искоренить мечту не так-то просто и он продолжал наблюдать, фантазировать. Сменялись зимы и мечта проросла сквозь толщу запретов и ушла корнями глубже, превратившись в нечто тихое, липкое и стыдное. В мысли о том, как эти сильные руки могли бы не наносить удары, а поправлять стойку, касаясь плеч, как этот голос мог бы говорить не приказами, а шептать что-то на ухо в тишине спортзала. Он сжал конверт так, что бумага хрустнула. Вся премия за два часа иллюзии. Можно подойти, опустить купюры в щель у аквариума, шепнуть желание. «Хочу, чтобы Добрыня Никитич…» Что? Обратил внимание? Пригласил на тренировку? Улыбнулся не как случайному прохожему, а как… Нет. Это безумие. Магия кривая, сработает через пень-колоду, да еще язык позеленеет. Да и желание должно быть только о себе. «Хочу быть смелее». Смелым на два часа? Чтобы подойти и остаться на всю жизнь медленно сгорающим от стыда? Мысли о невозможном, порочном и сладком сплелись в тугой узел где-то под грудью. Он почти физически ощущал невидимую стену между ним, стоящим у этого сияющего аквариума с одинокой рыбкой, и тем шумным миром, братским, недосягаемым, где сидел человек, ставший для него и мечтой, и тайной болью.

Советую перед прочтением следующей сцены послушать эту песню: OSEN707, Ансамбль Сударушкин - Три девицы под окном.

Она меня сильно забавляет и сцена написана специально для нее и давайте представим, что хор поет именно ее ахаххахахах.

Музыка в зале резко сменилась с томных, тягучих напевов на откровенно бойкую. И будто по этому сигналу, из-за тяжелых драпировок в центр выплыли танцовщицы. Одеты они были в целомудренные, голубые сарафаны в пол, расшитые серебряными снежинками. Поистине ангельский наряд. Но в стенах этого здания, целомудрие носило чисто декоративный характер. Вслед за ними на низкую эстраду поднялся мужской хор в праздничных рубахах. Коренастый мужчина с бородой лопатой вышел вперед и взял в руки микрофон. — А сейчас песня-подарок, — пробасил он. — Для нашего великого Князя! Пользуясь случаем, с наступающим, Ваша Светлость! Бородач прокашлялся для проформы, натянул ремень разукрашенного баяна через торс и врезался в уже играющую мелодию. Он завел первый, а хор мощно и слаженно подхватил. И с самых первых же фраз полилась похабщина. Не просто фривольная песенка, а настоящий, трехэтажный, детально проработанный эпос. В стенах «Горыныча» приличных песен на живых концертах и не водилось. Народ — от зажиточных купцов до дружинников — принял «подарок» с восторгом. Раздался одобрительный гул, свист, кто-то начал притопывать в такт. А девицы... Несмотря на скромные с виду наряды, танцевали они так бодро и развратно, что сарафаны превращались в обманку. Движения бедер были откровенными, плечи ходили ходуном. Они окружили княжеский стол, как русалки корабль. И вот уже подолы, расшитые снежинками, взметнулись выше голов, обнажив округлые, розовые ягодицы, которые теперь тыкались чуть ли не в самые лица ошеломленный свиты. Они то жались друг к другу, изображая то, о чем пелось в самой отвязной куплете, лапая себя и соседок за все, то с воплем рассыпались в стороны, переходя на лихой народный перепляс, где каждый щелчок каблука отдавался в теле зрителя. Песня была настолько провокационной, что дыхание перехватывало. Так шутить над государем мог позволить себе далеко не каждый. Но князь, к Елисееву удивлению, хохотал так, что слезы катились по щекам. Он утыкался лицом в плечо своего скривишегося адвоката, трясясь от смеха, и делал жест рукой, мол, продолжай, продолжай. Елисей, сам не заметив как, снова перевел взгляд на Добрыню. Тот был явно смущен этим внезапным нашествием девичьей плоти. Он прятал глаза ладонью, и сквозь пальцы было видно, как он краснеет и подавленно посмеивается, покачивая головой, то ли от осуждение, то ли от бессилия перед таким наглым напором. А песня заводила все больше. Она как самогон гнала жар в кровь, заставляла ноги подневольно выбивать дробь. Многие уже пустились в пляс, и девушки, сбросив теперь и сарафаны, остались в одних прозрачных, влажных от движения сорочках. Да и сам Елисей не смог сдержать широкой, почти безумной улыбки от этого праздничного хаоса. Скользнув взглядом по залу, который пребывал в кульминации вместе с финальным, оглушительным куплетом, он наткнулся на фигуру в стороне. У стены стоял, облокотившись, один из близнецов. На его лице играла хитрая, довольная, как у кота, улыбка. Он наблюдал за реакцией на «подарок». Ну, конечно. — Лавр, скотина ты такая! — проревел сквозь хохот и музыку сам князь, тоже его заметив. — Твоими грешными мозгами был рожден этот шедевр?! Лавр обратился к скоплению в центре с широкой улыбкой и оттолкнулся от стены. Расталкивая толпу и направляясь к княжескому столу он на ходу перекрикивал грохочущую музыку своим пронзительным баритоном. — Не серчай, Государь! Развлекаю народ как умею! И его смех, хриплый и заразительный, потонул во всеобщем гуле аплодисментов и ржания, завершая этот безумный, похабный аттракцион. Елисей посмотрел еще с минуту на Добрыню, сминая конверт и уже собирался уйти, так ни на что и не решившись. — Ты чего домой не бежишь? Неужто премия не устроила? — голос прозвучал прямо за его спиной. Сладковатый, затягивающий, с непременной усмешкой. Елисей вздрогнул и резко обернулся. — Или нашептываешь рыбке свои тайные желания? Ты аккуратнее, она вредная исполнительница. Лавр подкрался с другой стороны аквариума. Красные, словно раскаленные угли, пряди, были коротко выстриженые на висках, но спадали длинными, неряшливо-элегантными локонами сзади, среди которых были вплетены черные. Металл блестел у него в носу, под полной нижней губой, еще и в ушах целая коллекция. Кожаная куртка с клепками была расстегнута, открывая черную обтягивающую футболку с древнеславянским орнаментом, нанесенным словно граффити. Медовые капли смотрели на Елисея с привычным озорным огоньком, в котором угадывалась и доля любопытства, и доброта, которую братья порой проявляли к своему лучшему гонцу. И тут Елисей почувствовал, как жар на его щеках вспыхивает от осознания, что его застали за глупым созерцанием. Он был пойман с поличным на месте преступления, которого не совершал, но все мысли о котором были написаны у него на лице. Лавр, не отводя взгляда, облизал курьера с головы до ног. Его взгляд прогулялся по лицу Елисея, задержался на алом пятне на скулах, опустился к зажатому в белых костяшках конверту, который парень теперь инстинктивно прижал к груди. А затем посмотрел ему за спину, на шумный стол в центре зала, где Добрыня как раз закинул голову со смехом. Лавр был самым разговорчивым из близнецов и страшным любителем залезать в душу. За годы службы в отеле Елисей успел многое ему поведать за непринужденной беседой. Он так же знал, что Елисей грезил об академии. Знал, даже частично, почему. Молчание длилось несколько секунд, наполненных лишь гулом праздника за спиной. Потом уголки губ Лавра дрогнули, вытягиваясь в понимающую, чуть сочувственную ухмылку. Он шагнул чуть ближе, снизив голос до конфиденциального полушепота, от которого в воздухе повис слоистый аромат. Он пах как бар, в котором недавно тушили пожар: сладкий парфюм, перегар и паленое дерево. — Аа, понял, — протянул он, кивая в сторону аквариума, но всем видом показывая, что имеет в виду совсем не рыбку. — Ну и дилемма у тебя, дорогой. Который год ты уже пялишься на тот берег реки, так и не замочив ноги? Елисей боялся открыть рот и ляпнуть что-то лишнее, старался изо всех сил не вестись на провокацию. Лавр постучал костяшками по толстому стеклу, привлекая внимание рыбки. Та, величественная и самодовольная, даже не шелохнулась, лишь повернула к нему один круглый глаз, полный вселенского безразличия ко всему. Скосив глаза на застывшего Елисея, он произнес с нарочитой небрежностью, словно сообщал погоду: — Он так-то женат. Елисей почувствовал как земля уходит из-под ног. Глупый детский вопль вырвался у него раньше, чем включился мозг. — Правда? — парень округлил глаза тут же осознав весь ужас своей реакции. Его отчаянная попытка не поддаваться на провокацию провалилась, и он ощутил как стыд заливает его уши и шею, превращая того в один большой маяк смущения. — В смысле…. э… круто. Я не знал. Лавр лишь сочувственно хмыкнул. Он развернулся и откинулся головой на прохладное стекло аквариума, скрестил руки на груди и уставился на Елисея. Курьер не выдержал этот проникающий под кожу взгляд и сделал вид, что разглядывает узор паркета. Лавр мог за пять минут вытянуть душу из посла византийского и историю болезни у цирюльника, а слухи про его распущенность ходили по всему городу. Поговаривали, что он переспал с женой старшего дружинника и даже с сыном главы судебного аппарата. А вот доказательств не было. Да и кто станет безосновательно что-то предъявлять одному из братьев, что были под сенью князя Владимира, чей авторитет все еще весил не меньше любой официальной печати. Елисей всегда немного боялся и смущался его, инстинктивно избегал оставаться с ним наедине. А сейчас и вовсе чувствовал себя как под микроскопом. — На самом деле мне и правда пора, — пробормотал парень, пытаясь вернуть себе хоть тень достоинства. Он снова сжал конверт, как символ ответственности и долга. — Еще надо успеть в лавку за куропаткой заскочить. Курьер сделал нерешительный шаг к выходу, как теплые и цепкие пальцы обхватили его за запястье, мягко останавливая движение. — Приличную птицу сейчас уже не найдешь, все давно разобрали, — сказал Лавр, и в его голосе не осталось и тени прежней игривости. Теперь он звучал немного виновато. — Пошли на кухню. Я скажу собрать тебе несколько блюд. И медовухи нашей, из погреба.

***

Деревянный дом, почерневший от времени и непогоды, стоял в глубине узкого переулка, вдали от сияния неоновых вывесок и шума мостовых. Снег лежал на крыше пухлым одеялом, а из трубы вился ровный, скупой дымок. Бабушка Марфа как всегда экономила уголь. Елисей, тяжело дыша от мороза и тяжести пакетов, толкнул низкую дверь плечом. — Я дома! — крикнул он с порога, и его голос, огрубевший от улицы, сразу смягчился. Топот маленьких ног по поскрипывающим половицам неся ему навстречу. И к нему приникло теплое, мягкое существо, обхватив за талию. — Лисенька! — прощебетала Сашенька, зарывшись носом в его холодную куртку. И тут же, оторвавшись, начала работать носом, как щенок. — Ой! А что так вкусно пахнет? Елисей усмехнулся, поставил на лавку несколько увесистых бумажных пакетов с фирменным тиснением. Чтобы быть с сестрой на одном уровне, он присел на одну ногу и улыбнулся ей заговорщицки, глядя в ее сияющие, доверчивые глаза. — У нас будет самый настоящий праздник, Сань. Смотри что есть... — он понизил голос до шепота, — ...пряники, ледяные, с отельной кухни. Ты знала, что в тесто мед столетний добавляют да золотом узоры выводят? Саша уже его не слушала. С торжествующим визгом она чуть ли не с головой залезла в ближайший пакет, откуда тут же донесся хруст бумаги и восторженный вздох. В проеме, ведущем в горницу, показалась бабушка Марфа. Ее лицо, изрезанное морщинами, озарилось почти беззубой, но самой искренней улыбкой при виде внука. Но она тут же метнула свой еще острый взгляд на пакеты, улавливая ароматы пряностей и сдобы. — Так пост же, Елисей, — мягко пожурила она, вытирая руки об фартук. — Я вон кутьи наварила из остатков пшеницы да с маком. Елисей, скидывая куртку на гвоздь, отмахнулся. На лице его играла легкая, почти мальчишеская ухмылка. — Да кто ему, посту этому, следует, ба? Вон в ресторанах все княжество за обе щеки наедается. Можем и мы разок отпраздновать с размахом. Смотри, тут и для тебя, — он достал из пакета аккуратно завернутую плоскую коробку, — пастила яблочная, мягкая-премягкая. Бабушка лишь покачала седой головой, но в глазах уже таяла строгость. — Хорошему тебя эти зажиточники-то не научат, — проворчала она уже без прежней убедительности, садясь на лавку. — Самим лишь бы брюхо набивать, а о душе да о правилах никто и не думает. — Душа у нас с тобой, ба, в порядке, — весело парировал Елисей, звонко чмокнув ее в морщинистый лоб. — А сейчас давай порядок на столе наводить. И началась приятная суета. Они вместе с Сашей, под вороньим присмотром бабки, разворачивали пакеты. На стол, застеленный чистым, поношенным полотном, легли румяная курница в медовой глазури, студень с хреном, пироги с капустой и грибами, та самая пастила и, как венец пира, коробка с пряниками ледяными. И, конечно, глиняная бутыль с густой, ароматной медовухой из погребов «Горыныча». Елки у них не было, не по карману такая роскошь. Но на подоконнике красовалась пушистая еловая ветка, украшенная редкими баранками, да парой деревянных птичек, вырезанных когда-то покойным отцом Елисея. И этого было достаточно. Воздух в горнице наполнился смехом Саши, ненавязчивым запахом ели и непривычно богатой, праздничной еды. Настроение было такое, что, казалось, весь старый дом согрелся изнутри. Пока Саша ахала над пряниками, а бабка с сомнением, но удовольствием пробовала пастилу, Елисей украдкой смотрел на них. Впереди были колядки, ярмарки, гулянья. И еще одна важная миссия — завтра, чуть свет, нужно было успеть на торг, чтобы найти подарок для Саши. Он из кожи вон лез, чтобы ее вера в волшебство, в чудо, в то, что добро всегда вознаграждается, не рассыпалась, как упавшие сосульки. Ради этих вот лиц, ради этого тепла в избе, он и таскал чужие заказы, и тушил в себе иные, сложные чувства. Пока что оно того стоило. Сытый, теплый и чуть-чуть расслабленный от непривычно крепкой медовухи, Елисей провожал взглядом бабушку, уводившую клевавшую носом Сашеньку. Они провели прекрасный вечер — смеялись, дурачились, он даже позволил сестренке погадать себе на суженого по картинкам в старой книге. Бородатый воин в доспехах правда так и не получился, от чего Елисей фыркнул, а Саша немного обиделась. Теперь же, в тишине опустевшей горницы, где пахло остатками праздничного ужина, его клонило в сон. Но мысль о почти остывшей, но все еще теплой бане во дворе перевешивала. Хорошенько пропариться — идеальный финал дня. Он наскоро собрал чистое белье и полотенце, сунул в карман почти разряженный смартфон и, накинув отцовский тулуп поверх домашней рубахи, выскользнул в морозную темень двора. В предбаннике пахло березовыми вениками и печным жаром. Елисей положил полотенце и телефон на грубую лавку и уже стянул с себя тулуп, собираясь раздеться, как вдруг на лавке завибрировало. Смартфон, лежащий экраном вверх, засветился холодным синим светом, выхватывая из темноты паутину в углу и стопку березовых поленьев. На экране, слишком ярком для уставших глаз, значилось «ЛАВР». Елисей нахмурился. Время было позднее, за полночь. Могло ли произойти что-то срочное? Потерянный заказ, который нужно было доставить сию же минуту какому-нибудь взбешенного боярину? Пожар? Или может… Лавр просто позвонил поздравить, будучи навеселе? Последнее казалось более вероятным, учитывая его характер, но все равно было странно. Разрываемый между дурным предчувствием и долгом, Елисей вздохнул. Его замерзшие пальцы дрогнули, прежде чем ткнуть в экран. — О, ты не спишь! Отлично! С Рождеством, Елисей! — голос в трубке прозвучал слишком возбужденно и озорно, перекрывая фоновый гул музыки и смеха. Елисей даже не успел сказать «Алло». — С Рождеством, Лавр, — улыбнулся он в ответ, невольно заражаясь этой энергией, но тут же добавил более серьезно. — Я, если честно, думал, ты меня сейчас срочно выдернешь на заказ. В трубке пьяно рассмеялись. — Трудолюбивый ты мой курьер, в праздники об заказах думаешь, — парировал тот, и Елисей услышал, как на том конце скрипнула дверь, приглушая шум. — Ладно, я чего звоню, — голос стал серьезнее, но в нем все так же играли опасные искорки. — Пригоняй через час в отель. У меня есть для тебя рождественский подарок. Елисей завис. Обрабатывая информацию, он молчал секунд десять. Еще подарок? Конверт с приличной премией, пакеты с едой… Ему было уже крайне неловко под таким внезапным, пристальным вниманием босса. И что за подарок в такой час? В голове тут же всплыли все слухи о Лавре, и его щеки запылали. — Але? Ты тут? — Да-да, извини, просто… неожиданно, — пробормотал Елисей. — Я… даже не знаю. Мне еще после угощений неловко. И ты уверен, что вот надо прямо сейчас его дарить? — Да, — ответил Лавр без тени сомнения. — Идеальное время, я считаю. Давай, жду тебя в кабинете через час. Не опаздывай. И, не дав возразить, бросил трубку. Елисей стоял, глядя на потухший экран и чувствовал, как алкогольная теплота в жилах смешивается с холодком тревожного любопытства. Что ему мог подарить Лавр, что не могло подождать до утра? Не оружее же? Постояв еще с минуту в легком шоке, он таки решил не откладывать гигиенические процедуры. Если уж ехать на встречу, да еще и в такой час, то делать это нужно в чистой одежде и с ясной (насколько это возможно) головой. Он быстро разделся и шагнул в парную. Как оказалось в итоге, очень даже не зря.

***

BLVCK PUMV, Katty Verse, Alisa Fantastika - DARK SYMPHONY

Было начало третьего часа ночи, когда Елисей подошел к подсвеченному силуэту отельного комплекса. Вокруг, вопреки позднему часу и колючей метели, во всю шли святки. Из-за высоких заборов лились песни и обрывки славлений, скрипели ворота, пропуская поздних гостей, слышался смех и звон чарок. Елисей привычно зашел через главный вход ресторана, в котором, контрастируя с шумной улицей, царила призрачная тишина, нарушаемая лишь меланхоличной музыкой и тихим звоном посуды. За столами сидели редкие гости, кто-то покачивался с рюмками в руках, кто-то уже дремал, положив голову на руки. Стол княжеской свиты, раздвинутый и захламленный пустыми бутылками и объедками, еще не успели до конца убрать. Пара сонных служителей лениво собирали посуду, зевая. Магия вечера растворилась, оставив после себя лишь усталость и послепраздничное опустошение. Елисей, чувствуя себя незваным гостем в этом царстве сна, поспешил к лифтам. Красная кабина с медными деталями доставила его на второй этаж, который был освещен тусклыми бра в форме факелов и он сразу свернул налево, к знакомой двери из темного дуба. Стучаться было как-то нелепо в такой час, и после секунды колебания парень нажал на тяжелую медную ручку. Дверь бесшумно поддалась. Внутри не было ни души. Он замялся на пороге, но все таки шагнул внутрь, неловко озираясь. Может, Лавр его разыгрывает? Елисей достал телефон, чтобы проверить, не было ли пропущенных звонков или новых сообщений и услышал тихий, но отчетливый звук закрываемой двери за спиной. Елисей обернулся, сразу же теряя дар речи. Прямо перед ним, спиной к теперь уже запертой двери, стоял Добрыня. В той же темной рубахе с расшнурованным воротом, что и несколько часов назад. Его волосы были слегка растрепаны, а глаза, хоть и затуманенные хмелем, сохраняли сосредоточенную ясность. Внутри Елисея все перевернулось. Смесь непонимания, животного смущения и нарастающей внутренней истерики сковала его на месте. Лишь в сознании мысли начали метаться, как мыши в западне. Что он здесь делает? А почему дверь закрыта? Где Лавр? О нет, он знает? Он все видел? Он пришел сказать, чтобы я прекратил? Или... нет, это невозможно. Первым голос подал Добрыня. Неспешно обойдя остолбеневшего Елисея, он присел на край переговорного стола, скрестив мощные руки на груди. — Елисей, с Рождеством тебя, — произнес он, нарочито растягивая гласные, вкрадчиво понижая тембр в конце фраз. Застигнутый врасплох парень прокашлялся, пытаясь взять себя в руки, и, наконец заставил тело повернуться к собеседнику. — И вас с Рождеством Христовым. Извините, я... я пришел к Лавру. Вы его не видели? Голос его звучал неестественно высоко. В горле пересохло моментально от взгляда Добрыни, который не отрывался от его лица. — Да, я знаю. Иди сюда, — просто сказал мужчина, кивнув в пространство перед собой. — Что? — Елисей вообще не соображал. — Подойди, говорю. — Я, наверное, что-то не так понял, — заикаясь, парень медленно начал отступать к двери. — Я пойду. Уже очень поздно. Он резко развернулся к двери, намереваясь сбежать, ухватился за ручку, щелкнул замком и потянул створку на себя. Чужая рука тут же захлопнула дверь обратно, всего в сантиметре от его лица. Дуб задрожал. Над самым ухом Елисея прозвучал голос, ставший еще ниже, с долей раздражения. — Мать твою, ну чего ты такой трусишка? У тебя такой шанс, а ты все усложняешь. Елисей попытался сглотнуть ком в горле, но вся влажность из его рта испарилась вместе со словарным запасом. Он почувствовал тепло, исходящее от тела, стоящего вплотную за его спиной. Медленно, будто на дыбе, он повернулся, прижавшись спиной к двери. — Какой шанс? О чем вы? Добрыня опустил руку, снова ловко щелкнул замком, запирая их на ключ. Он не отступал, продолжая нагло вторгаться в личное пространства парня. Затем наклонился так, что губы почти коснулись уха Елисея, и прошептал. Елисей чуть не потерял сознание. — Я о твоем рождественском подарке. — Я не понимаю, — пискнул Елисей, зажмурившись от стыда и ужаса. Потом снова открыл глаза. — И советую поторопиться. У нас осталось меньше двух часов. Я не думал, что ты будешь так долго добираться. Глаза Елисея распахнулись. Осознание ударило его, как обухом по голове, когда он посмотрел в ухищренные серые глаза, который на миг в его сознание сменились на темный мед. И разум, отбросив панику, уже складывал факты. — Ты...? Добрыня раскатисто расхохотался. Он отошел от Елисея, снова с грацией большого хищника присев на край стола. — Неплохо получилось, да? — он провел рукой по светлой, аккуратно подстриженной бороде, и в его глазах вспыхнуло чистое, почти мальчишеское озорство, смешанное с тем самым хитрым выражением. Ярость и стыд, как два раскаленных угля, вспыхнули в груди Елисея одновременно. Лавр посмел не просто подшутить, а осквернить его самое сокровенное, самое болезненное чувство, превратив его в дешевую костюмированную вечеринку. — Это не смешно, — выдохнул Елисей, и голос его прозвучал с хрустким льдом. Внутри все дрожало, но он держался. — Я иду домой. — Ну и дурак, — лениво бросил ему лже-Добрыня, даже не шелохнувшись. — А я между прочим выложил немаленькую сумму, чтобы порадовать тебя. — Он сочувственно театрально вздохнул и бросил взгляд, полный смешинок и провокации, на взъерошенного Елисея, который, казалось, сейчас то ли разрыдается, то ли бросится на него с кулаками. — Как меня должен порадовать обычный маскарад? — обиженно выплюнул Елисей, скрещивая руки на груди в защитном жесте и отворачивая от него голову. Но предательские ноги не двигались с места. Это было слишком правдоподобно. Звук голоса, запах, глаза — все было его. И от невозможности просто уйти становилось только стыднее и горше. — Ты прав, дорогой. У меня нет его сознания, чтобы я мог с тобой поговорить и ответить на твои вопросы, — его голос стал тише, переходя на интимную тональность. — Но у меня есть его тело. Его лицо. Его рот… Крупная, сильная рука с широкой ладонью, прочерченной жилами, со шрамом на костяшках пальцев, медленно скользнула от выпирающей груди к скуле, по щеке, пока кончик большого пальца не задержался на губе. Жест был одновременно и изучающим, и откровенно соблазняющим. — …И я могу тебе отсосать. На этих словах Елисей вспыхнул. Буквально запунцовел от макушки до груди. Он почувствовал фантомный удар под дых и подавился воздухом. Казалось, даже золотистые волосы на его голове наэлектризовались от возмущения и животного шока. — Что ты такое говоришь! Это же… это же… — он задыхался, не в силах подобрать слов. Это было святотатство. Кощунство. А самое ужасное, что от этой низменной фразы, произнесенной этим голосом, по его спине пробежал не только ужас, но и грязный разряд желания. Сколько раз он представлял, как эти тонкие, кажущиеся твердыми, губы, могут стать влажными и мягкими… Лже-Добрыня басовито хохотнул, и звук этот был на удивление естественным. — Ты что, о ролевых играх никогда не слышал? Или хранишь себя для женитьбы? — Он развел руки в стороны, демонстрируя себя во всей красе, и наклонил голову с видом неподдельного любопытства. — Я же не вру тебе. Ты прекрасно знаешь, что это не он. Сам сказал про маскарад. Ну так пользуйся случаем, пока желаемое тобой тело не исчезло. К слову, осталось уже полтора часа. — Лукавая улыбка растянула губы. — Ну или иди. Я не стану тебя заставлять. Елисей стоял, разрываемый на части. Он хотел крикнуть, что ничего такого не хочет, что лишь восхищается этим человеком как воином. И это была правда. Но и другая правда тоже была правдой. Он хотел этого. И того, кто сейчас сидит перед ним, пусть это и обманка. Спорить с наблюдательным, всевидящим Лавром было бесполезно. Он мог уйти. Проявить уважение к реальному Добрыне, не оскверняя его образ этой пошлой пародией. Сохранить свое достоинство. Или… мог остаться. Получить хотя бы поцелуй. Да, можно же не заходить далеко. Просто один раз. Чтобы знать. Чтобы больше не мучиться. В его голове спорили два голоса, набирая громкость, почти разрывая усыпанный пшеничными локонами череп изнутри. Долг, честь, мораль против тоски, голода и двух часов украденной магии. Он посмотрел на лже-Добрыню. Тот, с ребяческим интересом, ощупывал свои собственные налитые бицепсы и бросил Елисею такой взгляд из-под ресниц, что у того подкосились ноги. Елисей закатил глаза к потолку, словно взывая к небесам о помощи, и покраснел еще неистовее. Потом, на последнем издыхании разума, он оттолкнулся от стены. Не думая, не рассуждая, пока не умер от страха и стыда, он таки сделал два шага вперед. И захватил колючие щеки в свои ладони. Кожа была такой теплой и чуть шершавой. Он почувствовал, как под пальцами дрогнули мышцы лица. И прижался губами. Мир взорвался в молчании. Внутри все зацвело, закружилось, подбросило на гребне обманных, но абсолютно реальных ощущений. Губы были именно такими, какими он их представлял, чуть сухими, но податливыми, и они тут же отозвались на его натиск. Запах опьяняющий. Тепло другого тела. Звук собственного бешеного сердца в ушах. Это не было фантазией, это было здесь и сейчас. Пусть и на два часа. Пусть и не настоящее. Это было слишком, чтобы выдержать. И слишком, чтобы остановиться. Елисей целовал с отчаянной попыткой вдохнуть в себя этот мираж. И поцелуй ожил. Губы под его губами размякли окончательно, стали жадными, открывшись и впуская его язык в пьянящую глубину. Звук, сорвавшийся с губ Елисея, был выдохнутый из самой глубины легких, смешанный со всхлипом долгожданного падения. Мужчина выждал момент, давая ему утонуть. Затем его ладони легли на его спину, уверенно прижимая его. Пальцы прочертили медленный, изучающий путь вдоль хребта, ощупывая каждый позвонок сквозь ветхую ткань толстовки, пока не нащупали впадину поясницы. И вот уже две широкие ладони лежат на его заднице, поглаживая и ощупывая, оценивая плотность мышц и сжимая с одобрительной силой. Эти жадные прикосновения выжигли последний оплот разума. Елисей задушенно пискнул прямо в открытый, влажный рот над собой. Его тело выгнулось неестественной дугой, бессознательно вжимаясь в твердый торс, ища еще большего контакта, большего трения, больше этого ослепляющего чувства. Но его отстранили. Елисей оторвался с глазами полными панического вопроса и распухшими, сияющими влагой губами. «Ну вот и все», пронеслось в голове. Грудь напротив тяжело вздымалась под рубахой. «Добрыня» нескромно провел языком по собственной нижней губе, и в серых, затуманенных глазах вспыхнул безудержный огонь Лавровой натуры. — Я не сомневался, — голос прозвучал хрипло от возбуждения, руки все еще лежали на Елисее, владея им, — что твой омут окажется таким захватывающим. В Елисее, под слоем стыда и опьянения, клокотнула яростная дерзость. Он сделал сердитое лицо, пытаясь натянуть на себя тень контроля. — Заткнись, — выдохнул он. — И играй роль. Лавр рассмеялся не своим, грудным смехом. И в следующее мгновение мир Елисея перевернулся. Сильные руки впились в его бедра, подхватили с обескураживающей легкостью, развернув того в воздухе и плашмя уложили спиной на стол. Елисей ахнул, уставившись в потолок. Над ним нависла тень, заслонив свет. «Добрыня» склонился, уперевшись руками по бокам от его головы, заключая парня в клетку из мускулов и напряженного внимания. Его взгляд изменился, больше походя на Добрынин, стал пристальным, сканирующим каждую черту. Он переместил вес на одну руку, чтобы дать свободу другой, которая тут же легла на острое колено и начала движение. Медленно, с чудовищным терпением, она поползла вверх по внутренней стороне бедра, чувствуя под джинсой дрожь мышц. Глаза не отрывались от лица Елисея, и в них снова горел неприкрытый, похотливый интерес. Но голос, когда он заговорил, звучал ровно, с той самой приказной ноткой, что слышали на плацу провинившиеся новобранцы. — Уважаемый ученик, вы опоздали на сегодняшнее занятие по отработке апперкота. Мне придется вас наказать. Елисей закрыл лицо ладонями, чувствуя, как под ними пылает кожа. Из-под прикрытия вырвался надтреснутый стон стыда и полной капитуляции. — Лучше… просто заткнись, — прошептал он, и уже не в силах терпеть дистанцию, потянулся навстречу, нашел губы, впился в них с отчаянием утопающего. «Добрыня» сменил тактику с яростного штурма на методичное завоевание. Губы оторвались от рта парня, скользнули к углу, оставили влажный след на скуле и поползли по линии челюсти к шее. Горячее дыхание обожгло тонкую кожу, а затем влажный рот прилип к пульсирующей точке под мочкой уха, сменяя губы зубами. Не больно. Но достаточно, чтобы Елисей вздрогнул, выгибая спину и впиваясь пальцами в светлые волосы над собой. «Добрыня» опускался ниже, словно составлял карту завоеванных земель. Горячий язык прошелся по выступающей, худой ключице,. Одной рукой он уже сжимал талию Елисея, а другую запустил под толстовку, огладил впалый, напряженный живот, впитывая каждый тремор и судорожное вздрагивание. Елисей закусил большой палец своей же руки, придавив его зубами до боли, в попытке закупорить рвущиеся наружу стоны. Звуки выходили приглушенными, утопая в плоти его собственной ладони, смешиваясь с тяжелым, учащенным дыханием, доносящимся сверху. И тогда та рука, что изучала его живот, двинулась ниже и наткнулась на твердый край пояса джинсов. Елисей замер. Он перестал дышать. Его глаза, широко раскрытые и ничего не видящие, уставились в потолок. Весь мир, вся вселенная сжались до размеров этого ожидания. Послышался резкий вжик расстегиваемой молнии. Струйка холодного воздуха коснулась пылающей кожи и тут же была вытеснена жарким прикосновением. Елисей резко запрокинул голову, его спина оторвалась от стола, создавая развратную арку. Из сжатого, перехваченного судорогой горла вырвался полный невыносимой агонии и запредельного блаженства стон. Его пальцы вцепились в край стола до побеления костяшек. Это было больше, чем он смел воображать в самых смелых, самых постыдных фантазиях. Гораздо больше. Прикосновение было настолько полным и ошеломительным, что Елисей на мгновение перестал существовать вне его. Весь мир был сконцентрирован в горячем кольце пальцев, сомкнувшихся вокруг него. Затем рука сдвинулась в неспешном, пробном движение снизу вверх и обратно, скользя по всей длине. Кожа натянулась, отозвавшись вспышкой сладкого трения, и из горла Елисея вырвался хриплый выдох. «Добрыня» не торопился. Он нащупывал ритм, силу, угол, который заставлял тело под ним вздрагивать сильнее. То медленные, томительные скольжения, то резкие, короткие толчки у головки, от которых по спине Елисея пробегали судороги наслаждения. Елисей зажмурился, голова беспомощно каталась по холодному дереву стола, запутывая золотые пряди. Он был рабом этого темпа, этой ладони, этих неприличных звуков. Каждое движение вытягивало из него стоны, все более распадающиеся и все менее осознанные. Внезапно ладонь замерла и Елисей открыл глаза, затуманенные влагой. «Добрыня» приподнялся над ним, скользя глазами по лицу парня, по растрепанной одежде, по выгнувшемуся навстречу телу. — Ты девственник? — спросил он просто. Вопрос вернул Елисея к реальности. Он попытался сфокусировать взгляд на лице над собой, на этих слишком знакомых чертах. — Нет, — прохрипел он, голос казался чужим. — У меня была подруга… Но Лавр не дал договорить. Его рука снова пришла в движение с чуть большим напором, заставляя Елисея вздрогнуть и проглотить слова. Он наклонился ближе, и его следующий вопрос прозвучал прямо над губами Елисея. — А с парнями? Елисей накрыл его руку своей, ища в себе силы сбавить невыносимый напор, дать себе передышку, чтобы ответить. Он приподнялся на локтях и отвел смущенный взгляд куда-то в сторону. Чтобы не смотреть в эти пронзительные серые глаза. — Быстрая дрочка в подсобке считается? — В отеле? — уточнил Лавр, в шоке приподнимая бровь. — С кем? Елисей, чувствуя, как горит лицо, пробормотал, уткнувшись лбом в его плечо: — С Русланом. Наступила тишина, нарушаемая только их тяжелым дыханием. Затем «Добрыня» мягко, но настойчиво повернул его лицо к себе. — Да ладно, — произнес он, не скрывая удивления. — С барменом? Елисей, зажмурившись от стыда, кивнул, издав нечленораздельное «угу». Казалось, земля должна разверзнуться и поглотить его сейчас. Лавр совсем перестал двигать рукой. Он смотрел на Елисея так, будто перед ним внезапно открыли целый неизведанный континент. — И все? — спросил он уже серьезнее, без намека на насмешку. — Угу, — снова простонал Елисей, не в силах выдержать этот взгляд. И тогда «Добрыня» наклонился и поцеловал его. Нежно, совсем не так, как целовал до этого. Просто прикоснулся губами к его губам, затем к уголку рта. — Расслабься, — прошептал он ему в губы с теплотой. — Все хорошо. Я не сделаю ничего из того, чего ты не захочешь. Ты можешь прекратить в любой момент. Елисей не знал, верить ли этому голосу, этим словам, сказанным чужими, но такими желанными устами. Он ответил без слов, просто проведя своими дрожащими губами по его, в немом, полном доверия согласии. И этот жест был воспринят правильно. «Добрыня» резко придвинул его бедра ближе к краю стола и соскользнул вниз, вставая на колени. Елисей сел, глупо моргая и не понимая, что происходит, пока его взгляд не упал на светловолосую голову, оказавшуюся прямо между его дрожащих ног. «Добрыня» смотрел на него снизу вверх. Серые глаза в полумраке казались почти черными, но в них не было ни тени насмешки, которую все еще опасался Елисей. Мужчина не отводил взгляда, медленно наклонив голову. Парень замер в ожидании. Сначала он почувствовал тепло дыхания. Потом шершавое прикосновение языка у самого основания. Медленно, невероятно медленно, язык провел снизу вверх по всей длине, собрав каждую каплю влаги, каждую дрожь. Елисей накрыл свой рот ладонью. Язык достиг головки, обвил ее, а затем губы запечатали ее горячим поцелуем. И прежде чем Елисей успел опомниться, отдышаться, осознать всю невозможность происходящего, его взяли в рот целиком. Ощущение было сокрушительным. Неумолимая влажная жара поглотила его полностью. Это было неприлично. Это было осквернение святого образа, который он годами лелеял в душе. И одновременно — это было самое невероятное, что было в его жизни. Стыд и восторг смешались в ядерной реакции где-то внизу живота, грозя разорвать его на части. Он не мог оторвать взгляда от светлой макушки, ритмично движущейся между его бедер. От смутных черт, от сжатых на его бедре пальцев. Его собственные руки поднялись, повисли в воздухе, не зная, куда деться, и в конце концов впились в волосы. Он не хотел толкать, просто цеплялся за них, как за якорь в бушующем море абсолютно нового, всепоглощающего ощущения. Время потеряло смысл. Оставался только этот жар, этот мелькающий взгляд и нарастающая волна, обещающая окончательное уничтожение. Организм Елисея отказался воспринимать реальность. После последнего спазма, отголоски которого все еще сотрясали его изнутри, он упал спиной на стол, чувствуя разгоряченной кожей холод дерева даже через ткань. Он хотел только одного, раствориться в этой поверхности, исчезнуть, остаться навсегда в этом липком, блаженном небытии, перебирая в памяти каждую прожитую секунду. Его вырвало из иного измерения легкое копошение между ног. Он вспомнил не без труда, что это не его одинокий сон. Из последних, исчерпанных сил он заставил себя приподняться и сесть. Штаны, спущенные до колен, казались уже непреодолимой преградой. Елисей стеклянно посмотрел на фигуру между его ног, присевшую на пытки с раскрасневшимся лицом. Большим пальцем мужчина стер с уголка рта белесые капли, а затем, не сводя с Елисея темных глаз, облизал палец. Лавр поднялся и приблизился вплотную. С нежностью, которая так контрастировала с только что происходившим, он взял вялую руку Елисея и приложил ладонью к выпуклости на паху, которую парень до этого отчаянно игнорировал. Под грубой тканью брюк пульсировала твердая, внушительная плоть. Прикосновение к ней вызвало шок и заставило его собственный, уже опавший член, дернуться. Над ним ехидно хмыкнули. — А в штанах у него, оказывается, тоже богатырь, — голос звучал приглушенно от возбуждения. — Подстать хозяину. Елисей густо покраснел, когда под его, все еще лежащей ладонью резко толкнулись. Внизу его собственного живота начался новый прилив, когда «Добрыня» подвигал его рукой по длинному, четко очерченному под тканью члену. — Ты хочешь большего? — выдохнул он ему в самые губы, и в дыхании смешались запахи их обоих. — Или для тебя на сегодня хватит? Елисей закрыл глаза. Он сглотнул ком в горле и кивнул. Сопротивляться и бороться с собой уже не оставалось ни сил, ни желания. Он решил отдаться воле развратнику в обличье его бога. «Добрыня» отстранился. Одним махом он стянул через голову свою рубаху и отбросил ее в сторону. В полумраке кабинета обнажился рельефный торс и живые мышцы, переплетенные выступающими венами. Он снова взял руку Елисея и положил на свою грудь, под ладонью запылало от дара и упругости. Мужчина убрал свою руку, давая парню самому решать, что делать дальше. Елисей завороженно смотрел. Дрожащие пальцы робко подчинились жажде. Они огладили сначала выпуклости грудных мышц, скользнули по глубокой борозде между ними, ощупали шершавые шрамы на боку. Его ладонь горела и потела, скользя по этой живой, дышащей силе, пока внутри все зашлось песней. — Дальше предстоит много работы, — сказал «Добрыня», наблюдая за ним с выражением довольного кота. — Надо сменить локацию на более удобную. И, перехватывая руку парня, потянул за собой к диванам в глубине кабинета.

***

Все слилось в калейдоскоп урывков и вспышек ощущений. Долгое, тщательное растяжение. Пальцы, смазанные чем-то холодным и скользким из серебряного флакона, входили внутрь, один за другим, растягивая и подготавливая. И это было… удивительно. Непривычно, странно, но не больно. Наоборот, это была глубокая, иная стимуляция, заставлявшая его стонать не от пылкости, а от медленного удовольствия, вздымающего волну по всему телу. Елисей лежал на диване, закатив глаза к потолку, и водил своей рукой по твердому члену «Добрыни», стоявшего на коленях между его ног. В эти моменты он давал и Лавру внутри этой роли почувствовать немного расслабляющего наслаждения, отвлечься от, уже приносящего боль, возбуждения. Весь мелкий страх растворился в руках Лавра. В них было столько уверенности, дарящей ту самую безопасность и возможность отпустить контроль. Елисей перестал бояться продолжения. Первая, разрывающая своей глубиной боль, наступила, когда тот самый «богатырь» начал медленно и долго входить в него. Елисей вскрикнул, вцепившись в кожу дивана. Боль была реальной и разрывающей, но она длилась не долго. С каждым новым сантиметром, с каждым терпеливым толчком она трансформировалась. Непривычное давление сменилось наполняющей полнотой и яростное удовольствие синхронизировалось с низкими, рычащими стонами, доносящимися сверху. «Добрыня» постепенно терял хладнокровие. Его движения становились все менее размеренными, все более глубокими и стремительными. Сложно было сказать сколько прошло времени, но в какой-то момент что-то дрогнуло в чертах мужчины над Елисеем. И уже не Добрыня вглядывался в его затуманенное лицо, а Лавр. Своими узнаваемыми, полными хитрого огня глазами, смешанными со страстью. Забытый стыд ударил с новой силой, но он тут же был смят, поглощен взрывной волной еще более запретного, еще более возбуждающего восторга. Перед ним не иначе был сам дьявол-искуситель, и Елисей пал окончательно. Второй оргазм настиг Елисея с резкими вбивающимися толчками, выжимая из него слезный вопль. На слезы Елисея Лавр среагировал сокрушительной силой, обрушил на него страсть мощных, неистовых толчков, которые привели близнеца к финалу следом со сдавленным рыком в мокрое плечо парня. Они лежали на узком диване, полностью нагие, липкие от пота и других жидкостей. Елисей не заметил, как его голова нашла ямочку на широкой груди, и провалился в бездонный сон. Он очнулся от того, что с улицы донесся шум толпы и бросил взгляд на старинные часы с маятником на стене. 7:07. Потом посмотрел на спящее тело рядом. Настоящий Лавр, с растрепанными красными и черными прядями, с множественным пирсингом, блестящим в полутьме, спокойно и глубоко дышащий. Полный ахуй охватил Елисея. Что он натворил? Но прежде, чем паника успела сжать горло, на него накатили воспоминания. И они были такими яркими, такими физически ощутимыми, такими невероятно приятными, что он понял — добровольно он никогда не захочет от них избавиться. Никогда. Он отбросил одеяло (кто-то накрыл их?) и сел, чувствуя ломоту в каждом мускуле и странную, неприятную, смущающую чувствительность пятой точки. Не успев хорошенько подумать об этом, на него нахлынуло совсем другое воспоминание. Подарки. Он должен был успеть до пробуждения Саши подсунуть их под еловую ветку. Тихо, стараясь не дышать, он слез с дивана, подобрал с пола свою разбросанную одежду и, как вор, крадучись, выскользнул из кабинета, оставив своего работодателя и ночного соблазнителя спящим, унося с собой в предрассветный холод целый мир новых, запретных и ослепительно ярких ощущений. p.s. Добрыня так и не смог поспать этой ночью, мучаясь от страшной икоты. До самого рассвета он проклинал ни в чем неповинную отельную медовуху.