Связывающие клятвы / Binding vows

1989 год выдался интересным. Берлинская стена пала, появился интернет, период Сёва закончился со смертью Императора, и с коронации его сына начался период Хэйсэй. В мире магов тоже наступила совершенно новая эра, и началась она с объявления о том, что в клане Годжо родился ребенок; тот, кто унаследовал Шесть Глаз. Прошли столетия с тех пор, как в последний раз был рожден такой человек, и еще больше времени с тех пор, как человек с Шестью Глазами мог в полной мере раскрыть потенциал техники Безграничности. Любой, кто хоть немного разбирался в истории, знал, что наступила беспокойная эра. Рождение такого ребенка было не просто случайностью. Клан Годжо получал всю власть, буквальную и политическую, от каждого носителя Шести Глаз, которого он являл миру, и хотя могли пройти столетия между появлением каждого носителя, клан не сидел сложа руки, просто ожидая, когда судьба снова благословит его. Рождение Сатору Годжо было тщательно спланировано и предопределено, благодаря десятилетиями изнурительной работы, неизвестной тем, кто не принадлежал к клану. Не прошло и нескольких дней, как ему начали оказывать надлежащее обращение. Некоторые из самых ранних воспоминаний Сатору были о нанятых кланом телохранителях, привитых правилах о том, что надо избегать окон, спать каждую ночь в разных спальнях и о «безопасной комнате» под кухней, куда его отводили, когда звучала сигнализация. О школе не могло быть и речи. Гувернантка по имени миссис Сано, от которой пахло сыростью и мятой, дала ему необходимое общее образование в безопасных стенах семейного поместья, а его отец давал остальные уроки. На его образование не жалели никаких средств. С того момента, как он научился держать кисть, его обучили каллиграфии. Как только он начал говорить, его заставили пересказывать истории трех великих кланов. Когда он научился ходить, его научили бегать. Когда он научился бегать, его научили сражаться. Каждый день был уроком, а молодой Сатору Годжо был необычайно одарен; не было ничего, что он не мог бы быстро освоить или понять сам. В те дни в поместье Годжо было мало тепла и радости. Ему запрещалось смотреть телевизор, но разрешалось читать несколько тщательно отобранных классических романов, и из них он почерпнул, что его семья не похожа на другие. Он читал о матерях, которые обнимали и целовали своих детей, и думал о своей собственной матери, которая не смотрела на него, если они когда-либо находились в одной комнате, и чьи прикосновения он не мог вспомнить. Он читал о братьях и сестрах, которые были товарищами по играм и друзьями на всю жизнь, и думал о своих брате и сестре — те были уже взрослыми. Его брат, Йоширо, открыто презирал его. Они нечасто пересекались, но когда это случалось, его брат с удовольствием высмеивал его, задавая ему вопросы, на которые такой юный человек не мог знать ответа, и все это для того, чтобы унизить. В противоположность этому, глаза его сестры, Маю, следили за ним так, как кошка следит за мышью, или мышь следит за кошкой, он не мог определить, но интенсивность ее взгляда иногда заставляла его чувствовать себя неловко. Он не думал, что это была ненависть, или если и была, то другого сорта. По крайней мере его сестра дарила ему подарки, даже в случаях, не связанных с его днем ​​рождения, хотя она уклонялась от его прикосновения, если их пальцы приближались. Поместье было достаточно большим, чтобы сторониться родственников большую часть времени, но их странной антипатии он не мог избежать. И неудивительно. Появление Сатору нарушило иерархию так же драматично, как любая великая трагедия. Он слышал, как бестактные слуги шептались, что он был рожден не от жены своего отца, а усыновлен из отдаленной ветви клана. В садоводстве это называлось прививкой; когда существующий ствол дерева отсекался, и на его место прививалась более желанная ветвь. То же самое было и с генеалогическим древом Годжо, поскольку Годжо с Шестью Глазами не мог со временем стать кем-то меньшим, чем глава клана, Йоширо и Маю были отстранены от преемничества. Только его отец был похож на тех, о ком он читал в своих книгах. Если работа отца заключалась в том, чтобы формировать своего ребёнка и жертвовать всем, чтобы сделать его успешным, никто не мог винить Хоши Годжо в усилиях по отношению к Сатору, независимо от того, были ли они прямыми родственниками или нет. Недостатка во внимании не было. Он взял Сатору под своё крыло, раболепно обучал его секретам семейных свитков, которые передавались из поколения в поколение, ожидая того дня, когда родится ещё один человек с Шестью Глазами, который, наконец, воспользуется ими. Хоши Годжо знал ставки, что сыграют от его работы. Он знал, что господство их клана лежит на плечах его маленького сына, и он должен был обучить Сатору истинному пониманию цели своего существования. — Нет никого более благословенного на небесах и на земле, чем ты, Сатору, — часто говорил он своему сыну во время тех долгих вечеров за изучением свитков, в то время как большинство других детей смотрели мультфильмы. — Да, отец, — ответил тот. — Твоя сила огромна, как и твоя ответственность. — Да. — Только клан Годжо одарен такими исключительными людьми, как ты, и ты должен помнить, что ты существуешь, чтобы служить семье. Ты понимаешь? — Я понимаю. — Тогда скажи это. — Я существую, чтобы служить семье. — Ты никогда не направишь свою силу против кровного себе. Ты служишь клану, и ты служишь мне. У тебя нет другого Господина. — Да, Отец. — Кто твой Господин? — Вы. — И какова твоя цель? — Служить и обеспечивать превосходство клана Годжо, Отец. С юных лет Сатору усвоил, что силы, с которыми он родился, на самом деле не были его собственными. Они были продолжением силы его семьи, и только с их согласия он мог ими воспользоваться. Если Сатору когда-либо ловили за использованием силы Безграничности без разрешения отца, это приводило к последствиям. Он понимал, что это было ради его же блага. Его сила была благословением, но она также была ужасна и требовала осторожного обращения. Однажды в саду слуга увидел, как Сатору использовал технику Безграничности, чтобы подвесить гнездо шершней с целью рассмотреть злобных насекомых вблизи и потрогать бумажные стены их улья, с естественной любознательностью любого шестилетнего ребенка. После того, как Хоши Годжо узнал об этом, он приказал затащить сына в сарай для инструментов и сбросить на него гнездо шершней. Сатору заперли там на полчаса и запретили использовать свою силу, позволявшую защититься от яростных укусов. Даже в более позднем возрасте он все еще помнил этот сарай в мельчайших подробностях. Он все еще мог видеть свет, пробивающийся сквозь трещины в деревянных досках стен. Он все еще мог чувствовать сухую землю и песок под своим телом. Он все еще слышал бешеный гул шершней в ушах, сильную боль от каждого укуса, который они обрушивали на его маленькое тело, и страх того, какие худшие последствия будут, если он не позволит им причинить ему боль. Если он был настолько глуп, чтобы противостоять наказаниям отца с помощью Бесконечности, его место занимала его сестра, и ее крики были хуже любого удара. Когда он начал медленно приходить в сознание на проклятом складе под кампусом Токийской технической школы магии, первые спутанные фрагменты его мыслей и ощущений заставили его задуматься, оказался ли он снова в том сарае. Он все еще чувствовал болезненные покалывания, подобные укусам, вдоль каждой части тела, и слышал приглушенные женские голоса поблизости. И еще была музыка. Какая-то песня, которую он никогда раньше не слышал, женский шепчущий голос, поющий на английском о «bag eyes», а затем более знакомая музыка, которая напомнила ему о студенческих днях, когда он занимался учебой в комнате общежития, пока Гето читал свои книги на койке позади него. Каждый раз, когда он пытался прийти в сознание, он сталкивался с такой болью и замешательством, что легче было снова погрузиться в темные глубины, где свет, звук и чувства не могли достичь его. Но тяга жизни была неумолима. Она тащила его вверх без всякого сочувствия. Он чувствовал укусы шершней и слышал гул крыльев, наполняющий его уши. Но были и нежные прикосновения — пальцы на его коже, и это приводило в тупик. Тихий, знакомый голос прорвался сквозь кашу в голове. «Ну же, идиот, я знаю, что ты меня слышишь...» Только один человек из его знакомых мог быть так раздражен им. Он хотел смеяться, и, возможно, так и было, но забвение быстро накрыло его, поглотив в свои темные, успокаивающие глубины. В следующий раз, когда он очнулся, все стало яснее. Он почувствовал холодок на коже и острую боль за глазами, и услышал, как кто-то говорит вдалеке. Его тело казалось вялым и чуждым. Что здесь происходит? Он был болен? Это было похмелье? Годжо осторожно двинулся, подняв руку, которая казалась онемевшей и почти чужой, чтобы коснуться своей ноющей головы. Его горло пересохло, как будто он не пил весь день. Или вообще никогда. Где, черт возьми, он был? Годжо моргнул, открыл глаза, но тут же съежился и прикрыл их рукой. Даже тусклый желтый свет ощущался как колющие иглы в сетчатке. Он заставил себя глубоко вдохнуть и попробовал еще раз. На этот раз ему удалось осмотреться и уловить нечеткое изображение своего непосредственного окружения. О-фуда, веревки, мерцающие свечи, сводчатые кирпичные потолки... он должен был быть в подземелье технической школы. Но почему он не мог нормально видеть? Почему все было таким смутным, тусклым и статичным, словно лишенным потока проклятой энергии? Годжо порылся в памяти, пытаясь найти подсказки, которые объяснили бы, почему он проснулся на складе, предназначенном для хранения проклятых предметов. Последнее, что он помнил...? Голос Утахиме, называющей его идиотом. Он потянулся за этим воспоминанием, возвращаясь к тому моменту, когда он видел ее в последний раз… танцующей на крыше. Выступление только для него. Он всегда считал традиции и ритуалы огромной, невыразимой скукой, но он должен был признать, что выступление Утахиме было восхитительным. В немалой степени потому, что он уже знал комментарии, которые сделал бы позже, и от которых ее лицо приобрело бы такой соблазнительный оттенок красного. Ты всегда обвиняешь меня в комплексе бога, Утахиме, но вот ты здесь, исполняешь традиционный танец для развлечения богов... для меня одного. И тут он вспомнил, почему. Сукуна. Мегуми. Он заставил себя сесть, когда в его голове появились обрывочные образы. Он никогда не боролся так упорно, не получал столько ударов, не тратил так много своей энергии... но он ведь победил, не так ли? Разве он не победил? Годжо опустил руку, чтобы коснуться живота, внезапно убедившись, что забыл что-то ужасное. Болтливый голос в зале стал еще более четким. — ... нет... просто отвези его к обычному врачу, если так переживаешь... да... ну, если тебе нужна осторожность, есть парень, который живет над пиццерией недалеко от торгового центра в… нет, все законно... нет, я не могу... Говорю же, я сейчас занята... Он узнал хриплый тон голоса Сёко. Обсуждала ли она конец света или состояние погоды, в ней всегда была эта легкая грань безразличия. Она всегда ему нравилась, но было много раз, когда он не был уверен, что может доверять ей, и теперь... просыпаясь в склепе на том, что ощущалось как плита морга, не помня, как он сюда попал...? Инстинктивно он потянулся к Бесконечности, чтобы обернуть вокруг себя врожденную технику, как защитное одеяло. Но ничего не получилось. —... да, это важно, я не могу просто уйти... ну, о каком количестве крови мы говорим?... типа, в метрической системе?... ага... ладно, хорошо, если ты сможешь доставить его в мою клинику к пяти, я посмотрю, что можно сделать. Но я смогу дать тебе только полчаса. Прозвучал слабый писк окончания телефонного звонка, а затем он услышал, как каблуки ее туфель затихают в коридоре. Годжо в спешке поднялся, свесив ноги со стола, но в тот момент, когда он попытался перенести вес на ноги, его колени подогнулись, и он завалился на пол. — Охренеть... какого черта... — прошептал он, с силой проведя пальцами по глазам, словно пытаясь сорвать марлю, которая, казалось, закрывала его зрение. Почему он не мог нормально видеть? Почему он чувствовал свою силу Безграничности, но не мог ухватиться за нее, чтобы использовать? Что-то было ужасно неправильно, и впервые за долгое время у Годжо возникло чувство, которое можно было бы описать как... страх. Он попытался снова подняться, но потерял равновесие и врезался во второй стол на краю комнаты, накрытый пластиковой пленкой. Что-то тяжелое упало, ударив его по плечу, скатываясь со стола. Годжо посмотрел вниз, не зная, что показывает ему его смутное полузрение. Рука? Плотно обмотанная на отрезанном крае заклинаниями запечатывания и сохранения, хотя она уже была сухой, увядшей на вид. Годжо уставился, замерев, потому что он с ужасающей уверенностью знал, что это его рука. Он знал эту родинку на внутренней стороне запястья. Он узнал те, что были расположены вдоль внешней стороны — когда ему было скучно в школе, он рисовал линии, соединяющие их, каждый раз создавая разные созвездия. Если бы он поднял свою руку, то увидел бы соответствующие отметины. Сердце колотилось в груди, Годжо подтянулся, опираясь на стол, и рывком сорвал пластиковую пленку. Должно быть, так ощущается безумие, подумал он. Он мог только смеяться.

***

Утахиме вспомнила последний раз, когда Сатору Годжо совершил невозможное возвращение. В те дни было так много смятения и страха. Проклятия на виду, безумные игры, в которых маги сталкивались друг с другом, жестокие меморандумы от её собственных начальников и Сукуна, разгуливающий в теле нового хозяина. Казалось, отсутствие Сатору Годжо открыло портал в ад, и его возвращение было единственным способом всё исправить. Ей было известно о том, что пытаются провернуть их молодые ученики, и она боялась за них. Мало того, что старейшины заклеймили Годжо предателем, так ещё и любого, пойманного при попытке его освобождения, приговорили бы к смерти. В тот день, когда они пытались освободить его, Сёко отправилась на подмогу. — Годжо может понадобиться моя помощь, когда он освободиться... а тебе нужно отвлечь старикашку, — сказала она Утахиме, имея в виду, конечно же, директора Гакуганджи. Старика необходимо было держать в неведении относительно происходящего, но когда в групповых чатах начали появляться сбивающие с толку сообщения, Утахиме испугалась, что все пошло не по плану. Эти чаты все еще покоились где-то на задворках в ее телефоне. ____ ЧАТ по ОБСУЖДЕНИЮ ЗАМАНЧИВЫХ АВАНТЮР (ЧОЗА) Юджи: Не сработало? Тюремное царство разрушено, но никаких признаков Г-сэнсэя?? Панда: Не тот чат, Юджи. Тоге: Могли случайно убить его Утахиме: всм?? Панда: НЕ ТОТ ЧАТ Юта: Что нам теперь делать? Хакари: Очистить телефоны. Если кто-нибудь узнает, что мы пытались и не смогли, мы трупы. Момо: Ута-сэнсэй, что нам делать? Маки: Кто-нибудь удалил Мегуми из этого чата? Панда: НЕТ Мегуми: Нет ;:) Панда покинул чат. Юджи покинул чат. Тоге покинул чат. Юта покинул чат. Момо покинула чат. Мива покинула чат. ____ ЧОЗА2 Маки: Идиоты Утахиме: Что случилось? Момо: Годжо-сэнсэя распечатали Момо: маловероятно, что он выжил после обнуления проклятой техники Юджи: Мы не знаем! Маки: Или он вышел через передние врата Сёко: Проблема, если он слетел с катушек из-за Тюремного царства Мэй: Иджичи говорит, что Г жив, и он в Токийской технической школе Юджи: Но МЫ в ТТШ, и его здесь нет Мэй: хз Момо: Ангел говорит, что он мёртв. Юджи: Жив! Я чувствую это! ____ И в разгаре переписки ей поступил звонок с неизвестного номера. — Утахи-и-ме, — пропел слишком знакомый голос Годжо в трубке. — Угадай, у кого два больших пальца и кто только что получил полную свободу? Дрожь облегчения Утахиме была такой сильной, что ей пришлось сесть на пол и закрыть глаза от внезапного головокружения. Теперь все будет хорошо, сказала она себе. Теперь все будут в безопасности. Неужели больше никому не придется умирать? — Годжо- — Бзз! Неправильно! — прервал он. — Ответ: Сукуна! Ты знаешь, что этот парень бесстыдно овладел телами уже двух моих учеников? Нам нужно постановление суда, чтобы держать этого парня на расстоянии 500 метров от школ в обязательном порядке. И затем он сбросил. Позже она подозревала, что единственной причиной, по которой он вообще звонил, было удостовериться в том, что она жива. Он не был из тех, кто любит эмоциональные воссоединения, и, возможно, он не чувствовал течения времени так, как все остальные. Тем не менее, внезапный звонок заставил ее страдать подобно голодающей, которой дали полную миску дымящегося рамена, только чтобы ее отобрать после малюсенького глотка бульона. Как обычно, она спрятала свои чувства внутри и расправила плечи, поэтому когда она увидела его в следующий раз, (развалившегося в одной из учительских комнат технической школы и смеющегося с Сёко), она смогла встретить его твердым взглядом и равнодушно пожать плечами, когда он спросил, скучала ли она по нему.

***

Утахиме не была уверена в том, что испытывала на этот раз. Неуверенность, облегчение, несварение желудка? Она уже успела пожить в мире-без-Сатору-Годжо, и не существовало никакого навигатора, чтобы сориентироваться в своих чувствах сейчас. Меньше часа назад она видела, как он шевелился и дышал, видела, как трепетали его ресницы, когда он просыпался, видела, как он улыбался, когда говорил. Это казалось нереальным. Она была довольно растеряна. — Это из-за Сатору Годжо, не так ли? Утахиме чуть не подавилась своим латте и на мгновение прервалась, чтобы смахнуть пенящееся молоко с кончика носа. С легким хрипом она поставила свою кофейную чашку обратно на блюдце и посмотрела на свою ученицу с вежливым замешательством. — Прости, что? Мива жевала кончик бумажной соломинки. Казалось, она изо всех сил пыталась допить остаток своего молочного коктейля. — Сэнсэй, вы сегодня очень потерянная и отстраненная, — сказала она, не встречаясь взглядом с Утахиме. — Это все потому… что возвращение сюда вызывает негативные эмоции? Они сидели вдоль стойки кофейни у окна, лицом к улице. Было уже темно, и тротуары заполнялись детьми, вернувшимися из школы, и рабочими, идущими домой или ищущими развлечений. Утахиме смотрела на отражение Мивы в зеркале. — А у тебя? — спросила она. Мива рывком кивнула, затем особенно сильно впилась в свою поврежденную соломинку. Ее молочный коктейль едва шевелился. — Да, здесь плохие воспоминания, — мягко сказала Утахиме. — Мы потеряли слишком много людей. Но почему ты упомянула Годжо-сэнсэя? Мива нервно заправила волосы за ухо. — Ну... я знаю, вы говорили, что ненавидели его, сэнсэй. Но, ну, после того, как он умер, я подумала, что, может быть, вы не ненавидели его так сильно, как хотели казаться... Была ли она настолько очевидной, что даже ее молодые ученики это заметили? Утахиме вздохнула. — Не очень понимаю, что ты имеешь в виду, — начала она. Мива быстро напомнила ей. — Мы видели, как вы сжигали благовония на алтаре в Киото. Я знаю, что у Годжо-сенсея не было могилы, поэтому я решила, что это было для него... — Это, — сказала Утахиме, быстро моргая, — было для всех, кого мы потеряли. — О. Понятно. — Мива явно ей не поверила. Утахиме не осознавала, что в те дни она находилась под таким пристальным вниманием, но если ее ученики заметили ее сжигание благовоний, то они, вероятно, заметили, что это было в дни, которые были отмеченными традиционными днями памяти после смерти. Утахиме даже не была уверена, почему она это сделала... кроме того, что ей было больно думать, что она могла быть единственной, кому вообще было дело до таких дней. Теперь она оглядывалась на эти воспоминания со странной точки зрения... кого-то, кто не так давно снова увидел и говорил с человеком, о котором уже год как скорбел. Она действительно не знала, что произойдет дальше. Сёко успокоила его своей техникой и сказала ей не задерживаться, чтобы не вызвать подозрений. Должны пройти часы, прежде чем им снова предстоит разбудить Годжо. Тем временем она повела Миву в город за покупками, но ей было очень трудно думать о чем-либо, кроме голоса Годжо и его смеха — звуков, которые она никогда не думала услышать снова. Даже в самых смелых своих мечтах она не позволяла себе надеяться на это. Последствия действий ее и Сёко пока не могли быть предопределены. Это было больше, чем просто возвращение друга/назойливого-коллеги из мертвых; они только что выпустили Сатору Годжо обратно в мир. Но Годжо без техники, которая делала его таким опасным? Что это означало для всех остальных? Что это значило бы для самого Годжо? Утахиме с гримасой допила остатки своего уже остывшего кофе и проверила время на телефоне. Ей предстояло встретиться с Сёко через час. Мива все еще ожидала ее экскурсии по проклятому складу с оружием, но в нынешних обстоятельствах Утахиме не думала, что будет разумно приводить свидетелей в такое место прямо сейчас. — Уже поздно, — сказала она Миве. — Возможно, нам стоит вернуться и остановиться на ночь. Займемся осмотром оружия завтра. Исполнительная маленькая Мива кивнула с улыбкой. Выйдя на темную, мокрую улицу Утахиме поймала такси. Оказавшись внутри, она почувствовала приближающуюся головную боль, которой способствовал слишком сильный освежитель воздуха, висевший между сиденьями. Мива сидела рядом с ней, молниеносно водя пальцами по экрану телефона. Казалось, что каждые несколько минут ее устройство вибрировало от новых сообщений. Не намереваясь совать нос в чужие дела, Утахиме заметила, что на экране блокировки появилось имя Мегуми Фишигуро. Это ее удивило. Она не думала, что Мива была особенно близка с кем-либо с Токийского выпуска, и по последним сведениям, Мегуми отказался от своего унаследованного богатства и исчез с радаров общества магов. — Твой брат? — небрежно спросила Утахиме. — Да, — сказала Мива, засовывая телефон обратно в глубокие карманы своей флисовой куртки. Похоже, Утахиме была не единственной, кто был скрытен в отношении мужчин. — Почему вы его ненавидели? — спросила Мива через некоторое время. Из-за внезапности вопроса Утахиме заподозрила, что она или Годжо (или оба) были темой разговора между ней и Мегуми. Чувствуя себя невообразимо усталой, Утахиме наблюдала, как мимо проносятся огни города, и когда такси остановилось на перекрестке, красная дымка светофоров заполнила салон. — Ты когда-нибудь встречала Сатору Годжо? — спросила она. Наверняка такого объяснения будет достаточно? — Он вроде ничего был. Однажды он подарил мне сувенир. Безрадостный смех вырвался из горла Утахиме. — Был на первый взгляд. Если бы ты знала этого человека так, как знаю я… знала…? — вздохнула она. — Ты всегда склонна видеть в людях хорошее, Мива, но Годжо был результатом своей силы и воспитания. На самом деле ему не было дела ни до кого и ни до чего. Мива посмотрел на её профиль, и когда огни сменились с красных на зелёные, она тихо сказала: — Не думаю, что это так. Утахиме откровенно посмотрела на неё. — Мой уважаемый коллега Кенто Нанами говорил, что Годжо выстроил вокруг себя стену, более непроницаемую, чем его Бесконечность. — За все эти годы она подозревала, что только один человек прорвался сквозь эту стену… Предсказуемо, что бы ни ранило Годжо, это лишь сделало его… гораздо хуже. — Это звучит печальнее всего, — сказала Мива. — Так и есть, — согласилась Утахиме. — Думаю, я ненавидела его поведение. Я не всегда ненавидела его самого. — Хотя иногда это различие было бессмысленным. Они коротали остаток пути в тишине. Когда они ехали на подъем в сторону гор на окраине города, дорога стала тише. Мысли Утахиме унесло далеко за пределы окружения. — И он пугал меня, — сказала она, как будто в разговоре не было долгой паузы. Мива отложила телефон, чтобы посмотреть на нее. — Иногда. — Что вы имеете в виду? — мягко спросила Мива. Вероятно, ей не стоило делиться этим, тем более со студенткой, но какое это имело значение сейчас? — Каждый в этом мире несет ответственность перед кем-то — будь то твои родители или твои учителя, твое начальство, твое общество... твой бог. Всегда есть кто-то более могущественный, чем ты, перед кем тебе нужно отчитываться. Но для Годжо никогда не было никого или ничего подобного... и это его погубило. Мива выглядела так, будто собиралась возразить, поэтому Утахиме решила ее вразумить. — Когда мне было примерно столько же, сколько тебе, после победы на программе обмена между школами, мы, токийские студенты, поехали праздновать в город. Знаешь... распитие алкоголя несовершеннолетними, тайные походы в клубы, все то, что вы, дети, считаете своими изобретениями. Пока она говорила, она вспоминала безрассудство той ночи, свою нервозность, когда она заходила в один магазин за другим, пока не нашла тот, где кассир не заинтересовался ее удостоверением личности, когда она пыталась купить пиво. И это оказалось такое ужасное пиво. Она была уверена, что все они прикидывались гораздо более пьяными, чем можно было бы объяснить 4%-ным светлым элем; головокружение было от их успеха и дерзости, особенно после того, как им удалось попасть в клуб. Это был первый и последний клуб, в котором побывала Утахиме. Впоследствии она возненавидит клубы, но она никогда не забудет руку Годжо на ее запястье, тянущую ее в центр танцпола, чтобы попытаться вовлечь ее в танец. Она, как никто другой умела танцевать, но хаотичные конвульсии клубных танцев были чужды ей, и она просто смеялась над попытками Годжо. Он обнял ее за талию, чтобы притянуть ее к своей груди, пытаясь уговорить ее глупо танцевать под песню, которая звучала как «ella… ella… eh… eh…» Утахиме почувствовала знакомый жар, поднимающийся по шее, когда она вспомнила, что ей это не то, чтобы совсем не понравилось, хотя она все еще считала его слишком молодым и незрелым. Пока Гето не встал между ними, под впечатлением того, что спасает ее. После всего уделенного ей внимания, с появлением Гето в поле его зрения, Утахиме, казалось, больше не существовала. — Все слишком много выпили в тот вечер, — тихо сказала Утахиме. — Вероятно то, что нас в итоге поймали, было неизбежно. По пути в следующий караоке-бар нас остановили двое полицейских. Больше всего я боялась... что меня исключат из школы или что мои родители узнают. Тогда Годжо просто... применил к ним свою технику. Мива смотрела в окно на дождь, пока слушала, но теперь она резко повернулась к своему учителю. — Разве это не запрещено? — Разве это не то, что я вбивала тебе в голову три года? — спросила Утахиме в ответ. — Самый быстрый способ заклеймить себя как пользователя проклятий — это вот так практиковать свои техники на гражданских. Наша работа заключается в том, чтобы обезопасить людей... а не подвергать их воздействию капризов детей со слишком большой силой. А Годжо просто сделал это, перед дюжиной свидетелей. Заключил их в Бесконечность, а затем сбросил в реку Эдогава — или, по крайней мере, он так заверил после того, как они исчезли. Она все еще помнила тревожные крики окружающих, ее собственные мольбы, чтобы он остановился и отпустил этих людей. В тот момент она полностью поверила слуху о том, что он убил членов своей семьи. Было что-то невероятно бессердечное и пустое в том, как Годжо посмотрел на двух полицейских, пойманных его техникой, как будто отослать их в небытие было проще простого и служило мимолетным развлечением. Только резкое предупреждение Гето заставило его сбросить технику. «Видели бы вы свои лица», — рассмеялся он потом. — Для него это была одна большая шутка, — вздохнула она, потирая глаза, чтобы отогнать призраки своих воспоминаний и надвигающуюся головную боль. — На него можно было донести, — сказала Мива. Утахиме неопределенно кивнула. — Донесли. Но... он был Сатору Годжо. Он даже не получил неофициального выговора. Мива поежилась, пытаясь найти позитивную сторону. — Ну, он был ребёнком, — попыталась она урезонить. — Он вырос и стал гораздо более ответственным, верно? Утахиме бросила на неё недоверчивый взгляд. — Ты ведь сказала, что встречалась с Сатору Годжо, не так ли? На покаянную улыбку Мивы она ответила своей. Возможно, это было странное воспоминание, чтобы цепляться за него, учитывая всю её историю с Годжо, но она никогда не позволяла себе забыть это, чтобы помнить, что его улыбки скрывали изредка мелькающую пустоту. — Ну... теперь это едва ли имеет значение. — Все равно, сэнсэй, — сказала Мива, когда снова послышались звуки из телефона. — Я думаю, вы по нему скучаете и улыбнулась бы, если бы снова его увидели. Утахиме окинула ее взглядом, но Мива смотрела на нее в таком же замешательстве. Телефон все еще гудел. — Кажется, это ваш телефон, сэнсэй. Карман куртки Утахиме начал вибрировать, когда ее телефон зазвонил. На экране было имя Сёко... заставив Утахиме замереть. Ей нужно будет быть осторожнее с тем, что она говорит, когда Мива сидит рядом. — Иори, — сказала Утахиме, отвечая на телефон. — Утахиме, где ты? Ты в порядке? — Голос Сёко был таким громким, что Мива с любопытством оглянулась, чтобы услышать каждое слово. — Просто едем обратно с Мивой, — неторопливо ответила Утахиме. — Мивой, что сейчас со мной в машине. — Ты ведь не возвращалась на проклятый склад? — Тон Сёко был настойчивым. — Мм, нет, — нерешительно сказала Утахиме. — А что? В чем дело? — Он горит, Утахиме! Весь в огне! Утахиме замолчала, пытаясь осмыслить слова, которые она услышала. Пожар? Они уже были недалеко от окраин Токио и технической школы. Утахиме наклонилась ближе к окну, чтобы присмотреться сквозь дождливую темноту, на лесные склоны, где странная оранжевая дымка очерчивала холм. Дымка, которую она ошибочно приняла за закат. Она сглотнула, в животе скрутился узел. — Уже еду, — сказала она, тоном более спокойным, чем ощущалось, и завершила звонок. — Что случилось? — спросила Мива, но Утахиме не знала, как объяснить то, чего она не могла понять или во что не могла поверить. Через несколько минут на дороге позади них завыли сирены, и Утахиме оглянулась и увидела быстро приближающиеся мигающие синие огни. Такси замедлило ход, чтобы пропустить пожарную машину. Глаза Мивы расширились. — Сэнсэй? — спросила она. Утахиме наклонилась к водителю: —Пожалуйста, побыстрее. Вдоль широкой аллеи, ведущей к сердцу храмового комплекса, было припарковано еще больше пожарных машин. Сначала Утахиме встревожилась, увидев гражданскую службу, вызванную на территорию кампуса, пока не увидела, что адское пламя вокруг зданий храма теперь достигало двух этажей и освещало ночь. Земля была покрыта густым илистым пеплом и водой, когда она бежала через дворы к пожару, к машинам и пожарным командам, направляющим огромные струи воды на горящие здания. Судя по дыму, валившему из восточной трубы и других входов в проклятый склад, пожар вышел из-под контроля под землей. Во дворе стояли другие сотрудники и служащие, наблюдавшие за разгорающимся пламенем. Она заметила Маки, которая стояла, скрестив руки на груди. Несмотря на всю ее силу и скорость, ее способности не годились для тушения пожаров. Как и способности Кусакабэ, который топтался возле общежития, потирая челюсть. Директор Гакуганджи заметил ее и уже направлялся к ней. — Мисс Иори, что вы здесь делаете? Утахиме решила избежать вопроса. — Что происходит, сэр? — Все как вы видите. — Он указал рукой на огонь, растерянно. — Трудно было предположить, что такое возможно, но... — Весь склад...? На этом складе было больше оберегов и защит, чем по ее мнению можно было бы сосчитать, многие из них были разработаны для предотвращения неосторожного ущерба от наводнения, пожара или землетрясения. Самые опасные предметы в мире лежали прямо под ними. Немыслимо, что они пылали. Простой огонь не может уничтожить самые страшные проклятия... только заклинания, запечатывающие их. — Это плохо, — прошептала Мива. Гакуганджи знал, о чем они думали. — Будьте спокойны. Барьеры Тенгена не могут быть затронуты огнем... мы все здесь в безопасности. Там, внизу, другой вопрос. А Годжо сейчас там? Запертый в ловушке с бесчисленными проклятиями особого уровня, которые освободились от своих уз и буйствуют вокруг? Утахиме быстро огляделась, пока не увидела Сёко, сидящую на ступенях, ведущих к главному зданию храма, довольно далеко от всех остальных. Не сказав ни слова своему боссу или Миве, Утахиме поспешила к ней. — Сёко, — начала она, ее голос дрогнул от паники. — Пожалуйста, не говори мне, что он... — Не здесь, — небрежно сказала Сёко, проведя пальцами по губам, словно пытаясь скрыть свои слова от любого, кто посмотрит в их сторону. — Не сейчас. Утахиме не могла не отбросить осторожность. — Это он устроил...? — Мм, — пробормотала Сёко, глядя на огонь вместо Утахиме. — Вероятно. — Он выбрался? — Утахиме нужно было знать, и ей очень не понравилось то, как взгляд Сёко упал на землю. — В его состоянии? — прошептала та. — Не думаю, нет. Взгляд Утахиме снова метнулся к огню. Даже так далеко она чувствовала, как жар обжигает ее лицо. Казалось невозможным, чтобы кто-то, оказавшийся в ловушке этого пламени, смог выжить. Она опустилась и села на мокрые ступеньки ниже Сёко, едва замечая, как ледяная вода просачивается сквозь ее джинсы. Неужели все это было напрасно? Оживить его, только чтобы потерять в ужасном пожаре? Или это было естественным следствием воскрешения кого-то вроде Сатору Годжо? Возможно, это было только начало хаоса.