Связывающие клятвы / Binding vows

*Хацухинодэ (初日の出) — японское название приветствия первого рассвета Нового года. 1 января 2020 г. Утахиме поняла, что наступил новый год, только когда услышала далекие хлопки фейерверка. Она едва оторвалась от книги, только чтобы проверить время на будильнике у кровати. Обычно она и не мечтала засиживаться до полуночи, но завтра был государственный праздник, и некому было ее упрекнуть за возможность проспать. Тем не менее, она беспокойно вздохнула. За последние несколько дней сон казался неуловимым, и она надеялась, что чтение весьма нудной автобиографии к настоящему времени ввергнет ее в кому. Утахиме загнула уголки текущей страницы и поддалась желанию открыть телефон и проверить сообщения. От Сёко ничего. Теперь у них было временное прекращение связи с тех пор, как преподавательский состав был доставлен «отчитаться» после пожара в кампусе Токио. Разговаривать было слишком опасно. Утахиме была совершенно уверена, что это скорее было проведение допроса, чем выслушивание отчета. Не осталось незамеченным то, что Утахиме неожиданно появилась в кампусе Токио, без разрешения, и что молодая мисс Нитта видела ее направляющейся в сторону проклятого склада за несколько часов до разрушительного пожара. В последующие дни все еще царила большая неразбериха. Проклятия продолжали гулять на свободе в подземном складе, мешая расследованию, но несколько фактов все же выяснились. — Считается, что пожар начался в одном из хранилищ, где находились останки Сатору Годжо, — сказал ей представитель Главнокомандующего магического сообщества во время допроса. Утахиме просто моргнула, глядя на мужчину в костюме, так же как сделала бы любая невинная девушка. — Правда ли, что у вас были серьезные возражения против решения совета схоронить его останки на складе? — У меня? — спросила она слабым голосом. — Если точнее, вы написали категоричное письмо с претензией, требуя его кремации в соответствии с его пожеланиями, — сказал представитель, подталкивая к ней через стол фотокопию того самого письма. С этой минуты стало ясно, что Утахиме нужно быть осторожнее. Несмотря на то, что она была образцовым сотрудником в течение многих лет, теперь она оказалась под подозрением, и, возможно, не без веских оснований. Насколько старейшинам было известно, ужасный пожар вспыхнул и уничтожил ценные останки значимого человека сразу после несогласованного приезда женщины, которая прямо требовала, чтобы его уничтожили огнем. Утахиме, вероятно, тоже взяла бы себя под подозрение. Ее единственным спасательным кругом было то, что в кампусе Токио никогда не было установлено видеонаблюдения (слишком современное изобретение для старейшин), и Сёко предоставила ей слабое алиби. Утахиме стала считать, что теперь она под пристальным наблюдением. Даже связь с Сёко посредством зашифрованных сообщений казалась слишком опасной. Утахиме переключилась на новостную ленту и пробежала глазами заголовки. Лесные пожары в Австралии, фотографии этого странно оранжевого мирового лидера, сообщения о вспышках пневмонии в китайской провинции, но ничего из ряда вон выходящего не происходило вокруг Токио. Утахиме не была уверена, что именно она ищет. Она просто была уверена, что... что-то приближается. Конечно, она была права, но в тот момент что-то было пока еще в пяти минутах от ее дома. Решив, что хорошая чашка чая без кофеина действительно поможет забыться, Утахиме соскользнула со своего футона и неспеша прошла через смежные двери в свою маленькую гостиную и открытую кухню. Она наполнила чайник и включила его, затем встала, зевая и массируя свою ноющую шею, безразлично слушая фейерверки над Киото. К счастью, шум не потревожил ее двух кошек - Цуки и Тайо. Толстый, оранжевый Тайо, петляющий между ее лодыжек, нежно урчал, чтобы привлечь внимание. Застенчивая Цуки сидела на кухонном шкафу, ярко-белая на фоне теней. Вдруг Тайо вскочил и убежал в спальню, испуганный. Утахиме глянула вниз в замешательстве… Раздался дверной звонок. На мгновение Утахиме замерла. Она как-то читала, что якудза совершают свои заказы в Новый год, потому что никто не станет сообщать о звуках выстрелов во время фейерверков. Но она рассудила, что якудза, скорее всего, были единственной угрозой, о которой не нужно было беспокоиться в ее сфере деятельности. И все же никто не звонил в дверь в полночь, если только у них не было проблем или они не задумали что-то недоброе. Утахиме осторожно двигалась по дому, всматриваясь во входную дверь. Ее врожденная способность всегда давала ей хорошую чувствительность к проклятой энергии других людей — важный аспект того, как она могла ею манипулировать, — но она очень мало чувствовала там, на своем пороге. Если это ее ученики разыгрывают ее, то им предстоит отработка до следующего нового года. Утахиме медленно отперла дверь и приоткрыла ее ровно настолько, чтобы выглянуть наружу. Первой мыслью она подумала, что возможно слишком быстро исключила угрозу якудза, поскольку мужчина, стоящий на пороге ее дома, прислонившись к дверному косяку, был одет в плохо сидящий костюм и темные очки. Но поскольку только якудза, идиоты и Сатору Годжо носили очки ночью, Утахиме почувствовала, как осознание обрушилось точно обухом по голове, и в её внезапно ослабевшей руке дверь скрипнула шире. — Итак, — сказал Годжо, — пара моментов. Утахиме уставилась. — На дворе 2020 год. Я пропустил свой тридцатый день рождения, в моей квартире в Токио живёт кто-то другой, банк, похоже, опустошил и закрыл все мои счета, Император отрёкся от престола, есть целая страница в Facebook, посвящённая мемам о моей смерти, а Арья убила Короля Ночи в Игре престолов...? Как это понимать? Он сдвинул очки-авиаторы с лица и прищурился. Даже в тени крыльца она могла видеть, что его глаза были тёмными и усталыми. — И судя по твоему отсутствию удивления при виде меня, полагаю, я не вообразил себе твой ангельский облик надо мной, когда очнулся. — На его губах все еще играла улыбка, но по меркам Годжо она была довольно тонкой. — Что ты со мной сделала, Утахиме? — Я? — выдохнула она. — Ты... Она резко остановилась. Он, возможно, уже раздражал ее, но она все еще не могла быть полностью уверена, что мужчина, стоящий перед ней, — Сатору Годжо. Она и раньше сталкивалась с магами и заклинателями, которые могли манипулировать своей плотью, чтобы выглядеть как другие. — Что ты здесь делаешь? — спросила она вместо этого. — Так холодно. Брр. — Он изобразил дрожь. — Хотя бы пригласи меня войти. — Скажи мне сначала, почему ты здесь, — сказала она, слегка обеспокоенная тем, что если это и был Сатору Годжо, или его призрак, то это может быть какой-то формой мести. Он преувеличенно вздохнул. — У меня выдалась действительно тяжелая неделя, Утахиме. Я восстал из мертвых, я думаю, что потерял Шесть Глаз, я не уверен, кому могу доверять, поэтому я сделал единственное, что пришло мне в голову, и пошел к человеку, которому я доверяю больше всего на свете. Ее сердце остановилось. — Ты пошел ко мне? — спросила она, широко раскрыв глаза. — Нет, я пошел к Иджичи, — нетерпеливо сказал он, — но он тоже больше не живет там, где живет, так что я пришел к человеку, который, как я знаю, по крайней мере не сможет воспользоваться мной в моем жалком состоянии. Пальцы Утахиме сжались на краю двери, готовые захлопнуть ее. — Что случилось с Иджичи? Он умер? — спросил он, хотя и не казался убитым горем этой перспективой. — Он уволился после того, как ты... умер. — Как сентиментально. — Это Иджичи. — Спорим, ты даже не пропустила ни одного рабочего дня, — предположил он. — Конечно, нет, — сухо сказала она. — Мне пришлось взять на себя твои рабочие задачи. Он шмыгнул носом и скрестил руки на груди. — Мне действительно очень холодно, Утахиме… Она внутренне заворчала и отступила. Даже если это был не Сатору Годжо, он был настолько убедительным, что заслужил победу в этом раунде. То немногое тепло, что было в ее довольно древнем маленьком жилище, уже ускользнуло через входную дверь, так что, оказавшись внутри, он не выглядел намного счастливее. Утахиме же, напротив, хорошо привыкла к холоду. Она уже была одета в три слоя ночной одежды и толстый, утепленный халат, достаточно большой, чтобы в нем могла укрыться семья из четырех человек. — Как ты вообще узнал мой адрес? — подозрительно спросила она. — Я знал, что ты живешь в кампусе Киото. Я просто пошёл на запах отчаянной тридцатилетней одиночки и кошачьего корма, а остальное... Остальная часть его предложения осталась невысказанной, когда её тапочек внезапно встретился с его затылком. Когда он бросил на неё обвиняющий взгляд, Утахиме подняла тапочек и задумчиво его осмотрела. — Твоя Бесконечность действительно пропала... — В пылу момента она не ожидала, что попадет по нему. Теперь серьёзность его положения казалась ощутимой. — Ты потерял технику Безграничности. — О, нет, — сказал он с улыбкой, барабаня пальцами по груди. — Она всё ещё у меня. Ты знаешь, что у сорока процентов клана Годжо она есть? Но без Шести Глаз... это как иметь талант Бетховена к музыке, но быть слишком глухим, чтобы его использовать. Он повернулся и прошагал в её маленькую квадратную гостиную. Её занимал стол котацу с тяжёлым одеялом, скрывавшим электронагреватель. Несмотря на то, что радиатор не был включен, две кошки сбились в кучу среди складок одеяла, без всякого тепла наблюдая за этим новым незваным гостем. — Я так и знал, — с чувством сказал Годжо. — Я знал, что вот так ты и живёшь! Кошки — татами и сёдзи — и, наверное, какой-нибудь бамбуковый фонтан снаружи. Утахиме скорее умерла бы, чем признала, что он попал в точку с последним. Она наблюдала, как он завалился рядом с котацу, закинув ноги на одеяло. Обе кошки убежали. — Сними обувь! — приказала она, наклонившись, чтобы шлёпнуть его по лодыжкам. Она начинала думать, что это действительно её Годжо. Никто другой не сможет так её разозлить! Несмотря на раздражение, она потянулась под стол, чтобы включить обогреватель, и выпрямилась. — Я заваривала чай. Будешь? Ей пришлось отбросить в сторону странное чувство, когда она предлагала чашку чая тому, кто совершенно точно мертв — или должен был быть мертв. — Сока нет? — Нет. — Хорошо, но я хочу с сахаром. Она поморщилась. Сахар ничего не делал, только портил вкус чая, но если таково было желание ее мертвого гостя? Она щелкнула выключателем, чтобы найти сахарницу, но когда Годжо резко застонал, она быстро выключила свет. Казалось, у него были проблемы с его новыми глазами. Неважно. Лунного света из окон было более чем достаточно, чтобы видеть ее маленькую кухню. Как только она поставила сахарницу на стол, Утахиме наблюдала, как он насыпал по крайней мере четыре полных чайных ложки в предложенную чашку чая. Наблюдая за его руками, она заметила короткие рукава его черного костюма. Он явно не принадлежал ему. — Где ты взял одежду? — спросила она, беспокоясь, что где-то в мусорном контейнере лежит какой-то бедный голый гангстер. — Ты знала, что некоторые люди просто оставляют одежду снаружи для нуждающихся? Люди такие добрые. — Так ты украл чье-то белье. Годжо помешал чай, усмехнувшись ей. — Даже ты не оценила бы, если бы я появился у тебя на пороге голышом, Утахиме. Жар пробежал по ее шее, но она внешне никак не отреагировала на его поддразнивание. Знал ли он, что в последний раз, когда она его видела, он был таким же голым, как в день, когда родился? У нее было так много других неотложных проблем, что она не думала об этом, и теперь она могла только представлять, как ему удалось провернуть побег с проклятого склада без единого лоскутка одежды. И это напомнило ей: — Ты спалил склад? — спросила она. — Ммм? — Он протяжно хмыкнул и сделал большой глоток своего чрезмерно сладкого чая. — Может быть. — Зачем? Его темный взгляд встретился с ее взглядом. — Зачем ты меня вернула? Она вскипела. — Я этого не делала. — Ты, должно быть, так сильно скучала по мне. — Я не вернула тебя, — повторила она, теряя самообладание. — Ты была на складе со мной, когда я проснулся. Думаешь, я не узнал бы это лицо, склонившееся надо мной? — Пока он говорил, его пальцы потянулись, путешествуя по воздуху между ними к ее правой щеке. Утахиме оттолкнула его, прежде чем он успел коснуться ее шрама. Она уже знала, что он думает о ее лице. — Я была там, да, — призналась она, сжимая руки вокруг своей горячей чашки чая. — Они положили твое тело на проклятый склад в прошлом году. Из ниоткуда мне позвонила Сёко и сказала, что ты жив. Когда я добралась туда... ты был почти полностью исцелен. Я просто использовала свою технику, чтобы помочь Сёко оживить тебя до конца, вот и все. Глаза Годжо никогда не были читаемы. Несколько раз, когда она их видела, в них было столько всего, что их едва ли можно было назвать человеческими, но эти глаза были мрачными. Почти пустыми. Когда он не улыбался, как сейчас, она задавалась вопросом, что осталось внутри него. — Ты доверяешь Сёко? — спросил он. Пальцы Утахиме напряглись вокруг ее чашки. — С чего бы не доверяла? С чего бы он не доверял? Его чашка волочилась по столу, когда он перекладывал ее из одной руки в другую и обратно. Она слышала, как дно чашки царапает просыпанные им гранулы сахара. — Как я умер? — спросил он. — Сукуна, — просто сказала она. — Эту часть я понял. Каким образом? Она покачала головой. — Я... я не смотрела. Я не видела. Но... — Утахиме закрыла глаза, желая, чтобы ей не пришлось вспоминать все снова. — Я видела состояние твоего тела. Он разрезал тебя пополам. Ты умер в одно мгновенье. — Такую ​​травму не по силам исцелить даже мне, — сказал он. — Тогда... ты, должно быть, дал какую-то связывающую клятву, — сказала она. У нее было много времени, чтобы подумать об этом, и это было единственное, что имело смысл. — Я думала, может быть, поэтому ты потерял Шесть Глаз. Если ты обменял их на... — Нет, — коротко вмешался он. — Это не то, что произошло. — Как ты можешь быть так уверен? — спросила она. Она знала, что не все помнили условия своих клятв. Юджи Итадори, как известно, не понял сделку, которую он заключил, чтобы вернуть себе жизнь — сделку, которая в итоге привела к смерти самого Годжо. — Потому что я предпочел бы быть мертвым, чем ожить вот так. Его слова потрясли ее. Поставив точку своим жестоким признанием, он начал слизывать с пальца крупинки сахара со стола. Рядом с ним Тайо выпрямился, выгнув спину, готовый принять лакомство от гостя. — Это не похоже на Сатору Годжо, которого я знаю, — холодно сказала она. — Ты знаешь меня? — спросил он, и насмешливая улыбка приподняла уголок его рта. — Я умер год назад, может быть, ты вспоминаешь меня через розовые очки. — Я прекрасно осознаю все твои недостатки, Годжо. — А Годжо ли я? — спросил он. — Я сам не уверен. — Определенно, — пробормотала она. — Иначе я бы сейчас не чувствовала такое раздражение. Тихий смех вырвался из его груди, и он наклонился к столу, подперев подбородок обеими руками. — А ты определенно Утахиме Иори, потому что чем сильнее ты хмуришься, тем приятнее я себя чувствую, — сказал он, касаясь рукой груди. — О да, именно так. Только чуть сильнее, прошу тебя. Утахиме сделала осознанное усилие, чтобы расслабить хмурый взгляд. — Если, конечно, ты не вернулся к жизни только чтобы помучить меня, должна быть более веская причина, по которой ты решил прийти сюда. — Я же сказал тебе, мне больше некуда идти. Она не поверила ни на секунду. — У тебя целый клан... — Они съедят меня живьем, таким, какой я есть сейчас, — рассмеялся он, внезапно откинувшись назад. — Мой брат уже трижды пытался меня убить. Теперь ему это может действительно удастся. Утахиме сглотнула, неловко поерзав на коленях. — Должен быть кто-то... — Кто? — перебил он. — Я белый кит. Как только люди поймут, что я жив и легкая мишень, я просто пойду на корм. Кто не захочет получить титул того, кто убил сильнейшего мага современности? Ты потратила свой прекрасный танец, возвращая меня, только чтобы увидеть, как на следующей неделе какой-нибудь маг четвертого уровня уложит меня с перочинным ножом. — Он допил остатки чая и поставил его на стол. — У тебя есть шоколад? Утахиме все еще пыталась разобраться в том, что он сказал. — И что...? Теперь ты просто будешь жить, скрываясь? — Что еще я могу сделать? — Узнать, что с тобой случилось? — предложила она. — Узнать, есть ли способ вернуть тебе глаза? — Мне все равно крышка, — сказал он, глядя на кота, который скользил к нему на колени. Он не выглядел так, будто привык к животным. Утахиме раздраженно хмыкнула, когда она внезапно встала, собирая пустые чашки, чтобы отнести их обратно в раковину. — Не говори мне, что ты думаешь будто всё, что у тебя когда-либо было, это твои глаза. Я видела, как ты изгонял проклятия первого уровня, не утруждая себя использованием каких-либо врожденных техник, просто чтобы выпендриться, так что не притворяйся каким-то беспомощным инвалидом. Держу пари, что ты, вероятно, даже сейчас сильнее меня. — А кто не сильнее? — спросил он ее. Утахиме затаила дыхание и сосчитала до пяти. Потом до десяти. — Я не знаю, что случилось, Годжо, но, должно быть, это произошло по какой-то причине. — Она ополоснула кружки под краном с каплей средства для мытья посуды. — Тебе дали второй шанс... возможно, для многого. Ты собираешься упустить его? — Вероятно, — тут же сказал он. Вытирая руки полотенцем, она повернулась к нему. За окном небо затихло после фейерверков. Время приближалось к рассветным часам. — Сегодня ты можешь остаться здесь. — Сдается мне, у тебя только футоны. — У меня только один футон, и он мой, — признала она. Годжо поднял голову, довольный, и на его губах появилась улыбка. Она точно знала, что он скажет дальше, поэтому оборвала его. — Ты, — решительно сказала она, — будешь спать здесь. Котацу совершенно удобный. Его улыбка слегка померкла, лишенная шутки. — Наверняка так будет теплее, чем прижиматься к твоей ледяной ауре, — сказал он. Она сдержалась, чтобы не закатить глаза, и пошла за запасной подушкой и одеялом. Она не слишком нежно бросила их ему в голову и направилась обратно к седзи, ведущей в ее спальню. Прежде чем закрыть ее, она оглянулась, увидев его… Годжо, устраивающегося под теплым одеялом ее котацу, несколько раз ударяющего по тонкой подушке, прежде чем засунуть ее себе под голову. Казалось, будто это было что-то нереальное… но почти драгоценное. И ей придется за ним присмотреть. Его признание в том, что он предпочел бы быть мертвым, чем вот так… что ж, она знала его достаточно долго, чтобы уловить, какие из его высказываний были пронизаны грубой иронией, а какие обнажали самые суровые истины. — Бетховен был глухим, — сказала она ему. — Ась? — проворчал он. Он посмотрел на нее, перевернувшись, удивленный тем, что она все еще здесь. — Бетховен был глухим, — повторила она. — Он написал Лунную сонату, потому что больше не мог слышать высокие ноты. Ты рекордно безграмотный кретин. Она захлопнула дверь спальни.

***

Январь 2008 г. Жизнь Утахиме изменилась незадолго до ее двадцать первого дня рождения. Одно время она была жизнерадостной простодушной девушкой, восходящей любимицей в глазах старейшин, которые всегда отдавали предпочтение магам, чьи техники приближались к традиционным, и было еще несколько подобных Утахиме. Помогало то, что она была красива, послушна и мила, и ее сила была в том, чтобы помогать коллегам, а не в том, чтобы выставлять себя напоказ. Она была всем, чего они могли желать от женщины-мага, и Утахиме прислушалась к тем лестным слухам о том, что ее рассматривают на повышение до первого уровня. Разница в оплате между вторым и первым уровнем была значительной, и если она когда-нибудь хотела позволить себе собственную квартиру в Токио, ей нужно было сохранить благосклонность своего начальства. А потом проклятие рассекло ее лицо, и с этого момента все полетело к чертям. Пока она лежала в палате восстановления клиники, прикрепленной к кампусу Токио, врач любезно объяснил, что он отдал приоритет лечению ее мышц и сухожилий, чтобы она не потеряла ни капли подвижности. Эстетика была менее приоритетной, поэтому шрамы, скорее всего, останутся навсегда. Тот, что на ее лице, был лишь самым заметным. От плеча до бедра и лодыжки ее правая сторона была покрыта болезненными, сочащимися полосами открытой плоти, которые будут отмечать ее всю оставшуюся жизнь. В первый день она просто улыбнулась и выразила благодарность за то, что она жива и сможет восстановить свои силы. На второй день ее медленно заживающие раны стали агонией, и хотя она говорила себе, что никогда не была тщеславной, она боролась с гротескностью своего нового лица. На третий день ее навестили некоторые из ее коллег и однокурсников, и она увидела жалость, отражающуюся в их глазах, когда они улыбались ей и заверяли ее, что она хорошо выглядит. Кусакабэ принес ей цветы, но не знал, куда смотреть. Мэй Мэй просто смотрела на нее со слабой, грустной улыбкой и только поздравила ее с тем, что она в одиночку изгнала проклятие первого уровня. Глаза Сёко пылали тихой яростью. Она принесла сладости для Утахиме, но поскольку процесс жевания заставлял заживающую кожу лица Утахиме стягиваться и жечь глаза, она съела их вместо нее, сердито хрустя, пока ее грозовой взгляд следил за доктором, когда он появлялся. — Мясник, — шептала она себе под нос. Возможно, это был тот момент, когда Сёко решила пойти в медицинский колледж, хотя бы для того, чтобы вытеснить этого человека с его работы. Утахиме была милой девушкой, но она не была наивной. Она понимала, что это проклятие отняло у нее не просто кусок кожи. Дни шли, и тот факт, что она в одиночку изгнала проклятие первого уровня, остался незамеченным старейшинами, хотя она была уверена, что коллеги, такие как Кусакабэ, получили высокую похвалу, когда сделали то же самое. Они не просто ожидают от женщин силы, как ей однажды сказала навещающая ее наставница. Они требуют совершенства. А Утахиме больше не была идеальной. По мере того, как дни шли и визиты сокращались, тело Утахиме заболело от чего-то более глубокого, чем ее поверхностные раны. Сёко пыталась поддерживать ее дух, но свет в глазах Утахиме был тусклым, и у нее не было сил для разговоров. Было легче быть одной, бездумно смотря безумные реалити-шоу на крошечном экране телевизора в углу ее комнаты. Однажды она проснулась от громкого треска и шипения банки, которую открывали рядом с ней. Она вздрогнула, затем почувствовала предсказуемую боль, распространяющуюся по ее правому боку, как это всегда случалось, когда она двигалась слишком быстро. — Я слышал, тебя покромсало, поэтому я пришел взглянуть, — сказал Сатору Годжо, сидя на стуле у кровати. — Что случилось? Ты опять споткнулась из-за угг? Я же говорил, что они уродливые и непрактичные. Утахиме снова зажмурилась, чувствуя прилив нежелательной тревоги только от его присутствия. Судя по двум ударам по матрасу, он к тому же только что положил ноги на ее кровать. — Я немного завидую, — продолжил он. — Я слышал, что девушки тащатся от шрамов, но похоже я не могу их получить. Ее глаза защипало, и слезы потекли из уголков, медленно стекая в волосы и уши. — Ты можешь... просто оставить меня в покое. Пожалуйста. Банка громко зашипела, когда Годжо сделал глоток. — Ты злишься на меня? Да. Она злилась на него. Ее ранило его небрежное отношение, и она болела завистью, что его идеальная кожа никогда не будет испорчена. Злилась, что его сила только росла и росла, и его уже прозвали магом особого уровня, как только он научился говорить. Она ненавидела его, потому что он не мог понять. — Чёрт, — внезапно сказал Годжо, подняв солнцезащитные очки на лоб, чтобы устремить на неё свои большие голубые глаза. — Ты реально плачешь! Сгорая от разочарования и страдания, она демонстративно отвернулась от него. — Утахиме, ты расстроена, что больше не миленькая? — тихо спросил он. Она задохнулась от рыданий. — Убирайся! — прорычала она. — Оставь меня в покое! — Я ничего не сделал! — запротестовал он. — Ты думаешь, что дело в тщеславии! — прошипела она, из носа текли ручьи, как и из глаз. Ее лицо ужасно болело, перекошенное от гнева. — Мне плевать на это — тщеславие здесь только у тебя! Она устремила на него свой водянистый взгляд и почувствовала, как ее желудок скрутило от чистой ненависти, когда он только мягко улыбнулся в ответ. — Но ты тщеславна, — сказал он, опираясь локтями на кровать рядом с ее рукой. — Только не из-за своей внешности. Ты ведь наслаждалась всем этим вниманием от наших нафталиновых старперов, не так ли? Ты едва ли второй уровень, Утахиме, но они продолжали посылать тебя сражаться с проклятиями, которые тебя не касаются. Теперь тебе повезет, если они когда-нибудь снова тебя заметят. Ее затылок ударился о подушку, и она перевела взгляд на потолочные плитки. Годжо был более проницательным, чем она думала, но от этого боль не ослабла. — Просто уходи, — прошептала она. Но он не ушел. Вместо этого он опустил подбородок, чтобы положить его на предплечья, и посмотрел на нее сквозь ресницы. — Хочешь, я убью их? — спросил он. Ее глаза метнулись к нему. — Кого? — Старейшин. — Нет, — сказала она. Когда его взгляд не дрогнул, у нее возникло ужасное чувство, что он говорит серьезно. — Нет. Уголок его рта приподнялся в улыбке, и она поняла, что ее обвели вокруг пальца. Она расслабилась и позволила его улыбке заразить ее. Его предложение было почти милым. Нездоровым. Но милым. — Ты выглядишь круто, — сказал он. Она шмыгнула носом, проведя рукой по своему сопливому носу. — Я и есть крутая, — слабо согласилась она. — Это лучше, чем быть просто хорошенькой, — сказал он. — Но ты все еще очень хорошенькая. Утахиме скользнула по нему взглядом, но он выпрямился, чтобы сделать еще один глоток газировки. Когда он заметил, что она смотрит на него, он замер, затем протянул газировку, приподняв бровь, словно спрашивая, не это ли ей нужно. Утахиме медленно приняла ее, глядя на капли влаги на краю банки. Ну, почему бы и нет? Она уже была у нее в руке. Она прижала банку к губам и наклонила ее, глотая сладкую, шипучую жидкость. Годжо довольно пристально посмотрел на ее рот. — Спасибо, — сказала она ровно, возвращая ему банку. — Ты можешь уже пойти. — Только если ты обещаешь больше не плакать. — Я плачу гораздо меньше, когда тебя нет поблизости. — Ха! — рассмеялся он, поднимаясь на ноги. Он осушил остатки напитка двумя глотками, затем раздавил банку до крошечных размеров, не прикасаясь к ней, лишь для того, чтобы швырнуть ее в мусорный бак в другом конце комнаты. Утахиме закрыла глаза, чтобы не признавать его выпендреж. — Хочешь, я принесу тебе что-нибудь? Закуску? Какой-нибудь еды? — спросил он. — Не отказалась бы от чего-нибудь сладкого, — призналась она. — Понял. — Годжо отступил от кровати, повернулся и затем исчез из реальности. Глаза Утахиме широко распахнулись, сбитые с толку внезапной тишиной в ее комнате. Пока она оглядывалась, пытаясь понять, куда он делся, Годжо внезапно появился в поле зрения у ее кровати, неся тарелку с сочным горячим пудингом. Она слышала, что теперь он может телепортироваться, но никогда не видела этого в действии. Честно говоря, это последнее, что ей было нужно... постоянная угроза того, что Сатору Годжо возникнет из воздуха. — Вот! — Он поставил тарелку на стол рядом с ней. — Где ты это взял? Он пожал плечами с улыбкой: — В кафе? В тот момент, неведомо для нее, директор Яга осматривал свой кабинет, не в силах понять, почему пудинга, который он только что поставил на стол, больше нет. Утахиме одарила его настороженной улыбкой. — Спасибо, — сказала она. — Тебе следует чаще быть любезным. Это... мило. — Нет, — вздохнул он. — Я на пределе, это утомительно. Поправляйся скорее, чтобы Сёко наконец-то заговорила о чем-то другом, кроме тебя. Ну пока! Он снова исчез, так быстро и бесшумно, что это было похоже на сбой в ее собственном сознании. С глубоким вздохом она расслабилась на кровати и позволила сладкому запаху окутать ее. Удивительно, как Сатору Годжо мог обвинить ее в тщеславии и оскорбить ее способности, заставить ее покраснеть, а затем вскружить голову, просто назвав ее «хорошенькой». Она не знала, что с ним делать, кроме того, что она должна была признать, что ощущает все четче, чем за последние дни... как будто она проснулась от оцепенения, которого не осознавала. В течение следующих недель и месяцев ее шрамы зажили, превратившись в блестящие красные отметины, ярко выделяющиеся на ее коже. На улице взгляды людей задерживались на ее лице. Дети затихали, когда видели ее. По мере того, как менялась реакция людей на нее, менялась и реакция Утахиме. Другие, знавшие ее, говорили, что ее улыбки стали менее торопливыми и более сдержанными. Единственный, кто относился к ней так же, был Сатору Годжо, потому что каждый раз, когда он проходил мимо неё в коридорах школы, он ухмылялся, как будто они делили секрет, о котором весь остальной мир мог только догадываться. Пока он не открывал рта, она могла верить в это и держать голову немного выше, пока не настал день, когда она совсем перестала думать о своих шрамах.

***

Январь 2020 г. Утахиме проснулась этим утром под скорбные ноты «Лунной сонаты», разносящиеся по ее дому. Это была не та воодушевляющая музыка, которая помогала начать день, а та, которая заставляла размышлять обо всех ее жизненных ошибках и паутине, обитающей в карнизах ее потолка. Утахиме встала, убрала свой футон в шкаф и начала одеваться в свои обычные утренние леггинсы и свитер. Каждый день начинался с пробежки перед работой, и даже в выходные она старалась придерживаться этой привычки. Когда она толкнула дверь, чтобы войти в гостиную, она почти ожидала, что большую часть предыдущей ночи ей приснился сон. Но нет. Там был Сатору Годжо, растянувшийся на татами, теперь с подушкой поверх головы. Тайо, толстый рыжий кот, удобно развалился на сгибе его руки. Утахиме заметила, что музыка доносится из ее домашней колонки цвета желтой резиновой утки. — Клова, стоп, — тихо сказала она. Динамик зарегистрировал команду и замолчал. Годжо пошевелился. — Шесть утра, — прохрипел он. — Какое проклятие заставило тебя подумать, что пора вставать? — Я собираюсь на пробежку, — сказала она ему. — Ты ненормальная. Утахиме надела кроссовки у двери и, бросив последний взгляд на лежащего на спине мужчину в гостиной, направилась в темноту. Перед тем как закрыть дверь, она снова услышала его депрессивный тон: — Клова, включи Лунную сонату. После нескольких согревающих растяжек она начала размеренную пробежку по проспекту, мимо других маленьких домов, идентичных ее собственному, хотя все они были пусты. Она была одним из немногих членов преподавательского состава, которые жили в кампусе, а остальные жили в студенческих общежитиях, где удобства были немного более современными. Утахиме предпочитала здесь уединение, покой и быстрый доступ к тропам, ведущим на лиственные холмы. Утахиме сейчас пошла по одной из этих троп, следуя по крутому склону, пока ее ноги не начали гореть, а дыхание не превратилось в быстрые порывы, выпускающие пар. Только когда она добралась до знакомой поляны на вершине холма, она остановилась, чтобы перевести дух, опершись на колени. Скоро должно было взойти солнце. Небо уже бледнело, готовясь к его появлению над восточными холмами. Утахиме достала телефон и набрала номер Сёко. После шести гудков ответил нервный, хриплый голос. — Утахиме, тебе действительно не стоит мне звонить. И тебе определенно не стоит звонить мне в пол седьмого утра. Даже в обычный рабочий день Сёко, вероятно, не вставала раньше восьми, а учитывая ее любовь к пышным новогодним вечеринкам, она, должно быть, страдала от сильного похмелья. — С Новым годом, Сёко, — неловко сказала Утахиме. — Веселилась вчера вечером? Сёко просто хмыкнула. — У меня тоже была веселая ночь. Я праздновала Новый год с... кузеном. Он неожиданно заглянул. На том конце провода Сёко молчала. Либо она снова уснула, либо размышляла над тем, что пыталась сказать Утахиме. — Это один из знакомых мне кузенов? — спросила она. — Да, я думаю, ты встречалась с ним однажды. Поскольку Сёко никогда раньше не встречалась ни с кем из семьи Утахиме, она, должно быть, быстро все поняла. — Как он? Прошло уже много времени. — С ним все в порядке. — Могу я поговорить с ним? — А, он сейчас немного асоциальный. Не думаю, что ему понравится, что я тебе позвонила. На линии было тихо несколько секунд, но ей показалось, что она услышала шорохи движений Сёко. — Тебе нужно, чтобы я пришла? — Нет, нет! — быстро сказала Утахиме. — Все в порядке, он сейчас просто, э-э... лежит на полу, слушает грустную классическую музыку. — Реально? — Ага. — Черт. — Ну, я не буду тебя задерживать, — сказала Утахиме, меняя тон, чтобы закончить разговор. — Я просто хотела связаться. — Я ценю это, но... будь осторожна, Утахиме. — Всегда. Она закончила разговор и наблюдала, как ее дыхание уносится в воздух белым облаком. Она слишком долго стояла на месте, и теперь холод снова проникал в ее конечности. Утахиме подняла ноги и продолжила бег, направляясь по тропе вниз по склону к кампусу. Годжо, возможно, и не доверял Сёко, но она доверяла. В конце концов, именно Сёко нашла его и вернула. Она могла бы передать эту информацию старейшинам и предоставить им право решать, вместо того чтобы звонить Утахиме. Возможно, Утахиме поступила бы именно так на ее месте. Возможно, Годжо слишком быстро доверился ей... К тому времени, как она свернула на улицу жилых зданий кампуса, она уже слышала музыку. Лунная соната закончилась, слава богу, но он перешел ко второй части симфонии №7, которая была почти такой же мучительной. Запыхавшись, Утахиме прошагала через дом, держа обувь в руках, чтобы выключить динамик. — И это называется залечь на дно? — сказала она Годжо, который не поднялся с пола. — Половина кампуса наверняка это слышит. — И что? — парировал он. — Они просто подумают: «О, вот и Утахиме Иори снова размышляет о своей личной жизни». — Я не позволю тебе стать постоянным объектом на моем полу, Годжо. — Она перешагнула через него, чтобы начать свою утреннюю рутину. Включить водонагреватель, зажечь свет, принять душ. — Пора вставать. Одеваться. Мыться. — А потом что? — спросил он. — А потом… — не знала она. — Потом, по крайней мере, ты будешь готов начать разбираться во всем. — У меня нет никакой одежды, — посетовал он. Это было легко решаемо. Утахиме подошла к шкафу в своей комнате, который она почти никогда не открывала. Внутри был выбор мужских рубашек и свитеров, а также несколько брюк чинос. Они были лишь немного затхлыми от того, что так долго висели без дела. Она выбрала те, которые скорее всего подойдут, и отнесла их в гостиную, где бесцеремонно бросила их на своего некогда умершего коллегу. — Одежда, — сказала она, без всякой необходимости. Годжо схватился за бежевый шерстяной свитер, скомканный на груди. — Погоди-ка, — начал он. — Ты с кем-то живёшь здесь или у тебя есть привычка переодеваться, о которой ты раньше не упоминала? — Ни то, ни другое. Иди в душ, и я приготовлю тебе завтрак. — Я не завтракаю, — всё, что он сказал, следуя в ванную. Утахиме облегчённо вздохнула и быстро принялась убирать гостиную. Она распахнула двери сёдзи, которые выходили на задний двор, открывая вид на горы и восточный горизонт. В комнату ворвался свежий, холодный воздух. Хотя она была рада сказать, что Сатору Годжо не пахнет как покойник, он определённо пах как человек, который не мылся больше недели. Душ был необходим не только ради неё, но и ради него. Как и обещала, она принялась за завтрак, делая стопки простых блинов из остатков смеси из холодильника. Должно быть, она делала уже десятый блин, когда до нее начало доходить, что душ все еще работает, а признаков того, что Годжо закончил, нет. Какого черта он так долго? _____ Годжо стоял под лейкой, чувствуя, как вода стекает, слабо барабаня по его голове и плечам. Он потер глаза, но что бы он ни делал, каждый раз, когда он их открывал, он видел только те же самые не совсем белые плитки и линолеумный пол. Ничего больше и ничего меньше. Он чувствовал себя опустошенным, и не только потому, что его деспотичная коллега заставила его подняться ни свет ни заря. Зачем ему вообще двигаться? Теперь для него не существовало ничего за пределами этой комнаты. Его сила ушла, а вместе с ней... и он сам. Конечно, теперь он был лишь оболочкой, оживленной по какой-то шутке судьбы, которую он пока не понимал. Раздвижная дверь в ванную загрохотала, когда снаружи постучали. — Что ты там делаешь? — подозрительно позвал голос Утахиме. Либо она подумала, что он убивает себя, либо мастурбирует. — Почему бы тебе не зайти и не узнать? — крикнул он в ответ. Он мог только представить ее милый нахмуренный взгляд и то, как ее щеки всегда розовели, когда она злилась или волновалась. — Просто поторопись и перестань использовать всю мою воду! Завтрак остывает, и ты его пропустишь. Годжо выключил воду и встряхнул мокрыми руками. Ему не очень нравилось навязываться Утахиме, но кто еще был настолько глуп, чтобы впустить его? Он вытерся и оделся в одежду, которую она ему дала, остановившись, чтобы оценить себя в запотевшем зеркале. На него посмотрел незнакомый взгляд, поэтому он быстро посмотрел на одежду. Он задался вопросом, кому она принадлежит. Утахиме всегда скрывала свою личную жизнь, поэтому он понятия не имел, были ли это остатки далекого бывшего или вещи более нынешнего любовника. Он засунул руки в карманы чинос и обнаружил, что они уже заняты забытой мелочью, полупроштампованной картой лояльности на кофе и одним запечатанным презервативом. Размер «Магнум». — О, да ладно, — простонал он, выбрасывая его в мусорное ведро. Когда он вышел из ванной, он почувствовал, что только что шагнул в Арктику. У этой сумасшедшей была открыта вся сторона гостиной наружу. Мало того, она была там, сидела на веранде с двумя тарелками и двумя чашками чая, как будто ожидала, что он присоединится к ней. — Ты как раз вовремя, — крикнула она ему, поднося к губам дымящуюся чашку. — Для чего? — Он схватил запасное одеяло, которое она дала ему вчера вечером, и плотно накинул его на плечи, когда пошел и сел на деревянные доски рядом с ней. — Для этого, — сказала она, кивнув на восток. О. Восход солнца. Годжо моргнул, наблюдая, как почти жидкий золотой свет края солнца растекается по холмам. Утахиме улыбнулась про себя. — Первый восход солнца в новом году. Разве это не самое прекрасное? Годжо наблюдал в каменном молчании. Солнце поднималось все выше, становилось ярче, и вскоре он едва мог смотреть на него. Оттенки серого цвета земли успели потемнеть под его ярким светом, когда небо посветлело до пульсирующего оранжевого. — Ты понятия не имеешь, что такое красота, — сказал он, — пока не увидишь мир так, как видел я. Лицо Утахиме повернулось к нему, но он провел рукой по глазам, вместо того чтобы посмотреть на нее. С закрытыми глазами, он почувствовал себя заключенным в более уютной темноте. — У восходов, которые я раньше наблюдал, были цвета, для которых, как мне кажется, нет названий, — продолжал он. — Я мог видеть водоворот и поток энергии во всем и везде одновременно. Иногда мне казалось, что я могу видеть сквозь само время. Вот что такое красота. А это… как пара собак, уставившихся на радугу, которую они видят лишь наполовину. Уже сейчас он начинал забывать, как мир когда-то выглядел для него. Он просто знал, что эти истонченные оттенки рассвета не шли ни в какое сравнение с тем, чем они когда-то были для него. Утахиме ничего не сказала на это. Она ела блины один за другим, пила чай и продолжила смотреть на небо, пока ее пальцы не коснулись пустой тарелки. Только тогда она заговорила. — Полагаю, если ты всю жизнь был исключительным, нормальность — это в каком-то смысле разочарование, — прагматично сказала она. — Но я переживу. — Да ну? — Он смочил губы чаем и скривился от горечи. — Если бы я знал, что ты живешь вот так, я бы организовал интервенцию. Он услышал ее обиженный вздох. — Хотелось бы, чтобы твои манеры остались мертвыми. Я не скучала по ним. — Но ты скучала по мне, верно? Именно тогда ему действительно нужно было услышать, как она скажет «да». Она взглянула на него, купаясь в золотом свете раннего утреннего солнца. Она медленно вздохнула, и из ее рта вырвался белый пар. — Иногда, — сказала она, достаточно неуверенно для возможной правды. — Так же, как я иногда скучаю по тем временам, когда угги считались крутыми. Но потом я прихожу в себя. Удивленный смех вырвался у него, вызвав ответный смешок у Утахиме. И на мгновение мир стал ярче, чем был прежде.