Связывающие клятвы / Binding vows

Утахиме замерла в дверях гостиничного номера — розовое буйство внутри всерьёз угрожало её сетчатке. Комната представляла собой вопиющий гибрид куклы Барби и романа Джейн Остин, смесь вычурности и ребячества. Она пошатнулась, и пустой желудок сжало от тошноты. И кто-то находит это сексуальным? Годжо оказался прав насчёт деликатности персонала. С момента входа в отель до самого номера они не встретили ни души. Все вопросы решались через матовые стеклянные панели, сохраняющие анонимность, а на ресепшене он представил их как «госпожу Цуки» и «господина Тайо». Теперь он прошёл внутрь, совершенно не смущаясь интерьером. — Ты первая в душ, — предложил он, направляясь к меню на столике. — А я закажу еду. Утахиме с радостью заперлась в ванной, которая была лишь чуть менее розовой, чем остальной номер. В отличие от её дома, здесь напор воды был мощным, и вода казалась идеально горячей, когда она смывала с кожи следы прошедшего дня. Подземная цитадель, эксперимент Тенгена с Шестью Глазами, схватка с проклятием первого уровня… За один день она получила годовой запас адреналина. Но с Сатору Годжо так всегда, не так ли? Её одежда была испачкана после стычки в Библиотеке и изрезана атаками проклятия, поэтому, надев только бельё, она вышла в толстом банном халате. Розовом, разумеется. Без лишних слов Утахиме плюхнулась на кровать, уткнувшись лицом в хрустящее пунцовое покрывало, и ощутила, как порезы на лице и руках начали пульсировать. Она закрыла глаза, ожидая, когда же нахлынет стыд за паническую атаку при Годжо, но чувствовала лишь усталость. Внутри неё всегда был глубокий, тихий колодец, но сегодня он оказался опустошен. Годжо развалился на диване в другом конце комнаты, настолько непривычно тихий, что она задумалась: может, он чувствует то же самое? Он безучастно смотрел в пространство и нехотя поднялся, только когда она освободила ванную. Дверь приглушала шум воды, но прошло ещё несколько минут, прежде чем она услышала всплеск, означавший, что он наконец встал под душ. Был ли он подавлен после битвы с проклятием библиотекаря? Раньше такое проклятие он уничтожил бы щелчком пальцев — даже не утруждаясь, разве что для демонстрации ученикам. Но на этот раз он едва справился, и последний удар нанесла именно Утахиме. В дверь вежливо постучали. — Ваш заказ, господин и госпожа, — прозвучало из-за двери. Когда Утахиме открыла, никого уже не было — только подносы с едой, чаем и пивом. Причём пиво было её любимой марки. Годжо знал? Она быстро занесла всё внутрь. Блюда были на все случаи жизни: темпура, рагу, вегетарианские окономияки, пудинг, гора картошки фри и острые рисовые шарики. Утахиме села на кровать и принялась быстро есть всё подряд, запивая кисловатым элем. Когда Годжо вышел из ванной в своём розовом халате, с полотенцем на мокрых волосах. Он застыл на месте, увидев последствия её голодного набега. — Воу. Мне что-нибудь осталось? Она махнула на оставшиеся порции, и он плюхнулся на кровать, принявшись за еду. В этом должно было быть больше интимности, чем она ощущала. Если бы ей сказали, что она окажется в лав-отеле с Сатору Годжо, разделяя с ним еду на одной кровати, она бы вызвала этому человеку скорую — кто-то ведь должен быть совершенно не в себе, чтобы предположить, что она способна допустить подобное. И всё же, вот она здесь. Может, из-за общей усталости, а может, потому что кровать была довольно широкая, но здесь было меньше интимности, чем если бы они сидели рядом на диване. Наевшись, Утахиме откинулась назад и наблюдала, как Годжо, уставившись в пространство, разрывает овощной блин на кусочки. В отличие от неё, он не казался особенно голодным. Он ел машинально, как будто должен был, а не потому, что хотел. — Ты в порядке? — спросил он. Удивившись, что он заговорил первым, она кивнула, не находя сил ответить словами. — Завтра зайди к Сёко, — сказал он. — Порезы поверхностные, но иногда от таких остаются худшие шрамы. Утахиме прижалась щекой к шёлковой наволочке. — Я думала, тебе нравятся шрамы. Остроумного ответа не последовало. Годжо мельком взглянул на неё, затем отвернулся, продолжая жевать. Усталость накрыла её, и она едва боролась со сном. Возможно, она уснула бы, если бы не звук передвинутых подносов и мягкий прогиб матраса, когда Годжо растянулся рядом. — Утахиме. Она открыла глаза, зная, что последует дальше. — Тебе вообще нравится то, чем ты занимаешься? Она удивлённо взглянула на него. Он лежал на соседней подушке, уставившись в потолок, и она видела только его профиль с торчащими в разные стороны мокрыми волосами. — Почему ты спрашиваешь? — прошептала она. Она ожидала расспросов о словах Тенгена, а не отвлечение на тему, о которой она почти не задумывалась. — Когда ты сражаешься, ты как будто сомневаешься во всем. Колеблешься. Думаешь слишком много. Ты вся в своих мыслях, когда нужно слушать сердце, — сказал он. Она нахмурилась, не понимая его оценки. — Думаю, для таких людей, как я, все по-другому: мне приходится задаваться вопросом, не станет ли этот бой последним для меня. Каждый раз я сражаюсь за свою жизнь, Годжо. Кто-то вроде него не мог понять, как обычный страх смерти пронизывал каждое ее столкновение с проклятиями. Но изменилось ли это после их последнего сражения? — Именно это делает тебя слабой, — сказал он беззлобно. У неё даже не нашлось сил разозлиться. В его тоне не было привычной насмешки. — Меня это устраивает. Теперь он нахмурился. — Как это может устраивать? — спросил он. Она выдохнула, подтянув колени к груди. — Такова реальность. Я знаю, что не величайший боец, но никто не может победить меня в академическом плане — даже ты. После твоей смерти я сделала все возможное, чтобы сохранить целостность системы школьного обучения, и у моих учеников все в порядке. Они знают, что я о них позабочусь. Я слежу за тем, чтобы они знали свое дело. Они мне доверяют. В этом моя сила. Несмотря на все его хвастовство, она знала, что он понимал эту силу. Зачем же еще он сам стал учителем, если не ценил силу воспитания и защиты младших? Годжо будто искал ответы на потолке. — Это хорошо… но сила есть сила. Может твоим ученикам не страшно поплакаться тебе об оценках, но мои знали, что я приеду спасать их задницы. Попалось проклятие с характером? Просто позвони Годжо-сэнсэю. Я мог попросить ужин взамен, но привёл бы их домой без царапины. Утахиме слабо рассмеялась, потому что знала, что почти каждый когда-то совершал этот звонок. Даже она, скрепя сердце, набирала его номер, зная, что он появится мгновенно, чтобы разрешить неконтролируемую ситуацию — иногда ещё до того, как она повесит трубку. Это могло раздражать, но играть в гордость, когда дело касалось безопасности учеников, она не могла. Даже если после этого приходилось терпеть караоке с ним. — Тебе просто нравилось выпендриваться, — мягко сказала она. — Я обожал выпендриваться, — поправил Годжо. Он перевернулся к ней, подперев щёку рукой. — Мне нужно в чём-то признаться. Сатору Годжо хочет высказаться? Она изучала его лицо, но видела лишь неожиданную открытость. Слегка заинтригованная, она ждала. — Я знаю, что должен был усердно работать, чтобы сделать всех остальных сильными — научить их обходиться без меня. Но, думаю, мне больше всего нравилось... быть тем, на кого можно положиться. Тем, чьё появление заставляло всех расслабиться, потому что теперь всё будет хорошо. Я жил этими звонками: «О, Годжо, ты наша единственная надежда». Особенно если это был твой голос. — Мой? — она поперхнулась. — Потому что ты так ненавидишь просить о помощи, — он улыбнулся, и ямочка появилась на его щеке. — Как капризный ребёнок, который выпрашивает сладость: никогда не дождешься ни «пожалуйста», ни «спасибо». — Я определенно говорила «пожалуйста» и «спасибо», — пробормотала она, хотя с ходу не смогла вспомнить такого случая. На самом деле, она была уверена, что он прав, потому что у нее было какое-то инстинктивное отвращение к тому, чтобы благодарить Годжо за что-либо. Он был слишком невыносим. — Это не признание, — сказала она. — Всем нравятся чувствовать себя нужными. Это просто… по-человечески. Но было приятно услышать это от него. — Ах, — прошептал он, — когда ты так говоришь, я уже не чувствую себя таким нелепым. Может, мне исповедаться во всех грехах, чтобы ты перефразировала их так же мило? — Нет, пожалуйста, на все твои грехи не хватит времени до конца Вселенной, —пробурчала она, и он рассмеялся — не так, как обычно. Казалось, ему всегда нравилось, когда она пыталась задеть его колкостью, и сейчас, видя, как ее слова искренне рассмешили его, что-то опасное шевельнулось в ее груди, будто раскрываясь. — Теперь таких звонков не будет, — сказал он, и его улыбка начала увядать. — Моё тело не двигается так, как раньше. Эти руки, мои ноги... мои глаза? Они не часть моего изначального тела. Они никогда раньше не били и не пинали. Я должен был защитить тебя, но тебе пришлось самой нанести последний удар, потому что я… — Тебе просто нужно больше времени, — быстро сказала она. — Ты снова привыкнешь к себе. Годжо вздохнул, теребя розовую оборку покрывала. Он посмотрел на свою руку, изучая ее так, словно это было что-то незнакомое. — Я думал об этом новом теле. О том, что есть части меня, которые никогда не знали прикосновений другого мужчины или женщины. Чистые. Незапятнанные. — Он поднял на неё взгляд из-под длинных светлых ресниц, изображая невинность. — В сущности, я снова девственник, Утахиме. Она резко вдохнула и отвернулась к потолку, чтобы удержаться и не стукнуть его. Она точно знала, что он делает. — Это так не работает! — прошипела она. — Сама непорочность, — прошептал он. — Прекрати! — рявкнула она, шлёпнув по покрывалу между ними. Она знала, что он просто дурачиться, потому что разговор вышел за рамки его зоны комфорта. Он рассмеялся и перевернулся на спину, повторяя её позу. — Ладно, но только если ты расскажешь, что сказала Тенген. Вот оно. Неудобный разговор, которого она ждала, и происходить он будет на этой нелепо-цветастой кровати лав-отеля. Утахиме тревожно сплела руки на животе, чувствуя себя гораздо более взвинченной, чем несколько минут назад. — Тенген… своеобразная личность. Ей было что сказать. — Могу я вернуть глаза или нет? — прямо спросил он. Она поймала его взгляд — в нём читался страх перед ответом. — Всё не так просто… — начала она. — Тенген сказала, что многое неизвестно. Что… из-за событий с Тоджи Фушигуро ты, возможно, последний носитель Шести Глаз. Она чувствовала на себе пристальный взгляд Годжо. Теперь его глаза были как у обычного человека. Когда он смотрел на неё, то видел только то, что видела она: кожу, волосы, стены — и ничего за их пределами. Можно было подумать, что во всей Вселенной остались только они двое, настолько ограниченным было их восприятие. Но теперь она понимала: все те моменты, когда ей казалось, будто они были одни... он видел гораздо больше. Видел людей в других комнатах, в других зданиях, воспринимал время иначе, различал формы энергии, о которых она даже не подозревала. Сейчас он, как никогда, по-настоящему был здесь, рядом. Она встретилась с ним взглядом и в тот момент почувствовала, будто она самый могущественный человек в мире. Всё зависело от неё: по прихоти она могла вернуть ему его силу... или лишить навсегда. — Значит, она не знает, — заключил он пустым голосом. Утахиме положила ладонь на его руку, лежащую между ними. Она могла бы согласиться и на этом закончить разговор. Но это было не в её природе, независимо от того, чего желало ее сердце. — Мы были правы, — тихо сказала она. — Кто-то забрал твои глаза. Годжо замер, и его большой палец сжал её пальцы. — Я спросила, кто… но она не знает. Знает только, что носитель Шести Глаз сейчас существует — где-то там. На севере. Далеком. То есть… Хоккайдо-севере. Она почувствовала, как груз с её плеч свалился — но, судя по всему, переложился на него. У Годжо, казалось, перехватило дыхание. — Этого не может быть, — прошептал он. — Она так сказала. Его рука напряглась под её пальцами. — Я думал, их украли, чтобы продать… но чтобы носить? — он покачал головой. — Утахиме, это невозможно. Глаза нельзя просто пересадить — только клан Годжо может проявлять и использовать их. Она не знала, что добавить. Это было всё, что Тенген предоставил ей. Но с тех пор, как они покинули Звёздную Гробницу, её мысли постоянно возвращались к пробелам в теории.  — Годжо, твоя семья всерьез настаивала на том, чтобы получить доступ к твоему телу, — начала она осторожно. Он молчал. — И только сотрудники технической школы и члены трёх великих кланов имеют свободный доступ к хранилищу. — напомнила она. — И если, как ты говоришь, только члены клана Годжо могут использовать эти глаза... — Утахиме, ты серьёзно думаешь, что моя семья способна на такое? — спросил он, отводя руку, его взгляд стал напряженным. — Моя собственная семья? Она задержала дыхание. На его губах мелькнула улыбка. — Похоже, ты наконец начинаешь понимать, — мягко произнес он, дотрагиваясь до ее носа, будто она была его лучшей ученицей. — С такими семьями, как моя, секрет прост: представь самое ужасное, самое отвратительное и непростительное, что только можно вообразить — и, возможно, ты будешь близка к тому, чем они занимаются изо дня в день. Утахиме сморщила нос, еще чувствуя легкое покалывание от его прикосновения. — Они не могут быть настолько ужасны… — Утахиме, я убил своего отца и строил планы по захвату магического общества. И при этом я ещё хороший в семье. — Он рассмеялся, видя её выражение лица. — Не смейся над такими вещами, — пробормотала она, уткнувшись лицом в подушку. Боже, как же она ненавидела, когда он напоминал ей, что он настоящая ходячая катастрофа. — Или хотя бы слезь с моей кровати и смейся в другом конце комнаты. Он провел рукой по своим губам, словно пытаясь сдержаться. — Но, видимо, это значит, что нам придётся навестить их. Опять это «нам». — Вряд ли я тебе для этого нужна, — сухо ответила она. — Шутишь? Мне нужен кто-то, кто защитит меня от них. Она невольно фыркнула. — Я серьёзно, — сказал он. — Они ведут себя приличнее с посторонними. Так что будь моей прелестной Ута-бронёй. Утахиме позволила своему громкому, медленному вздоху сказать всё за неё. Она ненавидела ввязываться в дела великих кланов. За годы преподавания у неё были ученики из семей Камо и Зенин, и постоянное вмешательство и снисходительность со стороны их родни всегда заставляли её содрогаться при виде этих фамилий в списках новичков — даже если сами дети оказывались милейшими созданиями. Студентов из клана Годжо у неё ещё не было, но политическое влияние этого рода в Киото и за его пределами без того ощущалось в полной мере. — Просто напиши им, — наивно предложила она. — Для всех остальных я мёртв, помнишь? — указал он. — Они не поверят письмам или звонкам. Только если я встану перед ними. Она слегка сникла. — Как только ты объявишься перед ними… об этом наверняка станет известно, — тихо проговорила она. — Ты по сути заявишь, что вернулся. Ты готов к этому? Его взгляд стал отстранённым. — Не знаю, — признался он. —  Но знаю, к чему я точно готов. Она насторожилась. — К чему?… Матрас прогнулся, когда он одним стремительным движением сократил дистанцию между ними, упёршись руками по бокам от неё. — Может, это интерьер говорит, — его взгляд скользнул по розовой комнате, — а может, тот бесплатный презерватив, который уже десять минут путается у тебя в волосах. — Прикусив губу, он наклонился ближе. — Но я думаю, время пришло, Утахиме. Она вцепилась в ворот его халата. — Годжо… — предупредительно произнесла она, уже понимая этот блеск в его глазах. — Я хочу, чтобы ты лишила меня невинности, сэмпай, — томно вздохнул он. С рычанием Геракла она вдавила ладони ему в лицо и оттолкнула обратно на его половину кровати, где он и остался, беззвучно трясясь от смеха. — Ты не смешной! — фыркнула она, яростно вылавливая из волос злополучный презерватив. — Ну чуть-чуть смешной! — Он поймал пролетающую упаковку, уже после того, как она отскочила от его щеки. — Кстати, тебе стоит меня похвалить — я ведь не заказал костюм мико из меню, пока ты была в душе. По-моему, это верх сдержанности. — Я оценила бы твою сдержанность куда больше, если бы ты не сказал мне, что вообще об этом думал! — огрызнулась она, агрессивно кутаясь в одеяло. — А теперь марш на пол и не смей со мной разговаривать. — Но мне и тут вполне удобно, — возразил он. — На этой кровати нет места для меня, тебя и твоего идиотизма! — Да она же размером с футбольное поле! Мне пришлось бы строить маршрут, чтобы добраться до твоей стороны к утру! И это говорил человек, который буквально минуту назад лежал на ней! Утахиме заерзала, укутываясь в непробиваемый кокон из одеял. Это была её Бесконечность. Никакой ерунде не было шансов проникнуть сквозь эти слои. Она бросила на него сердитый взгляд. Годжо, как всегда, не испытывал ни капли раскаяния. — Я сплю здесь, — заявил он, совершенно не смущаясь тем, что она перетянула все одеяла на свою сторону. — Ладно, но даже не думай приближаться ко мне. — Не буду. — Иначе я запущу в тебя ещё презервативами. — Знаешь, нельзя угрожать чем-то приятным... — Не переползай на мою сторону, ясно? — Утахиме, начинает казаться, что ты этого хочешь. — Просто! Иди спать! — рявкнула она из крепости одеял. С улыбкой он потянулся и выключил свет на тумбочке. — Спокойной ночи, Утахиме, — пропел он, устраиваясь поудобнее. Несмотря на расстояние и казалось бы неприступные крепости из одеял, она слишком остро ощущала его присутствие: его физическую близость, звук ровного дыхания, едва слышный шелест халата о простыни. Это чувство было одновременно знакомым, ностальгическим и совершенно новым. Прошли годы с тех пор, как она последний раз делила постель с мужчиной, но никогда — с этим мужчиной. Единственным, с которым она все это время невольно сравнивала всех остальных. Тем, кто, как она думала, всегда будет недосягаемым. Что ж, теперь она могла дотянуться — стоило лишь протянуть руку и коснуться его плеча. Она все еще помнила, как согревали его объятия в библиотеке. Но пальцы Утахиме лишь сжались в кулаки внутри ее одеяльного кокона. Он дразнил её, потому что знал: это её злит. Единственная реакция, которую он хотел, — её раздражение. Не взаимность. Не искреннюю нежность. Она уже пробовала — и в ответ их теплые отношения превращались в ледяную вежливость, а близость сменялась отчуждением. Слишком уставшая, чтобы разбираться в хаосе собственных чувств, Утахиме уткнулась носом в одеяло и заставила себя забыться.

_____________________________________

Утахиме долго не могла уснуть. Годжо был уверен — она пролежала без движения почти час после того, как перестала ворочаться в своём гнезде из украденных одеял, прежде чем её дыхание стало глубоким и ровным. Сам он спать не хотел. Конечно, можно было бы попрактиковаться в обратной технике, чтобы освежить уставший разум, но без Шести Глаз, дарующих безупречный контроль, это потребовало бы слишком много проклятой энергии. Сон перестал быть для него роскошью. Теперь это была необходимость. Темнота тоже оказалась новым ощущением. Раньше он, конечно, различал свет и темноту, но ночь для Годжо была такой же яркой и детализированной, как день. Он любил полуночные прогулки по территории токийского кампуса — всегда интересно было подсмотреть, что скрывается в темноте, считая себя невидимым: лисы, перебегающие дорогу, летучие мыши, мелькающие между деревьями, или студенты, крадущиеся на кухню за перекусом. Теперь же темнота означала слепоту. Гостиничный номер погрузился в кромешную тьму. Блэкаут-шторы пропускали лишь тонкую нить света, которой едва хватало, чтобы разглядеть силуэт Утахиме в её абсурдном одеяльном коконе. Его испорченные глаза не улавливали деталей, поэтому ему оставалось лишь воображать, как её шелковистые волосы рассыпались по подушке или как она хмурится даже в самых глубоких фазах сна. Это подняло бы ему настроение. Его любимое фото Утахиме — то, что он сделал, застав её дремлющей в учительской: книга на груди, а в ушах — наушники . Она проснулась от звука сообщения — фотографии себя же, нелепо развалившейся в кресле с гримасой раздражения на спящем лице. Он три месяца держал это фото на заставке, доводя её до отчаяния. Оно до сих пор всплывало на экране, когда она звонила. В темноте Библиотеки он тоже едва различал её черты. Заметил лишь блеск слёз и почувствовал, как крепко она вцепилась в его одежду. Этот образ он тоже сохранит навсегда — но не в телефоне, а внутри себя, в почти пустой коробке с надписью «те, кому было не всё равно». Но это не принесло ему утешения — лишь чувство вины и жалость. Он никогда не хотел причинять боль, особенно не такой, как Утахиме. Смерть в их работе — не просто профессиональный риск, а неизбежность. Никто не имел права горевать так сильно, когда дожить до старости удавалось лишь тем, кто избегал грязной работы благодаря связям. Так что давало ей такое право? Уставший, но неспособный очистить мысли, Годжо выбрался из кровати и направился в ванную, стараясь не разбудить спящую. Он щёлкнул выключателем и замер, зажмурившись от резкого света. Когда глаза адаптировались, он избежал взгляда на своё отражение и подошёл к раковине, чтобы ополоснуть лицо. Несколько раз он подставлял ладони под кран, наблюдая, как жидкость собирается, а затем просачивается сквозь пальцы. В этом не было смысла — лишь желание увидеть под холодным светом и водой его чересчур идеальную кожу. Вопреки тому, что он говорил другим, шрамов у него было много. Маленькие, белые, едва заметные — они покрывали тело, каждый хранил память о временах до того, как он пробудил свою безупречную защиту и освоил технику исцеления Сёко… и даже после — те, что он сознательно позволил оставить. Теперь исчез шрам на костяшке большого пальца левой руки — Гето оставил его ему во время игры в бейсбол с вольными правилами. Пропало блестящее пятно на подушечке указательного пальца — отпечатка после попытки схватить нож сестры. Сгладился огрубевший след на запястье — ожог от раскаленной плиты, на которую он оперся, забыв, что она включена. Все эти отметины стёрлись. Из спальни донёсся сонный вздох Утахиме, сменившей позу. Он взглянул на нее через зеркало, заметив, что она повернулась к открытой двери ванной. Годжо выключил воду и вернулся в комнату, оставив свет и дверь распахнутой, чтобы, устроившись на матрасе, видеть её лицо, освещённое мягким светом. Кровать дрогнула под его весом, и её тёмно-карие глаза приоткрылись в прищуре. — Выключи свет, — прохрипела она. — Я боюсь темноты, — прошептал он в ответ. Глаза снова закрылись — она не проснулась настолько, чтобы спорить. Годжо устроился поудобнее, подперев голову рукой, и наблюдал за её лицом, за тёмными ресницами, касающимися щёк. Десятки мелких порезов все еще оставались на ее лице. Но она не хмурилась. Может, делала это только когда засыпала за чтением в неудобных креслах? Пряди её растрёпанной чёлки падали на глаза. Так и хотелось протянуть руку, отвести их назад… но пальцы Годжо лишь сжались плотнее, удерживая себя. Пока ему хватало просто смотреть. И размышлять. Утахиме умела вытягивать из него то, о чём он не хотел думать, не то что говорить вслух. Иногда это было настолько невыносимо, что он не мог удержаться от попыток отвлечь её, сменить этот мягкий, изучающий взгляд, от которого ему хотелось выложить все ей — склочному котенку, который шипел и убегал прочь. Лучше бы ему уйти. Можно было сделать это сейчас — одеться и исчезнуть. Завтра отправить ей сообщение, пообещав поддерживать связь, а потом тихо начать игнорировать её звонки. Он поступал так раньше. Не только с Утахиме, но со всеми, кто подбирался слишком близко. Некоторые умудрялись подойти вплотную, прежде чем он успевал осознать. В юности, когда он был менее осторожен, он нашёл равного в Гето и впустил его настолько, что тот стал частью его самого — его мыслей, его решений. Если бы Гето велел спрыгнуть со скалы, он бы сделал это. Если бы сказал не убивать людей в храме — подчинился бы, будто Гето был его совестью. Было больно, когда Гето отвернулся от всего. От него. Но Годжо знал — не это сделало его таким, какой он есть. Это был лишь ещё один кирпич в стене между ним и остальными, фундамент, который был глубже, чем одна безответная подростковая влюблённость — он начинался в пропасти между его силой и силой всех остальных. Но стена имела смысл. Как иначе он смог бы в конце забрать жизнь Гето, если бы не поставил его по ту сторону? Как он мог делить жизнь, опыт и видение мира с равным, если равных больше не осталось? Однако это не было совершенной защитой. Как и с Бесконечностью, всегда находилось то, что могло просочиться — то, чему он позволял просочиться, просто чтобы напомнить себе, что он все еще способен чувствовать, кровоточить и получать шрамы.

***

Декабрь 1997 г. — Это подарок. Годжо наблюдал за садом. Снег шёл всю ночь, и теперь мир стал белым и безмолвным. Он и раньше видел снег, но никогда — в свой день рождения. Казалось, вселенная склонилась перед ним, преподнося этот единственный дар, созданный специально для него. В доме за его спиной шли приготовления к празднованию. Подарки прибывали раньше гостей и относились в кладовые — дары от дальних родственников, политиков, членов их общества, желавших снискать расположение юного Шестиглазого, и тех, кто поклонялся ему как живому божеству. Годжо это мало интересовало. Его внимание было приковано к старой вишне, возвышавшейся в центре сада. Дерево спало, укрытое снегом на голых ветвях, но чем дольше он смотрел, тем яснее осознавал: перед ним раскрывался ещё один вид, которого он прежде не замечал. Тот, где набухают розовые почки, и тот, где густая зелень листвы отбрасывает тень на землю. Он наблюдал за этим с веранды, а слуги в свою очередь наблюдали за ним. Через полчаса они напомнят ему вернуться внутрь и переодеться для приёма. Этот перерыв был дан ему для отдыха и игр, как полагается восьмилетнему ребёнку, но Сатору Годжо никогда не играл, и его неестественная неподвижность всегда смущала прислугу. Даже появление старшей сестры едва отвлекло его от сада. Он не услышал её сразу, пока она не опустилась рядом на колени. — Сатору? Наконец он перевёл взгляд на неё. Ему не обязательно было смотреть прямо на человека, чтобы видеть его полностью, но он уже усвоил: других смущает, когда он избегает зрительного контакта. — Маю, — равнодушно назвал он её имя. Она была одной из немногих в семье, кто, как и он, унаследовал рецессивные светлые черты, но сегодня она выглядела особенно бледной. Холод ей не шёл. Ей было чуть больше двадцати, и по обычаям её давно должны были выдать замуж, но слабое здоровье всегда было ее проклятием, сколько Годжо себя помнил. Прошло уже несколько недель с их последней встречи, и он задавался вопросом — не оправлялась ли она снова после очередного недуга. Когда её не было, жилось легче. Отец реже использовал её для наказаний, которые не мог применить к самому Годжо. — Я принесла тебе подарок, — повторила она, положив между ними длинную узкую коробку. Внутри был нож. Он знал это ещё до того, как она открыла крышку. Он разглядывал лезвие с лёгким любопытством — не столько к самому предмету, сколько к её решению подарить ему что-то лично. Оружие его не интересовало. Он и без него мог причинить достаточно вреда, просто складывая пальцы в печати. — Он мне не нужен, — сказал он, бросая взгляд на слуг, пристально следящих за ними. — Разве он тебе не нравится? — Её голос звучал слабо, дыхание почти не оставляло тумана в морозном воздухе, будто внутри неё не осталось тепла. В ней чего-то не хватало. Когда Годжо взглянул сквозь неё, то увидел рану — в её разуме, в энергии, в сером веществе мозга. Место, где когда-то была клановая техника. Он не видел ничего подобного раньше, но это не имело значения. Маю в любом случае никогда не могла использовать эту технику. Лепестки сакуры с ближайшего дерева опустились на снег перед ними, подхваченные лёгким ветерком, который шевелил её гладкие волосы. Он потянулся к ножу, но едва коснулся кожаной обмотки рукояти, как почувствовал странное движение вокруг — будто паутину разорвало порывом ветра. Лепестки исчезли в тот же миг. Его Бесконечность только что была разрушена. Лопнула, как пузырь. Годжо мгновенно отдернул руку и восстановил защиту. Ему внушали, что Бесконечность должна быть активна всегда, когда он находится на открытом пространстве. Из-за этого прогулки иногда утомляли, но он знал: если кто-то узнает, что он опускал защиту, последует наказание. Он взглянул на слуг, но те не подали виду. Они ничего не заметили. — Что это? — спросил он. — Это копия Перевёрнутого Копья Небес, — ответила Маю, поднимая зазубренный клинок. — Он наделён проклятой техникой, которая нейтрализует все остальные. Большинство магов не могут им пользоваться, иначе он отменит их собственные техники. Но он очень ценный. — Зачем ты даришь его мне? — он не хотел прикасаться к ножу снова. — Разве он тебе не нравится? — тихо переспросила она. — Я не смогу его использовать, — ответил он, снова отвлекаясь от нее. — Я так мало могу сделать для тебя, — прошептала она. — Просто подумала, что он тебя обрадует. Обрадует? Её левая рука медленно потянулась к нему, пытаясь коснуться щеки или погладить по голове, но пальцы наткнулись на Бесконечность и замерли, не в силах преодолеть барьер. Годжо едва обратил на это внимание. — Можешь отдать его Таро, — сказал он, имея в виду одного из слуг. Таро отнёс бы нож в кладовую к остальным подаркам. Маю кивнула, перевернула клинок и положила обратно в коробку. — Я поняла. Прости за беспокойство. Он почувствовал, как Бесконечность рвётся снова — за доли секунды до того, как удар обрушился на его спину. Глухой удар, затем ещё один. Рука Маю легла ему на плечо, отталкивая назад, поднимая над ним зазубренный нож, уже алый от крови. Теперь он опустился на его грудь — раз, ещё раз, и когда она занесла его в третий — Годжо поднял руки, и его зрение заполнилось синим. Если бы он позволил ей прикоснуться к себе, она бы все равно сделала это? Если бы не сделала — осталась бы жива. А если бы осталась жива… возможно, однажды он смог бы найти способ искупить всю жестокость, которую его существование принесло ей. Он почти не помнил, что было дальше. Провал в памяти растянулся на дни, оставив лишь обрывки воспоминаний: он выздоравливал в самых защищённых комнатах поместья. Удвоенная охрана. Личный врач. Никаких посетителей. Несмотря на все усилия клана, скрыть произошедшее не удалось. Маю Годжо была мертва — разорвана на части собственным младшим братом вместе с двумя слугами и частью садовых построек. Нож спрятали в хранилище технической школы, но другие кланы вскоре узнали о его существовании. И это был не последний раз, когда Копьё использовали против Бесконечности. После случившегося никто даже не попытался разобраться в причинах. Никто не удивился, почему Маю Годжо попыталась убить брата, и почти никто не скорбел о её смерти. Это было просто неудобным инцидентом. Её имя больше не упоминалось, а на роль нового "козла отпущения" купили робкого, скучного слугу по имени Итчи, к которому Годжо не испытывал ни капли жалости. Лишь годы спустя, во время очередного визита Нитепряда, он начал понимать. В тот раз, когда Нитепряд корректировал предсказания, Годжо увидел План. Тот, что хранился в цилиндрическом футляре, — гобелен, сотканный тысячу лет назад. Это был план, соединявший поколения имён нитями, создавая разветвлённое древо, все пути которого вели к нему. Он увидел имена над своим, нити, связывающие его с ними. И понял. — Нет. Его голос прервал разговор Нитепряда с отцом. Он так редко говорил во время этих встреч, что оба обернулись. Они обсуждали его кузину Сати — ту, которую сочли наиболее подходящей кандидатурой в жёны после того, как Кумико сама вычеркнула себя из уравнения. — Я больше не хочу в этом участвовать, — сказал Годжо, и его глаза горели. Отец поднялся. Высокого роста, Хоши Годжо на голову возвышался над всеми и никогда не боялся этих голубых глаз. — Ты подчинишься, — сказал он. — Как подчинился я. Как подчинялся мой отец. И однажды, когда ты встанешь на моё место… твой ребёнок будет подчиняться тебе. — Нет, — повторил Годжо, и что-то разорвалось у него в груди. Страх исчез, уступив место ясности: путь, проложенный для него, заканчивался здесь. — Я не женюсь. Никогда. У меня не будет детей. Я отказываюсь. Хоши уставился на сына. Возможно, он подумал, что это первая робкая попытка прощупать границы. Что, если не пресечь это сейчас, сын поймёт: для таких, как он, никаких границ не существует. — Опусти Бесконечность, — приказал он. Годжо встретил его взгляд в упор. — Нет, — ответил он просто. — Тогда мы позовём Итчи. И тут Годжо улыбнулся. Слабо, почти неуловимо — как будто впервые пробуя это выражение лица. — Нет. Это были последние слова, которые он сказал отцу. В следующий миг его жизнь изменилась. Хоши Годжо — исчез. Нитепряд — исчез. План — исчез. Охранники, домашнее обучение, лесть, все ограничения — всё испарилось. Тётушки, дядюшки и толпы кузенов, прежде души в нём не чаявшие, в одночасье отступили. Иллюзия контроля рассыпалась в прах. Теперь он мог покидать поместье и часами бродить в одиночестве, где и когда ему вздумается — миф о том, что его нужно оберегать, распался. Не осталось никого, кто мог бы остановить его или сказать "нет". А когда старейшины клана теперь являлись перед ним, они опускали глаза, а их приказы превратились в самые почтительные, почти заискивающие просьбы.

***

— Ты плохо спал прошлой ночью? — спросила Утахиме. Рядом Годжо безнадёжно съехал в кресле — его долговязое тело явно не было создано для эконом-класса в поезде. Он уже который раз вздыхал и елозил, безуспешно пытаясь устроить голову поудобнее, чтобы хоть немного вздремнуть. — Ты храпела, — пробурчал он, потирая пальцем под глазом. — Я не храплю, — отрезала она, хотя в голосе проскользнула нотка сомнения. Откуда ей знать наверняка? Она лишь помнила, как проснулась утром, свежая, как ромашка, в своей крепости из одеял, а Годжо лежал на краю кровати с еще более уставшим видом, чем когда ложился. Она надеялась, что покачивание поезда усыпит его, но каждый раз, когда он, казалось, начинал засыпать, он вздрагивал от стука тележки с напитками или чьего-то смеха. Слишком на взводе. Утахиме продолжила листать карту на телефоне, изучая маршрут. — Не знала, что поместье клана Годжо находится в Киото, — сказала она. — Думала, ты истинный токиец, а выходит... ты вырос совсем недалеко от меня. — Мой постыдный секрет, — вздохнул он. — У клана Годжо есть поместье там ещё с начала эпохи Хэйан. В Токио тоже есть, но большинство семьи предпочитает оставаться в Киото. Подальше от... других кланов. — Подальше от тебя? — поддразнила она. — Да, в том числе, — ответил он совершенно серьезно. Утахиме промычала что-то, продолжая масштабировать карту, пытаясь прикинуть расстояние от центрального вокзала. — Если сделаем пересадку на Киотском вокзале, сможем заглянуть в поместье сегодня днем, — предложила она. — Заглянуть? — переспросил он с недоверием. — В поместье клана Годжо не "заглядывают"... — А что делают? — Ничего. Избегают, избегают, избегают, — отчеканил он, ударяя ребром ладони по другой. — А если уж совсем необходимо наведаться — лучше без предупреждения. Превентивные удары работают эффективнее. Его голова с глухим стуком откинулась на подголовник, а глаза закрылись с раздражённым выдохом. Утахиме изучала его уставший профиль. — Не обязательно идти сегодня. Давай просто вернёмся домой. — Ладно... — согласился он так быстро, что она сразу поняла: этого он и хотел. — Всё равно этих пушистых комков нужно покормить. Утахиме улыбнулась его заботе, но не стала говорить, что Цуки и Тайо в основном подкармливаются студентами. Она открыла сообщения, чтобы написать Сёко о планах вернуться домой. Среди них было письмо от отца, беспокоившегося о том, что она приболела. Обычно она держала групповой чат студентов на беззвучном режиме из-за его активности, но сейчас заглянула и улыбнулась новым сообщениям «ВЫЗДОРАВЛИВАЙТЕ, СЭНСЭЙ», перемежающимся жалобами на то, что Кусакабэ задает слишком много домашней работы и никогда ее не проверяет. Белая голова на мгновение опустилась ей на плечо. Она дёрнулась, и Годжо тоже. — Прости, — пробормотал он. — Задремал. — Ничего, — быстро ответила она, слишком ошеломлённая, чтобы сказать что-то еще. Она вернулась к групповому чату и начала набирать обещания, что скоро вернётся и что домашку все равно придется делать — она сама ее проверит. Ее появление в чате вызвало новый поток сообщений: когда она вернется? Неужели подхватила тот новый вирус? Нужно ли принести ей продукты? Голова Годжо снова начала крениться в её сторону. Утахиме украдкой взглянула на него, заворожённо наблюдая, как он, уже спящий, неустойчиво покачивается в такт движению вагона. Она видела, как он наклоняется все сильнее... вот-вот его голова снова упадет ей на плечо… Поезд с грохотом въехал в туннель, и внезапный перепад давления резко разбудил Годжо. — Прости, — снова пробормотал он в никуда. Утахиме тихонько хихикнула. В третий раз, когда он начал клониться и снова вздрогнул, едва коснувшись ее, она потеряла терпение. — Просто обопрись на мое плечо, — резко сказала она. — Никто бы не уснул на этой костяшке, — ответил он. Он почти продержался, блуждал взглядом по вагону, быстро моргая, будто это помогало не заснуть. Но всего через несколько минут он сдался, полуобернулся на сиденье и без предупреждения положил голову ей на плечо. Утахиме замерла. Поза явно была неудобной — из-за разницы в росте ее плечо оказалось гораздо ниже — но он уснул почти мгновенно. Он был тяжелым. Его волосы щекотали её шею. От него пахло шампунем из лав-отеля. Телефон Утахиме беспомощно лежал на коленях, забытый. Впереди еще была большая часть пути, поэтому она позволила себе расслабиться, прижавшись щекой к его макушке.