Связывающие клятвы / Binding vows

Утахиме пела прекрасно. Впервые Годжо услышал её голос, когда ей досталась очередь петь в караоке — ему тогда было восемнадцать. После того, как Иджичи изуродовал «Living on a Prayer», а Сёко пробормотала балладу Хикару Утады, он настоял на том, что сам выберет песню для Утахиме. Он не позволил бы ей отделаться слабенькой попсовой композицией, которую мог бы исполнить любой пьяный дурак. Нет, она должна была страдать. И знать, что именно он — причина её мучений. Выбор был очевиден — Уитни Хьюстон. Возмущение компании не заставило себя ждать. «Слишком жестоко!» Уитни Хьюстон была под запретом, как и Фрэнк Синатра — их точно выгонят! Но Утахиме лишь откинула волосы за плечо, слегка покачиваясь после трёх бакарди-бризеров. — Включай, — решительно сказала она, бросая ему вызов взглядом. И было досадно, что она спела настолько хорошо. Безупречно чисто. Нельзя же высмеивать того, кто берёт все ноты и поёт «I wanna dance with somebody» с такой энергией! Если остальных наградили добродушными аплодисментами и смехом, то Утахиме ошеломила всех. Сёко вскинула руки, подпевая по-своему. Иджичи замер в благоговении. Нанами молчал, но когда Утахиме наконец положила микрофон, он встал и аплодировал громче всех. Утахиме скромно помахала рукой в ответ и опустилась на место, разыскивая свою недопитую бутылку бризера. Пока остальные спорили, что петь дальше и кто съел весь якитори, Годжо наклонился к её уху и прошептал: — Спой со мной дуэтом. — Нет, — отрезала она, допивая напиток. — Но мы единственные, кто умеет петь. Мы звучали бы потрясающе, — не сдавался он. — Мы растрогаем всех до слёз, вся улица будет аплодировать нам. Мы принесём гармонию и получим Нобелевскую премию за мир во всем мире. Она рассмеялась. Рассмешить её было почти так же приятно, как заставить визжать или кричать. Но ответ остался прежним: — Нет. — О, это любимая песня Годжо, — сказала Сёко, выбирая трек в караоке. — Твой выход, Годжо! Зазвучали первые аккорды «Я ласкаю себя» группы Divinyls — Годжо буквально перепрыгнул через Утахиме, успев схватить микрофон и ворваться в текст: — Я люблю себя ~ Я хочу твоей любви ~ Годжо был общепризнанным королём караоке. Не существовало песни, с которой он бы не справился так же уверенно, как с любым проклятием. «На заре»? Для него это просто разминка! «Королева танцпола»? Что ж, «Его Высочество» тут как тут. Но сегодня Утахиме рисковала украсть его корону, и он должен был напомнить товарищам, что караоке — это не только про умение петь. Это про бесстыдство. Игриво обвив шнур микрофона вокруг пальца, он томно посмотрел на Нанами через полуприкрытые ресницы: — Когда душа болит ~ Я хочу твоей близости. Нанами остался невозмутим. Тогда Годжо обратил своё внимание на Иджичи: — Я ищу себя ~ Найди же меня, — пропел он сладким голосом, наблюдая, как тот буквально сжимается под его взглядом. Его влияние на Иджичи иногда было слишком сильным. Он повернулся к Сёко, но она уже откинулась назад, давясь от смеха на плече Нанами. Осталась лишь одна жертва. Слабая. Беззащитная. — Мне не нужен никто другой, — спел он, глядя прямо в затуманенные глаза Утахиме. — Когда я думаю о тебе ~ Я ласкаю себя… Её щёки и так порозовели от алкоголя, но теперь лицо вспыхнуло алым — ярче, чем её хакама. Она была в ярости, смущена и совершенно не знала, что делать. Годжо опустился на колени, драматично сжав кулак, будто чувствуя музыку — и страдания Утахиме — каждой клеткой. Песня длилась почти четыре минуты, и каждое мгновение, пока она ёрзала и отчаянно пыталась смотреть куда угодно, только не на него, было лучше любых аплодисментов. — Я ласкаю себя ~ Честно, я не лгу! — Мне кажется, нам стоит подать жалобу, — через некоторое время заметила Сёко, наблюдая, как Годжо лежит на полу у подушки Утахиме, поёт, глядя на неё, и одновременно отбивается от шампура для якитори, которым она пытается его ткнуть. Утахиме Иори было бесконечно забавно дразнить, но над ее голосом он никогда не позволил бы себе подшучивать. Не тогда, когда существовал реальный риск, что из-за этого она просто перестанет петь в его присутствии.

_____________________________

Годжо неподвижно лежал в деревянной ванне, прислушиваясь к пению, доносившемуся сквозь тонкие стены дома Утахиме. Музыка играла в гостиной, но он догадывался, что она находилась в прачечной в глубине дома и рассеянно подпевала. Скорее всего, это была песня BlackPink. Последние несколько дней он намеренно ставил их на повтор, утверждая (не совсем искренне), что это его любимая группа — просто потому, что Утахиме, казалось, терпеть их не могла. И все же она запомнила слова всех песен из плейлиста. Она сбивалась с ритма, пела без души, повторяя некоторые строчки снова и снова, теряя место в тексте. Годжо уперся подбородком в край ванны, размышляя, осознает ли она вообще, что поет вслух. Музыка сменилась, пение прекратилось, и вскоре он услышал ее шаги. — Ты там закончил? — ее голос донесся из-за двери. Годжо нарочито громко плеснул водой. — Это единственное теплое место в этом богом забытом доме, — проворчал он. — Я никогда отсюда не выйду. — Что ж, прежде чем ты превратишься в навечно сморщенную сливу, не мог бы ты развесить белье? Годжо взглянул на пустые сушильные верёвки над головой и понял, что мешает. — Ладно, еще минута, — буркнул он. Он неохотно выбрался из ванны, накрыл ее, вытерся и накинул одолженную одежду. Утахиме оставила корзину с мокрым бельем у двери, и он покорно развесил его над ванной. Пара его рубашек заняла так много места, что для нижнего белья Утахиме почти не осталось пространства. Как и все в ней, ее выбор белья был практичным и консервативным: черное, удобное, с высокой талией и закрытыми бедрами. Годжо вздохнул разочарованно. В этом точно нет ничего возбуждающего. — Практически такие же большие, как мои рубашки, — пробормотал он. Утахиме сидела в гостиной за котацу с ноутбуком. Даже взяв больничный, она продолжала разбирать почту и проверять студенческие работы. Домашний халат обволакивал её плечи, словно самое толстое в мире одеяло, а волосы были собраны в небрежный пучок. Обычно ему нравилось, когда они свободно ниспадают на плечи, но в этом тоже было что-то притягательное — тонкая шея, изящная линия подбородка, ведущая к маленьким округлым ушам. — Завтра придется вернуться, — сказала она, когда Годжо вошел. — У Кусакабэ уже нервный срыв. Больше не могу отсиживаться. Поскольку она выключила музыку, Годжо прочистил горло: — Клова, включи Blackpink. Как только заиграли первые аккорды, Утахиме зарычала: — Нет! Хватит с меня этих девичьих групп. Почему они все время твердят, что находятся «на моей территории»? — Потому что их прекрасные души и музыка всегда с тобой, Утахиме, — парировал Годжо, направляясь к кухонной плите, откуда доносился аппетитный аромат готовящегося ужина. Что-то в её словах о возвращении на работу испортило ему настроение. Остаться одному в четырёх стенах было для него особой разновидностью ада. Люди не раз жаловались, что его трудно терпеть. Понимали ли они, что он и сам разделяет это мнение? Годжо едва выносил самого себя — и то лишь когда рядом были другие, отвлекающие его. На ужин, судя по всему, должны были быть рис и тушеные овощи. Годжо тихонько убавил огонь под рисом и бросил кубик карри в овощи. Утахиме была к нему добра, но если они хотели съесть что-то съедобное, готовку стоило доверить ему. Довольный своим вкладом в спасение ужина, он плюхнулся на подушку у стола, под прямым углом к Утахиме, и громко вздохнул. Ее пальцы на мгновение замерли над клавиатурой, но затем она продолжила печатать. Годжо наклонился и положил голову на стол. Утахиме сжала кулаки. — Ты потерял телефон? — подозрительно спросила она. Обычно он не выпускал его из рук, но сегодня Годжо совершил ошибку, заглянув в Line. Он увидел сообщения, которые люди писали ему после его смерти. Те слова, которые говорят лишь мертвым, не ожидая, что их действительно прочтут. Было трогательно, что Юджи все еще писал ему время от времени. «Не волнуйся, мы надрали ему задницу. Покойся с миром, сэнсэй», — первое сообщение, отправленное через несколько дней после его смерти. Затем, месяцами позже: «Освоил крутой новый приём. Думаю, ты бы гордился». А самое последнее, пару недель назад: «С днем рождения, сэнсэй. Скучаю». Но именно сообщения Мегуми выбили его из колеи. «Это все моя вина. Я не могу это исправить. Я не знаю, как быть». В ответ на его молчание Утахиме мягко закрыла ноутбук. — Годжо, думаю, я была достаточно терпелива... Годжо знал: такой тон предвещал неприятный разговор. Лучше перехватить инициативу. — Твоя жизнь ужасно скучная, — заявил он внезапно. — Чего?! — она аж подпрыгнула на месте. — Ты только работаешь, выполняешь домашние дела, а чтобы расслабиться — снова работаешь и занимаешься домашними делами, — продолжал он, упираясь подбородком в стол и глядя на нее снизу вверх. — Ты скучная. Она моментально напряглась. — Не знаю, заметил ли ты, но моя жизнь встала на паузу с тех пор, как ты в нее вломился, — ядовито ответила Утахиме. — Я выхожу. Я общаюсь. Просто сейчас у меня нет такой возможности, потому что ты заполонил весь мой дом и требуешь присмотра. — Ну уж нет. — Он резко поднялся. — Мне не нужен твой присмотр. Это не то, что здесь происходит. Я здесь залегаю на дно. Вот и всё. — Ты сказал, что пойдешь к своей семье. — Пойду. — Когда? — потребовала она. — Мы уже три дня как в Киото. Ты обрастаешь мхом от безделья. — Я помогаю! — возмутился он. — Я развесил твое белье- — Там и твое белье тоже- — И дважды готовил- — Учитывая, что прошла целая неделя- — И починил дверцу шкафа- — Потому что ты ее сломал, хлопнув слишком сильно! Годжо застонал, закрыв лицо руками. — Чувствую, как будто я в браке, и мне достаются только упреки жены, а приятных плюшек никаких. Худший вариант. — Это ты худший! — выдохнула она, сжимая ноутбук так, будто готова была швырнуть его в него. — По-твоему, я дура? Ты ведь затеял ссору только потому, что не хочешь смотреть правде в глаза! — Какая правда? Одно нытье! — Правда в том, что ты боишься! — выкрикнула она. — Ты не хочешь встречаться с семьей. Ты даже не хочешь встретиться с теми, кто переживал о тебе! Словно тебе и не хочется снова быть живым. Но, вот беда — ты жив. И тебе придется- Годжо поймал её за запястье — лишь чтобы она не отпрянула, когда его другая рука коснулась её подбородка. Лучшего способа заставить её замолчать не существовало. Хотя её брови грозно сдвинулись, его взгляд скользнул к ее мягким губам, слегка приоткрывшимся в нерешительности. В ожидании. Ее губы ему всегда нравились. Особенно когда она пела, и они обретали форму вокруг определенных слов. Даже то, как она иногда произносила слово «пижон», сводило его с ума. — Не хочу ссориться, — плавно сказал он, включая все свое обаяние, которое раньше так хорошо действовало на людей. — Давай перейдем сразу к этапу «помирились-поцеловались». Ты чувствуешь себя недооцененной, а мне слегка скучно. Я знаю, как мы можем удовлетворить друг друга- Ее рука резко дернулась — сначала сбросила его пальцы с подбородка, а затем, не мешкая, шлепнула его по носу для верности. Годжо отпрянул, глаза слезились. — Можешь собирать вещи и уходить прямо сейчас, если собираешься нести такую чушь, — ее голос стал холодным, как погода за окном. — Я здесь не для того, чтобы… спасать тебя от скуки. Годжо ответил слегка виноватой улыбкой. Что ж, вряд ли он бы так ценил Утахиме, если бы она велась на подобные речи. — Тогда ты победила, — фальшиво-бодро сказал он. — Что ты хочешь услышать, Утахиме? Что я в депрессии? Сама как думаешь? Мое тело слабое, глаза никуда не годятся, и явиться перед семьей в таком виде — унизительно, особенно если среди них есть Шесть Глаз. И, знаешь, мне не особо нравится зависеть от тебя во всем — от еды до одежды. Ее карие глаза смягчились. Честность, пусть и жестокая, того стоила — хотя бы ради того, чтобы увидеть, как настороженная враждебность в ее взгляде сменяется чем-то теплым. Хотя от этого он чувствовал себя птенцом со сломанным крылом, которого она подобрала. — Будь терпеливее к себе, — сказала она. — Ты становишься сильнее. Даже без Безграничности ты всегда был грозным противником. Я ни секунды не сомневаюсь, что ты сможешь постоять за себя. — Мило с твоей стороны, — ответил он без особого энтузиазма. Она хотела как лучше, но даже если раньше он и сражался без Безграничности — обычно ради собственного развлечения — Шесть Глаз всегда оставались с ним. — И я подумала насчет твоей… зависимости, — осторожно продолжила Утахиме. — Знаю, это из-за того, что у тебя пока нет своих денег. Так что… Думаю, я могу помочь. Она встала, раздвинула ширму спальни и скрылась внутри. Годжо услышал, как она копается в ящике под шкафом, где хранила футон и чистое белье. Вскоре она вернулась, держа в руках маленькую бархатную коробочку. Села ближе, чем прежде, и подвинула коробочку к нему. — Предлагаешь жениться на тебе? — оживился он, радуясь ужасу на ее лице. — Ну, идея не самая плохая- — Я не делаю предложение! — вспыхнула она. — Это твое! Неужели не узнаешь? Он не узнал. Годжо поднял бровь, взял коробочку и встряхнул ее с игривой ухмылкой, собираясь пошутить про то, что он не из тех, кто носит побрякушки, — но в тот же миг открыл крышку. На бархатной подушке лежало кольцо с нефритом и бриллиантами. Все шутки застряли у него в горле, а лицо стало невозмутимым. — Мэй Мэй сказала, что оно стоит целое состояние, — тихо произнесла Утахиме. — Мне неловко хранить его… раз оно твое, а деньги тебе сейчас нужны. Не уверена, стоит ли тебе идти к семье из-за Шести Глаз, или ты решил оставить все как есть, но по крайней мере у тебя будут средства- — Почему ты его не продала? — резко перебил он. — За такое кольцо дадут миллионы. — Я… — Она запнулась, пальцы беспокойно сжались на коленях. Годжо щелкнул коробочкой и отбросил ее обратно. — Оставь себе. Она недоуменно прищурилась. — Но если продать его- — Я подарил его тебе. Храни. Продай. Мне все равно. Он резко встал, охваченный непонятным даже ему самому раздражением, но в таком маленьком доме было некуда «удаляться в гневе». Утахиме смотрела на него с нескрываемым беспокойством, и это лишь раздражало сильнее. — Пойду приберусь в ванной, — объявил он. — Прямо сейчас? Ужин почти готов. Иногда ему и правда казалось, будто он случайно угодил в брак, о котором не просил. Бывали приятные моменты — например, когда он наблюдал, как она расчесывает волосы по утрам, или когда она пыталась достать одеяло с верхней полки и вынуждена была звать его на помощь. Ее пение было милым. Коты — довольно забавными. Но была и другая сторона: напряжение, непонимание, ее взгляды, полные сдержанного нетерпения. Ему было очевидно — она хотела, чтобы он снова исчез из ее жизни. И он знал, что задерживается. Потому что коты ему нравились. И все это могло… нравиться. — Неделя, — сказал он, замирая в дверном проеме. — Дай мне неделю… Я немного наберусь сил, а потом пойду к семье и получу ответы. И тогда всему этому придет конец. Утахиме лишь кивнула, напряженно сцепив пальцы на столе. Она так и не взяла обратно коробочку с кольцом, и в Годжо что-то окончательно сорвалось. Он резко развернулся, схватил коробочку и сжал в кулаке. — Знаешь что? Я заберу его обратно, — отрезал он. — Продам. И первым делом я куплю тебе нормальное нижнее белье, черт подери. После возмущенного вопля Утахиме его порцию ужина скормили Тайо и Цуки.

***

2007 г. Утахиме понимала, что значит разделять эмоции и работу. Этому не учили на занятиях. Ни Яга, ни Гакуганджи никогда не объясняли, как важно уметь отгораживаться от пережитого, чтобы после каждого боя находить силы продолжать. Видеть самые ужасные вещи, которые проклятия могут сделать с человеческим телом, но все равно спокойно принимать душ и мыть голову. Находить в себе возможность улыбаться и смеяться с друзьями даже после самых тяжелых дней. Возможно, этому нельзя научить — так же, как Сёко не могла толком объяснить, как научилась обращать свою проклятую энергию для исцеления. Кто-то схватывал это интуитивно, кто-то — нет. Нанами Кенто всегда с трудом отделял работу от личного, самые мрачные аспекты их профессии от редких светлых моментов. Именно поэтому он не задержался в этом мире надолго после выпуска, выбрав управление фондами. Менее благородно, зато и трупов поменьше. Сатору Годжо, с другой стороны, всегда был хорош во всем. Но его способность к эмоциональному разделению превосходила все разумные пределы. Утахиме начала понимать это только после ухода Гето. — Что значит «ушел»? Бросил учебу? — спросила она. Сёко столкнулась с ней в коридорах Технической школы. Собрали экстренное совещание — весь персонал, все студенты, все закрепленные за Токио маги — и это само по себе было крайне необычно. Утахиме и без того была на взводе, поэтому вздрогнула, когда Сёко, подкравшись сзади, схватила ее за запястье и затащила в пустой класс. — Не бросил. Перешел на темную сторону. Его объявили пользователем проклятий. Об этом и собрание. Утахиме открыла рот от шока. Должна же быть какая-то ошибка. Она не знала Гето близко, но он всегда казался ей хорошим парнем — его терпение и доброта особенно ярко проявлялись рядом с таким раздражителем, как Годжо. Да и внешне он ей казался привлекательным — не по-девичьи миловидным, как его друг. Она не могла представить его предателем... Разве не он всегда удерживал Годжо в рамках? Смягчал его порывы? Но на лице Сёко читалось напряжение, а темные круги под глазами стали еще заметнее. — Как это возможно? — прошептала Утахиме. — Гето не был таким... — Он вырезал целую деревню, — Сёко буквально выплюнула слова. — Сотни людей. Он нахрен слетел с катушек. По ладоням Утахиме пробежали мурашки. Сугуру Гето был магом особого уровня. Если он сошел с ума, никто из них не в безопасности. Единственный, кто мог остановить такого... Мысль заставила ее желудок сжаться. — А Годжо? — она схватила Сёко за плечи. Она знала: куда бы ни пошел Гето, Годжо последует за ним. — Он будет на собрании. — И... с ним все в порядке? — Нет. Но он хотя бы не режет гражданских, так что 'в порядке' в относительном смысле. Утахиме была благодарна за предупреждение. В лекционном зале, слишком огромном для такой малочисленной группы, стена за спиной директора Яги была заполнена фотографиями уничтоженной деревни. Гето не пощадил никого. Ни стариков, ни молодых... ни даже животных. Рядом Сёко смотрела с отстраненным интересом. Если бы Утахиме не видела, как та до этого проклинала Гето, можно было бы подумать, что ее это не трогает. Взгляд Утахиме скользнул по рядам к Годжо — он сидел, вращая ручку в воздухе над ладонью. Он повернул голову, и она успела разглядеть его лицо… Он улыбался, что-то шепча Мэй Мэй позади себя. Утахиме не могла понять такой степени отрешенности. — С этого момента, — голос директора Яги прозвучал жестко, — Сугуру Гето объявляется пользователем проклятий особого уровня. Приговор — смерть. Любой контакт с ним должен быть немедленно доложен руководству. Если увидите его — не вступайте в бой. Сообщите Сатору Годжо. Именно он приведет приговор в исполнение. — А значит, у всех вас появится мой номер, — громко перебил Годжо, щелкая пальцами. — Вам повезло. Это был его лучший друг. Судя по тому, на что Сёко намекала в прошлом, возможно, даже нечто большее — и Утахиме верила в это, глядя на них вместе. Привязанность, казалось, всегда была сильнее со стороны Годжо. Существует множество способов любить, и Утахиме не знала точно, как именно Сатору Годжо любил Сугуру Гето. Но она была уверена: он любил его. А теперь он смеялся, пока Мэй Мэй, перегнувшись через его плечо, позволяла ему написать свой номер у нее на ладони. Утахиме молча вышла из лекционного зала, в голове у нее смешались воспоминания о Гето — его обаятельных манерах, привлекательной внешности — и те ужасающие изображения, что она только что видела на экране. Ей нужно было спешить на вокзал: из-за позднего времени собрания оставалось не так много поездов до района, где она снимала крохотную квартирку с несколькими студентками, которые вечно съедали её еду, пока её не было дома. Годжо так внезапно преградил ей путь, что она заподозрила использование телепортации. — Разве ты не хочешь мой номер, Утахиме? — спросил он, откидывая волосы, словно герой романтической комедии. Он был отвратителен. — Если бы кто и должен был стать злодеем и убить всех, я бы подумала на тебя, — сказала она, совершенно искренне. — Ну, еще не вечер, — парировал он, щелкая автоматической ручкой. — Куда мне его записать? Это было абсурдно. В школе существовал внутренний справочник со всеми контактами. Годжо не нужно было раздавать свой номер — она могла просто посмотреть его дома. Утахиме глубоко вдохнула и попыталась обойти его. Годжо снова встал у нее на пути. — Пропусти меня, — сквозь зубы произнесла она. — Возьми мой номер, — продолжал он назойливо. — Мне не нужен твой номер! — Дай мне свой телефон, я сам введу- — Я не дам тебе свой телефон! — Она снова попыталась обойти его, но он снова блокировал её. Если бы не барьер его Бесконечности, она бы, наверное, врезалась ему в грудь. — И что ты будешь делать, если встретишь Гето? — спросил он, улыбаясь. — Сразишься с ним в одиночку? Или будешь тянуть время, пытаясь подключиться к Wi-Fi и найти меня в справочнике? Он разорвет тебя на части, пока ты будешь листать список до фамилий на 'Го'. Ей было больно слышать такие слова о Гето. Предательство было еще слишком свежим. — Я справлюсь, — сказала она, прижимая блокнот к груди, словно щит. — Нет, не справишься! — внезапно крикнул он, заставив ее вздрогнуть. — Ты слаба. Ты для него — ничто. Он сотрет тебя в порошок за секунду, и ему даже в голову не придёт пожалеть об этом! Его очки не были полностью затемнены. За линзами все еще можно было разглядеть глаза — обычно такие безудержные и яркие, истинное отражение натуры их обладателя. Но сейчас Утахиме заметила, что свет в них погас. Она вдруг поняла: он говорит не о том, что Гето может сделать с ней, а о том, что уже сделал с ним. Молча она достала телефон из потайного кармана хакама и протянула ему. Он быстро набрал номер и с улыбкой вернул телефон. — Вот, — сладко сказал он. — Поставил на быстрый набор под первым номером. Но не обязательно ждать встречи с Гето, чтобы позвонить. Я еще полезен для ловли пауков и доставания вещей из сливов. — Под первым номером был мой папа! — возмутилась она. — Я не против, если ты будешь называть меня 'папочкой'- — Ты младше меня! — взорвалась она, замахиваясь на него блокнотом. Но он внезапно отступил, и удар пришелся по воздуху. — Я твой сэмпай! Не забывай об этом! Она резко обернулась, готовая снова ударить, но Годжо нигде не было. В пустом школьном коридоре она снова осталась одна. Слегка прочистив горло, она снова прижала блокнот к груди и пошла дальше. Разделение эмоций и работы — навык, который она почти освоила в совершенстве. Он помогал ей справляться с выходками Годжо, тогда как другие уже давно сошли бы с ума. Но сегодня она готова была сделать для него исключение — потому что за Шестью Глазами она разглядела, что он чувствует все это острее, тяжелее и болезненнее, чем кто-либо. Сатору Годжо оказался не таким бессердечным, как она думала.

***

2020 г. Вода с последним бульканьем ушла в слив. Утахиме провела руками по волосам, отжимая лишнюю влагу, прежде чем взяться за полотенце. Натягивая пижаму, она на скорую руку протерла кафель и стекло душевой кабины — Годжо и правда постарался на славу, убирая ванную, и было бы жалко так сразу привести всё в беспорядок. Пар вырвался вслед за ней в коридор, когда она вышла из ванной. Судя по тишине, Годжо был там, где она его оставила — во дворе. Утахиме вздохнула. Сегодня его что-то глодало, и, кажется, все ее слова лишь усугубляли ситуацию. Пришло время мирной инициативы. Она достала из холодильника две запотевшие банки пива, вскрыла их и подошла к раздвижным дверям, ведущим в сад. Минуло девять часов, и за окном уже стемнело, но полная луна заливала все серебристым светом. Этого хватило, чтобы разглядеть Годжо у края наполовину замерзшего пруда. Он отрабатывал движения для различных проклятых техник. Утахиме, стиснув зубы от холода, вышла на веранду и опустилась на край, свесив ноги. Если Годжо и заметил ее, то не подал вида, продолжая тренировку. Она видела, как потоки проклятой энергии дрожали в воздухе, следуя за его руками: простая территория. Падающий цветок. Удар стрелы. Ее глаза расширились, когда он поднял правую руку и скрутил пальцы — заклинание для Синего. Ничего не произошло. Утахиме чуть слышно выдохнула с облегчением. Если бы оно сработало, ей пришлось бы попрощаться с садом. — Годжо, — тихо позвала она. Он остановился, обернулся. Его лицо было бесстрастным. Она подняла банки. — Иди сюда. Выпьем. Годжо пересек покрытый мхом участок и остановился перед ней. Сидя на веранде, она оказалась почти на одном уровне с его глазами — необычное ощущение. Но он смотрел на предложенную банку. — Я не пью... — сказал он. Утахиме скривилась. — Да брось. Он удивленно поднял бровь. — Когда ты вообще видела, чтобы я пил? — Ну... — она покопала в памяти. — Я помню одну шумную вечеринку, где ты так напился, что мне пришлось жаловаться на тебя в штаб... — Мне было семнадцать, — перебил он. — И, замечу, это был последний раз, когда я пил. Утахиме отпила пива. — Серьезно? С тех пор ни капли? Годжо вздохнул, прислонившись к веранде рядом с ней. — Гето тогда так меня отчитал за то, что всех напугал... А потом ещё твоя жалоба. Не то чтобы ты была не права. Человеку, который может разрушить пол-Токио щелчком пальцев, наверное, лучше держаться подальше от алкоголя и наркотиков. Теперь, подумав, она не могла вспомнить других случаев, когда бы он пил. Она всегда предполагала, что его любовь к сладкому перевешивает — если дать выбор между приторно-сладкой газировкой и нормальным взрослым напитком. Неужели он все эти годы сознательно избегал алкоголя из-за того единственного раза? Тот вечер навсегда закрепил в ее памяти его образ как безответственного, жестокого и безнаказанного. Но сейчас он невольно заставил ее пересмотреть воспоминания. Никто не мог призвать Годжо к ответу. Но, выходит, он сам взял эту ответственность? — Но... сейчас все иначе, — медленно сказала она. — Ты другой. В его нынешнем состоянии он вряд ли смог бы уничтожить даже клумбу. — Да, — его голос прозвучал хрупко. — Теперь я другой. Он взял банку из ее рук и, лишь на мгновение заколебавшись, сделал глоток. Утахиме наблюдала, как он сглатывает и морщится. — На вкус как газированная моча, какого... — Его нужно распробовать, — поспешно объяснила она. — Потом втянешься. Годжо фыркнул. — А это хорошая идея? Вот когда я верну свои глаза... — Он не договорил, но сделал еще один глоток, явно заставляя себя не скривиться. Утахиме рассмеялась. Они посидели в тишине, наслаждаясь пивом — или, в случае Годжо, пытаясь его хоть как-то терпеть. Мокрые волосы Утахиме быстро отнимали тепло, и хотя ей хотелось вернуться внутрь, Годжо казался погруженным в свои мысли. Он рассеянно смотрел на угол дома, и на его лице снова застыло то же усталое уныние, от которого она пыталась его отвлечь. В груди у нее сжалось от мысли, что он так несчастен. За все время знакомства она никогда не думала, что ему может не хватать счастья — он находил радость и повод для шуток во всем, доводя ее до бешенства. Даже там, где шутить было неуместно. Он расстался с жизнью с улыбкой на лице. И хотя жизнь вернулась к нему, радость — нет. Как же ей хотелось, чтобы он снова стал счастливым — таким, как раньше. — Что ты там отрабатывал? — спросила она, нарочито бодро. — Мне показалось, я увидела простую территорию? Он неопределенно пожал плечами. — И еще кое-что. Вспоминал всякую ерунду, которой меня учили в детстве и которая мне никогда не пригождалась. Без Шести Глаз... все дается сложнее. — Ты справишься, — пообещала она. Годжо внезапно повернулся к ней. — Может перестанешь смотреть так обеспокоенно? — спросил он. — Как будто на меня уставилась рыба-капля. Раздражение вспыхнуло в ней мгновенно. — Ну а ты всегда выглядишь как рыба-капля! — Утахиме была рада, что темнота скрывает её вспыхнувшие щёки от такого жалкого ответа. Она опрокинула банку и допила пиво залпом. Годжо наблюдал за ней без улыбки. — Ты странная, — заявил он. Это он-то называет кого-то странным? Утахиме бросила на него убийственный взгляд. — С виду — идеальная Ямато Надэсико, — он обвел ее силуэт в воздухе пальцем. — Вся эта мягкость, воспитание, скромные манеры. Любимица Старейшин, одеваешься, как невинная дева при храме, вечно твердишь о традициях. Ты именно тот тип женщин, который мне не нравится. — Понятно, — ее кровь закипела. — Это интересно. Потому что ты именно тот тип мужчин, который сегодня будет спать на улице- Он подцепил пальцем ее мокрую прядь и слегка дернул, заставив замолчать. — Но при этом ты хлещешь пиво, как студент-первокурсник, слушаешь старый американский блюз, и да, я знаю про ту татуху. — Ничего из этого не странно, — огрызнулась она, отбивая его руку. Вот и доверяй после этого людям! Никто, кроме Сёко, не должен был знать о татуировке. — И все же... — он замолчал, разглядывая пальцы, на которых остались капли воды с ее волос. И все же что? Он усмехнулся. — А помнишь, как ты меня обзывала в школе? И это меня еще нарекали задирой. Утахиме фыркнула. Он не мог всерьез выставлять ее защиту как нападение. — Можно долго перечислять, — он задумчиво взглянул наверх, — «Малолетка», «грубиян», «напыщенный индюк»... — Всего лишь результат твоего поведения. — Особенно часто называла «пижоном», — сказал он, поворачиваясь к ней. — Может и было такое. — Она пожала плечами, готовая забыть об этом. Но взгляд Годжо стал пристальным. — Было? Было что? Утахиме снова пожала плечами. — Ну, называла.. — Называла как? Он сделал всего три глотка пива - не мог же он так быстро опьянеть. — «Пижон», — напомнила она. Его взгляд упал на ее губы, изучая их, будто он читал по ним. — Как-как? — «Пижон»! — сказала она громче и медленнее. — У тебя что, начались проблемы и со слухом? — Хм. — Он отвел взгляд, задумчиво потягивая пиво. Что вообще творилось в этой красивой ветреной голове? Она бросила на него ошеломленный взгляд и начала заплетать мокрые волосы в косу. — Я иду спать. Не торчи тут допоздна, ладно? — Слушаюсь, матушка, — вздохнул он. Она прищурилась. — Если не хочешь пиво - просто отдай. Он тут же протянул банку, наблюдая, как она запрокидывает голову и осушает ее за несколько секунд. Когда она со вздохом смяла пустую банку, он наклонился к ней с любопытством. — Ты же знаешь, что это считается непрямым поцелуем? — спросил он низким голосом. Его тон пронзил ее, заставив мышцы горла непроизвольно сжаться. — Нет, не считается! Это просто подростковый бред, — отрезала она, стараясь не показать, как он смутил ее парой слов. — Ты права. Уверен, если бы ты хотела поцелуя, то просто попросила бы, — сказал он. Он был близко. Настолько, что она чувствовала исходящее от него тепло сквозь ночную прохладу. Утахиме настороженно посмотрела на него. Обычно такие комментарии сопровождались озорным блеском в глазах, но сейчас в его взгляде читалось любопытство. Это напомнило ей тот момент, когда он держал ее в море, обхватив за талию, и смотрел сверху вниз, будто ждал, что она что-то скажет - а она не понимала, чего он хочет. Она сглотнула. Она знала, что это было. И знала, насколько это опасно. — Даже не надейся. Придется ждать очень долго, пока я сойду с ума настолько, чтобы попросить об этом, — глухо сказала она, резко поднимаясь на ноги. — Спокойной ночи, Годжо. Утахиме шагнула в скупое тепло дома и закрыла за собой дверь, не увидев, как его взгляд проводил ее, и не расслышав сорвавшееся чертыхание, потерявшееся в скрипе раздвижной двери.