Связывающие клятвы / Binding vows

На ухе Годжо была кровь. Утахиме видела, как она стекает по мочке и окрашивает его мягкие белые волосы. Безупречная алая лента, от которой невозможно отвести взгляд. Время в чайной комнате будто замедлилось и застыло, пока Йоширо мягко расхаживал по помещению. Тишину нарушил один из кузенов, пригвоздивший Годжо коленом к полу, — он пробормотал что-то, чего Утахиме не разобрала. Затем он плюнул — сгусток слюны ударил Годжо в лицо. Она увидела, как Годжо вздрогнул. Йоширо улыбнулся. Её челюсть сжалась, и она попыталась повернуть голову, окидывая взглядом родню, рассевшуюся по комнате — может, хоть на одном лице мелькнёт тень сомнения в происходящем. Но даже юный Шинпачи, прислонившийся к стене, сохранял нарочитую отстранённость, как дети, уже привыкшие к жестокости. — Не двигайся, — мягко напомнила тётка, дыша ей в ухо. Сквозь её тело и танто текла проклятая энергия — демонстрация впечатляющего контроля. Казалось, она усиливала физическую силу женщины и неприятно кололась, сталкиваясь с её энергией. — Вы все совершаете ужасную ошибку, — пообещала Утахиме. Мужчина, державший её руку за спиной, сильнее выкрутил запястье, заставив её подавить всхлип, когда плечо пронзила острая боль. Восточная дверь с тихим скрипом отъехала в сторону, открыв взору слугу, которого Йоширо ранее отослал. С ним была новая фигура невысокого роста. Утахиме и без того с трудом осознавала весь абсурд происходящего, а теперь в эту игру ещё и ввели монаха. Сначала ей показалось, что перед ней хрупкий юноша с бритой головой, в серых монашеских одеждах и холщовой сумке через плечо, но когда он открыл рот, раздался явно женский голос: — Господин Годжо, — приветствовала она, обращаясь к Йоширо, но не глядя прямо на него. По возрасту она вряд ли была старше учеников Утахиме. — Мацумото, — тепло отозвался Йоширо. — Это Сатору Годжо. Плод трудов твоего деда… и его убийца. На полу Годжо лежал без движения, свернувшись на боку, с одним кузеном, придавливающим его плечо, а другим — поясницу. Молодая девушка холодно осмотрела его: — Он жив? — Похоже на то. Но не волнуйся. Его прежние угрозы твоей семье теперь ничего не значат, — Йоширо поднял ногу и намеренно упёр её в голову Годжо, придавив окровавленное ухо каблуком. — Как видишь, он под контролем. — Это меняет дело, — произнесла Мацумото. Её голос звучал монотонно, и в иной ситуации это, наверное, безумно раздражало бы Утахиме. — Мне понадобится его кровь. Затем я смогу пересмотреть параметры. Взгляд Мацумото, скрытый глубоким капюшоном, скользнул к Утахиме: — Эту женщину следует включить в расчет? Йоширо в свою очередь медленно, оценивающе посмотрел на Утахиме. По его равнодушному выражению стало ясно, что вывод он сделал лишь один: она недостойна даже презрения. — Нет, — сухо ответил он. — Мы от неё избавимся. — Вы вообще слышите себя? — сквозь зубы процедила Утахиме. Неужели они действительно способны на такое? Открыто обсуждать убийства, словно они ничем не лучше пользователей проклятий... Маги и правда живут по своим, отдельным от нормального мира законам! Она отчаянно посмотрела на Годжо, мысленно умоляя его не сдаваться, но он лежал без движения и воли. — Хотя… — медленно протянул Йоширо, вновь обращая взгляд к Годжо. — Ты всегда был сговорчивее, когда под рукой была девчонка для битья. Надеюсь, ты не настолько глуп, чтобы привести с собой кого-то, кто тебе действительно дорог, Сатору? Годжо не шевелился, если не считать неровного, прерывистого дыхания. Йоширо убрал ногу с его головы. — Ты же помнишь, что говорил отец о привязанностях? — спросил он. — Неужели ты привязался к вот этой? Она так слаба… всё равно что обезьяна. Утахиме резко дёрнулась, пытаясь вырваться из захвата, игнорируя боль в выкрученной за спину руке. — Я хотя бы не допотопный динозавр! — прошипела она. Какой бы слабой ни была эта попытка оскорбления, Йоширо даже не удостоил её взглядом. Он подошёл к монахине и протянул ей окровавленную руку — кровь с разбитой губы Годжо. — Вот твоя кровь. Не торопясь, монахиня достала из холщовой сумки потрёпанный мешочек и извлекла небольшой плоский камень. Проведя им по окровавленным костяшкам Йоширо, она поднялась и уставилась на тёмный след на поверхности камня, будто в нём скрывалось нечто большее, чего Утахиме, стоявшая по другую сторону комнаты, разглядеть не могла. Вопреки себе, Утахиме мрачно наблюдала за процессом. Она не имела ни малейшего понятия, какие именно "расчёты" собиралась произвести эта юная девушка, но чувствовала, как вокруг неё сгущались глубинные потоки проклятой энергии. Монахиня аккуратно опустилась на колени и высыпала содержимое мешочка на татами. Несколько палочек, костей и камней рассыпались по циновке, и, пока Утахиме следила за ней, девушка принялась передвигать и переворачивать предметы, выстраивая композицию, которая казалась столь же хаотичной и бессмысленной, как и в момент, когда они только упали на пол. "Возможно, это единственный отвлекающий манёвр," — промелькнуло в голове Утахиме. Пока все в комнате, включая Йоширо, наблюдали за ритуалом монахини, она перевела внимание на Годжо. Его голова была прижата к полу и повёрнута в сторону — поймать его взгляд не было никакой возможности. Да и воли сражаться, казалось, в нём не осталось. Пальцы Утахиме судорожно сжались. Она давно сбилась со счёта, сколько раз Годжо приходил к ней на выручку за эти годы. Но вот вернуть ему этот долг, когда он наконец в этом нуждался, оказалось куда сложнее. Против проклятий она могла постоять за себя. Но против людей? Её навыки были не так эффективны. Она могла попытаться усилить энергию Годжо с помощью своей основной техники, но это работало без разбора — вместе с ним усилились бы все маги в комнате. Обратный эффект её техники точно так же ослабил бы всех присутствующих, но это было ещё сложнее осуществить, да и преимущества им бы это не дало. Её сила заключалась в подготовке. Единственное наступательное применение её техники требовало постоянного источника звука, на который можно было бы настроиться… но в этой комнате не было ничего подходящего. Сжав зубы, она подавила в себе волну досады. Монахиня сложила руки на коленях. — Ну и? — Йоширо сузил глаза. — Я… — юная монахиня задумчиво посмотрела на Годжо. — Не могу сказать. Йоширо раздражённо цокнул языком — манера, роднившая его с Годжо. — Как это не можешь? Присмотрись внимательнее. Монахиня оставалась невозмутима. — Мне нечего сказать. Я не вижу его судьбы, — её взгляд скользнул по Годжо. — Вы уверены, что он действительно жив, Господин Йоширо? — Он же двигается, разве нет? — Йоширо взглянул на Годжо, словно желая перепроверить. — Я не могу сплести судьбу тех, кто умер. Тех, кто уже вне судьбы… и не связан с ней, — она начала собирать свои веточки и камешки. — С этим я ничего не могу поделать. Озадаченный, Йоширо вновь подошёл к Годжо и навис над ним, разглядывая его, как диковинное животное. — Ты вообще Сатору Годжо? — пробормотал он. — Если это ты, то похоже, ты вернулся не тем, кем был, и потерял своё место в этом мире. Было бы милосердием избавить тебя от этих мучений. Почему Годжо не двигался? Утахиме яростно дернулась в захвате, когда лезвие танто впилось ей в шею в предупреждение. Она попыталась крикнуть его имя, но захвативший её мужчина грубо зажал ей рот ладонью. — Значит, план не меняется? — спросил Йоширо у монахини. — Нет, — монотонно ответила та. — Следующий носитель Шести Глаз должен произойти из линии вашего второго сына. Вам нужно соединить Шинпачи Годжо и Юи Годжо, как и обсуждалось. Утахиме заметила, как взгляд Йоширо на мгновение скользнул в сторону сына — в нём было что-то нечитаемое. На полу Годжо наконец пошевелился. Из его груди вырвался тихий смешок, постепенно перерастающий в судорожный хохот, от которого дрожали плечи. — А, понял, — прошептал он, почти безумно. — Я понял! Ты надеялся избавить его от этой участи, если вплести меня обратно в ваш план? Нога Йоширо резко дернулась, ударив Годжо по затылку и заглушив его смех. Тот затих, но в голосе Годжо всё ещё звучала жестокая усмешка: — Но оно того стоит, не так ли, Йоширо? Как и я когда-то стоил той цены, что тебе пришлось заплатить. Где-то в комнате маленькие часы начали отбивать время. Одиннадцать ударов. Чистый, звонкий звук «ми», казалось, отдавался эхом в позвоночнике Утахиме. Йоширо продолжил, не обращая внимания. Разочарованный, он повернулся к стене с катанами за своим столом. Его пальцы скользнули по изогнутым синим ножнам центрального меча. — Если ты бесполезен, то что остаётся сказать, кроме «прощай» и «скатертью дорога»? Это больше милосердия, чем ты заслуживаешь… больше, чем ты оказал моему отцу. Больше, чем ты дал Маю, — произнёс он. — Но пусть это наконец станет для них справедливостью. Часы пробили снова. И снова. Утахиме поймала ноту в горле и начала тихо напевать, высоко и легко, вплетая этот звук в свою технику, усиливая его, складывая с боем часов. Следующий удар часов прозвучал громче. И ещё громче. Головы повернулись, отвлекаясь на нарастающий звон. Даже Йоширо замер, взглянув на часы в нише. Когда прозвучал последний удар, Утахиме разомкнула губы и закрыла глаза, высвобождая технику. Она не собиралась сожалеть. Хаос начался мгновенно. В тот самый миг, когда настенные часы взорвались ливнем осколков стекла и позолоты, рука, зажимавшая Утахиме рот, разлетелась на куски. Кости и сухожилия разорвались, горячие брызги крови хлестнули ей в лицо. В комнате взметнулись крики, и Утахиме почувствовала, как её резко дёргают назад — женщина, державшая её, швырнула её на пол. Но, как она с ужасом поняла, крики раздавались не из-за неё. Она отчаянно подняла голову, пытаясь найти Годжо. Он освободился. Или, может, наконец перестал сдерживаться? Один из кузенов отлетел в стену с такой силой, что деревянная панель под ним треснула. Освободившиеся руки Годжо двигались с молниеносной скоростью. Он схватил второго кузена за складки одежды, резко дёрнул на себя и нанёс сокрушительный удар в лицо, от которого у того затряслись зубы, а затем опрокинул его на пол, ударив локтем. Наступив на рукав поверженного врага, Годжо сделал ему ответный плевок, за секунду до того, как остальные ополченцы обнажили оружие и ринулись в бой. Утахиме едва успевала следить за схваткой. Эти люди, должно быть, были лучшими бойцами клана, но рядом с Годжо они двигались, как неуклюжие дети. Он скользил между их клинками и кулаками, подставлял, толкал, пока они не превратились в беспорядочную массу тел — лёгкую добычу. Один рухнул, хватаясь за лицо, с которого хлестала кровь. Другой отлетел с такой силой, что снёс третьего. Четвёртый замахнулся проклятым молотом, но Годжо ловко вырвал его и, с пугающей лёгкостью, развернул против самого владельца. Раздался хруст костей. Крики перешли в стоны. Оставшиеся ополченцы замерли в нерешительности. Всё произошло так быстро, что Утахиме едва успела осознать, как лезвие ножа впилось ей в горло глубже. — Сатору! — крикнула его тётя, и её голос, пронзительный и властный, разрезал хаос. — Остановись! Йоширо был бледен. С последней решимостью он повернулся, чтобы сорвать с стены катану в синих ножнах. Но Годжо был рядом в мгновение ока — перелетев через стол, он вцепился в голову Йоширо и с размаху, без какой-либо жалости, ударил ею о стену. — Сатору, остановись, или она умрёт! — тётя вновь взметнула голос, отчаянный и резкий. Но Годжо будто не слышал её. Йоширо резко развернулся, и клинок, сверкнув на свету, заставил Годжо отступить. С катаной в руках он был смертоносно точен, но Годжо двигался так, будто сливался с воздухом, уворачиваясь от молниеносных ударов. Он не отдалялся, держась вплотную. Один удар пришёлся Йоширо в рёбра, второй, почти одновременно, раскроил ему подбородок. Йоширо сдавленно кряхнул, приняв удары, но тут же контратаковал. Лезвие катаны вонзилось в предплечье Годжо с противным хрустом, будто топор, рубящий мясо до кости. В хаосе схватки Шинпачи выбежал из комнаты. Девушка с темными кругами под глазами растворилась в тенях у стен, а пожилая мать с трудом поднялась, стараясь держаться подальше от боя. Один из близнецов, который зажимал Утахиме рот, казалось, пребывал в шоке, уставившись на окровавленные остатки своей правой руки. Но тетя оказалась крепче - она не ослабляла хватку, даже когда Утахиме яростно вырывалась. Она была моложе и сильнее женщины, державшей ее, и, возможно, могла бы освободиться. Но в тот момент, когда один из все еще находившихся в сознании ополченцев поднялся на ноги и двинулся к ней, она поняла, что попала в ловушку. — Годжо! — крикнула она, и в голосе смешались отчаяние и ярость. Мышцы рук горели, когда она пыталась отодвинуть танто от горла. Она уже чувствовала, как горячая кровь стекает по шее к вороту кимоно. Взгляд Годжо метнулся в ее сторону - всего на миг, но этого хватило. Йоширо воспользовался моментом и со всей силы ударил его в висок. Сердце Утахиме сжалось, когда она увидела, как сознание покидает его. Голова беспомощно запрокинулась, глаза закатились, и он пошатнулся назад, подгибаясь в коленях. Нож у ее горла замер - тетя почувствовала вкус победы. Но затем Годжо моргнул, резко пришёл в себя и нанёс молниеносный апперкот в подбородок Йоширо. Голова старшего брата запрокинулась, и, воспользовавшись моментом, Годжо вцепился в его кимоно, поднял в воздух и с размаху швырнул в низкий письменный стол. Дерево раскололось с оглушительным треском, чернила расплескались, кисти разлетелись, как стрелы. Годжо подхватил одну из упавших катан, резким движением сбросил ножны и направился к Йоширо. На мгновение, прямо перед завершением боя, Йоширо замер. Будто осознал, что сейчас произойдёт. Затем с криком он собрал последние силы, вложив в проклятую энергию весь яд ненависти, поднял синюю катану и вонзил её в незащищённую грудь Годжо — ровно в тот миг, когда тот нанёс удар. Голова Йоширо полетела в одну сторону. Тело — в другую. В наступившей тишине Утахиме осознала, что дрожит. Адреналин. Усталость. Страх. Сатору Годжо предстал перед ней таким, каким его знала семья — чем-то более чудовищным, чем человек. Он почти беззвучно выдохнул, вытащил катану из своей груди, затем поднял взгляд на тётю, прижимавшую Утахиме к полу. Та что-то увидела в лице Годжо, и это заставило её мгновенно отпустить Утахиме. Ни крика скорби, ни воплей ярости — лишь глухой звук танто, падающего на пол, и медленные шаги назад, с поднятыми ладонями и опущенным взглядом. Но Годжо уже устремился к юной монахине. Кровь застыла в жилах Утахиме. — Годжо! — её голос сорвался на крик. — Нет! Девушка не пыталась бежать — то ли не успевала, то ли вовсе не думала о спасении. Она просто стояла, пока Годжо не схватил её за запястье и не скрутил руку, заставив упасть на колени. Он поднял катану. Утахиме рванулась вперёд, подхватив упавший нож. Она уже не понимала, кто здесь настоящий злодей. — Не смей! — закричала Утахиме. — Она ребёнок! Поднятая рука Годжо замерла. Все в комнате тоже остолбенели, будто любое движение могло спровоцировать его ещё сильнее. — Какой была моя мать, — произнёс он, смотря на монахиню, но взгляд его был пустым, будто обращённым куда-то в прошлое. На полу тетя, проползая через забрызганные кровью циновки, добралась до головы Йоширо, откатившейся к груде разбросанных бумаг за столом. В повисшей тишине, тяжелой, как занесенная катана Годжо, она бережно положила ее к себе на колени, не отрывая взгляда, и произнесла: — Это ты убил ее, Сатору. Утахиме пристально следила за рукой Годжо, не доверяя напряжению в его мышцах. — Годжо... — позвала она, вкладывая в его имя все, что не успевала сказать. Секунды тянулись мучительно долго. Наконец Годжо разжал пальцы, отпустив запястье монахини. Та рухнула на пол, застыв в почтительном поклоне. С облегчением Утахиме опустила танто — она даже не осознавала, что инстинктивно направила его в сторону Годжо. Ее окровавленная ладонь крепко сжимала гладкую рукоятку, будто спасательный круг. Годжо швырнул катану на пол, словно это была простая палка, и повернулся к обезглавленному телу Йоширо, распластанному на столе. Его лицо было мертвенно-бледным, но глаза тлели тусклым огнём. — Шести Глаз у меня больше нет, — произнёс он, поднимая руку и наблюдая, как глубокая рана на предплечье начинает пузыриться и срастаться. — Но я всё ещё сильнейший здесь. И вы все это запомните. Женщина, назвавшаяся его матерью, с трудом поднялась на дрожащих ногах. — Ты не станешь главой семьи, просто убив моего сына, — прошептала она. — Убирайся. Взгляд Годжо стал острее. — Я никогда и не переставал быть главой. И я вернусь, Бивако, — пообещал он ей, и в голосе зазвучала ледяная уверенность. — Чтобы забрать у тебя всё остальное. Вам всем нужно вспомнить, кто здесь главный. Дрожащая, поражённая артритом рука Бивако поднялась, складываясь в жест, который Утахиме видела слишком часто, чтобы не распознать. Синий. — Годжо! — закричала она. Воздух за его спиной вспыхнул, искривился, окрашиваясь в синеватый оттенок. Годжо рванулся вперёд, но в тот же миг пространство схлопнулось, отшвырнув его в стену с грохотом разлетающихся панелей. Он вскрикнул от боли. Искры погасли так же внезапно, как и появились. Обломки рухнули на пол. Глядя на него, Бивако тяжело дышала, словно вот-вот рухнет. Годжо сполз по стене на колено и рассмеялся. — Весь заряд — и всё равно промах! — его улыбка была хищной, даже когда он прижимал руку к боку, где кровь уже проступала сквозь рубашку. Утахиме встала между ними, опуская руку старухи. — Мы уходим, — торопливо сказала она. — Прямо сейчас. Может Годжо и смеялся, но эта старуха только что использовала технику Безграничности — без Шести Глаз. Что бы там ни было, похоже, она была одним из самых грозных магов. Какой бы слабой ни казалась ее сила по сравнению с тем, чем когда-то владел Годжо, одного удара хватило бы, чтобы разорвать его на части. Рисковать было нельзя. Утахиме бросила на него взгляд, умоляя понять это. Но в ответ увидела лишь лицо, искажённое дикой, почти ликующей яростью. Лишь когда их взгляды встретились, его выражение сменилось, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на вспышку стыда. Он поднялся на ноги и резко вышел, проходя мимо Утахиме и Бивако, не удостоив их взглядом. Слуги и члены клана шарахались в стороны. Утахиме быстро последовала за ним, сжав губы и прижимая руку к горлу. Она выставила танто перед собой, отгоняя возможных преследователей, но никто, казалось, не собирался их останавливать, пока они пробирались обратно через огромный дом. На улице туман всё ещё висел в воздухе, но выход наружу ощущался как всплытие с глубины. Годжо шёл быстро. Она не знала, куда он направляется, но пока была просто рада, что они выбираются прочь. Переступив через сломанные ворота, она увидела, как Годжо скрывается в переулке. — Эй, постой! — крикнула она раздражённо. В Киото часто бывало так, что роскошные старинные особняки соседствовали с узкими, обшарпанными переулками и полуразрушенными парковками. Аллея вывела их на тесную улочку, заставленную горшками с растениями, мотоциклами, брошенными мусорными мешками и сломанными кондиционерами. Годжо продолжал идти вперёд, не оборачиваясь. Когда они вышли на небольшую площадь, где четыре такие улочки сходились вокруг давно не работающего фонтана, Утахиме замедлила шаг. В этом густом тумане казалось, будто они остались вдвоём во всём мире, но где-то за пеленой уже слышался гул машин и утренние голоса прохожих. Зачем она шла за этим человеком? Сейчас он казался ей почти чужим. Она даже не была уверена, испытывает ли к нему хоть каплю симпатии. — Ты меня не предупредил! — крикнула она ему вслед. Он обернулся. Его раны уже затянулись, но кровь всё ещё покрывала кожу лица и рук. Большая её часть явно принадлежала не ему. — Я предупредил! — выкрикнул он в ответ. — Нет! — она резко взмахнула рукой. — Нет! Ты этого не делал! Ты шутил и всё преуменьшал — но не сказал, что всё обернётся вот так! — Я говорил тебе оставаться снаружи! — Ты только что убил своего брата! — крикнула она. — И? — в его тоне звучало раздражение. Защита. — И если бы меня не было там… ты бы убил ту девочку тоже? — потребовала она ответа. — Ту, которую явно видел впервые в жизни? Лицо Годжо исказилось. — Ты ничего не знаешь. — Разумеется! — шея начала ныть с новой силой, адреналин уступал место боли. — Я чувствую, будто не знаю тебя вовсе! — Ты не знаешь! — И чья это вина?! Годжо резко отвернулся, вцепившись пальцами в волосы. Утахиме отняла руку от шеи и посмотрела на свежую кровь, пятнами покрывшую ладони. Рана была неглубокой, но, похоже, сегодняшний день оставит ей ещё один шрам на память. Она прошла несколько шагов и облокотилась о торговый автомат на углу перекрёстка, затем наклонилась, чтобы начать развязывать шнуровку ботинка. Бинты она с собой не взяла — но относительно чистый носок мог бы помочь прижать рану и остановить кровь. — Ты ранена? — Он последовал за ней. — О, ты заметил? — язвительно бросила она. Она звала его не раз в том доме, а он игнорировал её. До того самого момента, когда это едва не стоило ему жизни. Её руки всё ещё дрожали от осознания, насколько близко они были к полной катастрофе. Хотя нет — это уже была катастрофа! Глава последнего великого клана мёртв, среди присутствующих почти наверняка были представители Старейшин, а они так ничего и не узнали о новом носителе Шести Глаз. Годжо приблизился вплотную, протянув руку, чтобы приподнять её подбородок. Утахиме резко отбила его руку. Его прикосновения сейчас казались невыносимыми. — Не смей! — вырвалось у неё. — Ты был настолько одержим там внутри, что вряд ли заметил бы, даже если бы мне перерезали горло прямо у тебя на глазах, Годжо! Годжо отступил на шаг, его темные глаза затуманились, когда он мельком взглянул на танто, все еще зажатое в ее руке. — Я не позволил бы им по-настоящему тебя ранить, — сказал он. — Но мне нужно было вести эту игру... Мне нужно было убедиться, что они действительно ничего не знают. — Ты мог хотя бы предупредить меня, что это игра! — Это же было очевидно! Все знают, что клан Годжо слабее мешка мокрых котят! — он раздраженно махнул рукой в сторону особняка. — По сравнению с кем?! — Утахиме ткнула пальцем в свою окровавленную шею. — Я не играла! Это настоящая кровь! — Потому что ты едва можешь одолеть бумажный пакет в свой лучший день! Даже для Утахиме, давно смирившейся со своей ограниченной силой, эти слова больно ударили по профессиональной гордости. — Ты серьезно пытаешься убедить меня, что там не было смертельной опасности? — спросила она, практически скалясь. — Ты убил своего брата не потому что контролировал ситуацию! И ты говорил, что невозможно использовать Безграничность без Шести Глаз — и все же твоя мать применила Синий!.. — Она не моя мать! И он не мой брат! — взорвался он. — И Бивако — единственное исключение! — Она чуть не убила тебя! — Она даже близко не попала! — Нет, черт возьми, она практически попала! Утахиме резким движением стащила ботинок, слишком агрессивно, почти рванув его. Она не могла смотреть ему в глаза, пока пыталась сохранить равновесие на одной дрожащей ноге — её тело всё ещё тряслось от пережитого. — Господи, Годжо… эти люди ненавидят тебя! И я даже не уверена, что они не правы! — вырвалось у неё. — Ты тиран! Всегда им был! Но то, что ты сделал сегодня… это слишком даже для тебя! — По-другому с ними нельзя, — его голос звучал глухо и надтреснуто. — Они… они вытаскивают это из меня. Ненавижу это. Ненавижу себя, когда нахожусь рядом с ними. — Мне ты сейчас тоже не особо нравишься, — бросила она, сдернув носок и прижав его к шее. Давление принесло слабое облегчение. Как же она жалела, что вообще вышла из дома сегодня утром. Она закрыла глаза, вспомнив тёплый свет своей спальни прошлой ночью, безудержный смех, поднимавшийся из глубин живота, и тёплое прикосновение его губ к её руке. Когда она открыла глаза, перед ней стоял Годжо — бледный в рассеянном свете утреннего тумана, с яркими пятнами крови на щеке. На её лице, наверное, были такие же — она чувствовала, как кровь уже засыхала, стягивая кожу. — Ты это не всерьёз, — сказал он. Его зрачки сузились до булавочных головок. Утахиме промолчала, потому что сама не понимала, что чувствует. Она лишь осознавала боль внутри — и та не имела ничего общего с раной на шее. Облокотившись о торговый автомат, она сунула босую ногу обратно в ботинок. Воспоминание о голове Йоширо, отделяющейся от тела, вызвало странное ощущение. Она не могла сожалеть о его смерти после всех угроз, но выражение лица Годжо испугало её, особенно когда он повернулся к монахине с этим пустым взглядом. Человек, способный убивать без эмоций и сожалений. Неужели это тот, за кем она шла? — Кто эта девушка? — спросила она. — Та, которую называли Мацумото? Что она рассчитывала? Он не ответил. Неужели он думал, что она позволит ему хранить свои секреты после того, как его семья держала её в заложницах? Все те вопросы, которые она боялась задавать столько лет, теперь вырвались наружу почти беспрепятственно. — Они правы? Ты убил своего отца? Годжо смотрел на неё, его дыхание было не таким ровным, как обычно. Спустя слишком долгие секунды он едва заметно кивнул. — Почему? — потребовала она, коротко и резко. — Потому что ненавидел его, — сказал он, будто слова вырывались против его воли. — Потому что мог. Ледяной холод сжал её сердце. Она надеялась, молилась, чтобы была причина весомее. Годжо не выглядел гордым, но в его вызывающем взгляде не было раскаяния — словно он бросал ей вызов, ждал осуждения. — А сестру? Ты убил и её? Он снова кивнул. — И... мать тоже? — спросила она, вспомнив обвинение его тёти. Тут он фыркнул — звук, лишённый юмора, а его выражение лица стало ещё мрачнее. — Не отставай, Утахиме, — его голос тяжелел от напряжения. — Речь об одном и том же человеке. — Что? — она поморщилась, не понимая. — Моя сестра и моя мать. — Его взгляд на мгновение отстранился. — Маю. Её звали Маю. Ей было шестнадцать, когда она родила меня, поэтому меня выдавали как её брата. Ей было двадцать четыре, когда я убил её. Шестнадцать — отчаянно юный возраст для матери, не старше многих её учеников. Но ещё ужаснее было осознавать, что Годжо убил родителя, когда ему самому едва исполнилось восемь. — Почему… ты это сделал? — выдохнула Утахиме. — Потому что я был причиной всех её несчастий, и поэтому она купила особый нож и попыталась убить меня. К несчастью для неё, она опоздала на несколько лет… раньше у неё бы получилось. Но, видимо, ей нужно было время, чтобы набраться смелости. Лицо Утахиме окаменело, когда она смотрела на него. — Это… — Потому что родить меня — не было её выбором. Это решил её отец и Нитепряды, — он пристально следил за её реакцией. — Потому что клан Годжо использует их, чтобы подбирать пары для рождения детей с Шестью Глазами. Потому что Нитепряды сказали моему деду, что Маю родит носителя, если её сведут с нужным человеком. — Значит, отец, которого ты убил… это твой дедушка? — медленно спросила она, собирая пазл. — Тогда твой настоящий отец…? — Его я тоже только что убил, — прямо сказал он. Её глаза расширились. — Йоширо? Её брат? — желудок сжался от тошноты. — Годжо, это же…! — Ненормально? Извращённо? Чудовищно? — он развёл руки, будто предлагал рассмотреть себя со всех сторон. — Это я. Теперь понимаешь? Понимаешь, кто я? По ней прокатилась волна ярости. — Это не имеет никакого отношения к тому, кто ты! — воскликнула она. — Не неси чушь- — Тогда кто же я, блять, такой? — выкрикнул он. — Сатору Годжо — носитель Шести Глаз, сильнейший маг своего времени. Но кто я? Какой-то выродок, который не смог ничего изменить! Я не смог изменить это проклятое общество — я даже не смог помешать своей семье снова обратиться к Нитепрядам, стоило мне исчезнуть! Я в аду, Утахиме? Ад — это очнуться и понять, что ничто из сделанного тобой не имело значения? — Ты знаешь, что это не так! — вскипела она. — Потому что если все, что я делал, не имело значения — тогда ради чего всё это было? Он спрашивал её так, будто она могла знать ответ, но Утахиме не понимала всей бури в его глазах. Часть была очевидна — боль от семьи и детства, наполненного не любовью, а страхом, насилием и подавлением. Слишком просто и слишком понятно. Она преподавала десять лет и знала, как сломанные семьи оставляют невидимые раны, которые кровоточат годами. Но до этого момента Годжо никогда не позволял ей видеть свои шрамы. Однако в этой боли было что-то ещё — что-то, чего она не могла понять. Его недосягаемая сила, её потеря, наследие или его отсутствие… Она покачала головой, слегка испуганная тем, что оставалось за гранью её понимания. Он страдал из-за того, что не изменил мир? Утахиме была всего лишь учителем. Мир, возможно, не сдвинулся с места так, как хотелось бы Годжо, но она в нём имела ещё меньшее значение. — Почему ты говоришь такое? — спросила она. — Ты сказал мне, что умер без сожалений, так что не… — Так и было! Но теперь я вижу… я знаю, что ты… — он резко замолчал, сделав прерывистый вдох. — Теперь у меня есть только сожаления. Я жалею, что вернулся. Лучше бы мне оставаться… — Не смей так говорить! — она вскрикнула, боясь услышать продолжение. Челюсть Годжо сжалась, а взгляд устремился вдаль. Лишённый возможности выговориться, он, казалось, вот-вот взорвётся от переполнявших его эмоций — его лицо пылало. Но она не могла позволить ему закончить. Не могла вынести мысли, что все эти дни, пока она лелеяла каждое мгновение рядом с ним, согревавшее её сердце, он лишь жаждал одного — снова оказаться в могиле. — Ты жив сейчас, разве нет? — прошептала она. — Неужели тебе действительно нужны Шесть Глаз, чтобы всё стало лучше? Или ты всегда был лишь своими глазами? Гнев вспыхнул в его потемневших зрачках. — И люди называют бессердечным меня. — Ты и есть бессердечный, — легко согласилась она, чувствуя, как боль накатывает внутри, поглощая её. — Не пытайся переписать историю. Ты сам знаешь, что это так. — Утахиме! — его будто ужалили эти слова. — Ты бессердечный! Ты эгоцентричный тиран, который всегда делал только то, что хотел, не считаясь ни с кем! — Теперь слова вырывались сами — остановиться было уже невозможно. Всё, что она ненавидела в нём... и в себе. — То притягиваешь, то отталкиваешь меня, и для тебя это ничего не значит! Ты заставляешь меня чувствовать себя пустым местом! Я устала от этого... я так устала- Она замолчала, потому что в этот момент ладони Годжо схватили её лицо, и он резко притянул её к себе. В этот миг она поняла — он собирается её поцеловать. Если бы это случилось прошлой ночью, она вздохнула бы, растаяла и отдалась бы без остатка. Но сейчас всё внутри неё восстало против. Её спина наткнулась на торговый автомат, когда она пыталась отступить. Металлический лязг заставил его замереть — его губы были почти в миллиметре от её, она чувствовала их лёгкое прикосновение. В этот миг колебания её ладонь проскользнула между ними, прижимаясь к его рту. Большой палец упёрся ему под челюсть, останавливая его. Годжо не отпускал её. Она чувствовала своё прерывистое дыхание о тыльную сторону своей руки и мягкость его губ на ладони. Над её рукой его глаза бушевали болью и смятением. — Не делай так, — резко сказала она. — Ты не можешь просто так делать подобные вещи, когда ты не искренен. Не отстраняясь, он отодвинул её руку ото рта. — Кто сказал, что я не искренен? — спросил он хрипло. Он был слишком близко. Заполняя всё её поле зрения, он вторгся в её личное пространство. Мир сузился до него одного, его губ, находящихся так близко, что их дыхание смешивалось. Ей стоило лишь чуть приподнять подбородок. Сократить расстояние. Её тело уже реагировало, будто предвкушая, каково это — сдаться и отключить ту часть мозга, что отвечает за самосохранение. Но разум цепко держался. Утахиме слегка отвернулась, пытаясь найти пространство, чтобы перевести дыхание и собраться с мыслями, и невольно облизнула нижнюю губу. Годжо проследил за этим движением, и она почувствовала, как его пальцы чуть сильнее сжали её подбородок. — Нет, — пробормотала Утахиме, возвращаясь к рассудку. — То, что произошло с Йоширо... ты до сих пор не пришёл в себя! Никто из них не пришёл. Она боком выскользнула из его рук, чтобы не чувствовать себя прижатой к автомату. Годжо отпустил её, и она быстро отступила на безопасное расстояние. Среди всего этого хаоса она уронила свой окровавленный носок. Использовать его снова уже не было смысла, но она всё же подняла его и нервно перебирала в пальцах. Можно было сосредоточиться на этом — на носке. Старом, знакомом, который был с ней столько лет. — Давай просто пойдём домой... выпьем чаю, а потом поговорим... — Это не "дом", и мне не нужен твой чёртов чай! — он ударил ладонью по автомату с такой силой, что тот покорно выдал банку газировки с жалобным лязгом. — Кто-то там ходит с моими глазами, а ты предлагаешь попить чаю? — Годжо! — ей не нравился ни его тон, ни эта агрессия. Тот Годжо, которого она, как ей казалось, знала, никогда не использовал силу иначе как для защиты других. Эта его сторона, которую раскрыла его семья, не нравилась ей. Если бы только удалось увести его отсюда, успокоить... — Я просто хочу домой. — Тогда иди! Я с тобой не пойду. Утахиме опустила руки и повернулась к нему, часть гнева внутри неё утихла. — Но... почему? — спросила она. Он небрежно пожал плечами. — Ты мешаешь, — равнодушно бросил он, и его лицо начало закрываться. Те самые глаза, ещё мгновение назад полные эмоций, теперь потухли. Стали защитной броней. — Я не могу... я не смогу сделать то, что нужно, чтобы вернуть свои глаза, если ты рядом. Ты отвлекаешь меня! Ты заполняешь мою голову шумом, и я не могу... Его голос снова начал повышаться, поэтому он резко замолчал и начал заново: — Ты слабая. И делаешь слабым меня. Утахиме слегка приоткрыла рот, на мгновение ошеломлённая. — И это слишком много — просить тебя... принять свои слабости, да? Хотя бы на долю секунды в его глазах мелькнул стыд. Затем выражение его лица закрылось окончательно. Её кулаки сжались по бокам. Горло ныло. — Годжо, — она почти умоляла. — Просто оставь погоню за Глазами. Он несколько секунд смотрел в землю, затем поднял глаза на неё. — Нет. И на этом всё. Она не могла переубедить его. Он не мог сдвинуть её с места. Они зашли в тупик. — Что ж, — сказала она, смирившись с горечью. — Тогда иди. Но не жди, что в следующий раз, когда тебе понадобится помощь, я распахну перед тобой дверь. — Да, я не повторю эту ошибку, — пробормотал он, отталкиваясь от автомата и засовывая руки в карманы пальто. — Увидимся когда увидимся, Утахиме. И он ушёл. В считанные секунды Утахиме осталась одна на туманном перекрёстке, всё ещё пытаясь осознать, что только что произошло. Неужели всё? Неужели он снова просто ушёл из её жизни? Спустя мгновения после того, как чуть не поцеловал её? Через минуты после убийства собственного отца? Она резко развернулась, решив не обращать на это внимания. Выбрала направление наугад и зашагала, игнорируя развязанный ботинок, жгучую боль в горле и предательское жжение в глазах. Она шла, не замечая пути. Асфальтированная улица, маленькие домики-коробки, ржавые вывески с рекламой мороженого и бутилированной воды. Подросток на мопеде пролетел мимо. Женщина с ведром мыльной воды выплеснула её в ливневый сток. Семья с ребёнком пересекла дорогу перед ней, споря о том, сколько отец потратил на конфеты. Сегодня был обычный день в Киото. Чем дальше шла Утахиме, тем оживлённее становились улицы. Рано или поздно она выйдет к автовокзалу — случайно, если не намеренно. Если несколько прохожих и заметили окровавленную мико, они держались подальше, почувствовав что-то отстранённое в её взгляде. Шаркающие шаги по брусчатке за спиной предупредили её о чьём-то стремительном приближении. Твёрдая рука схватила её за плечо, заставив резко обернуться. Утахиме беззвучно ахнула, когда Годжо грубо сунул ей что-то в руки. — Это, — сказал он, чётко выговаривая с кипящим гневом, — было для тебя. Она успела поймать предмет прежде, чем он упал. Бархатная коробочка была мягкой в её руке. Шок от его возвращения перебило раздражение при виде этого чёртового кольца — того самого, что сводило её с ума с момента получения. Символа их сложных, неопределённых отношений, полных намёков на что-то большее, но так и не сложившихся. И теперь, всё ещё ошеломлённая его отказом — от неё, от её помощи, её дома, её просьбы остановиться — она могла только ответить тем же. — Оно мне не нужно! — резко бросила она, пихая коробочку ему в грудь. Годжо даже не пошевелился, чтобы принять её. — Это кольцо было выкупом за невесту, — отрывисто пояснил он. — Оно предназначалось моей жене, и я оставил его тебе, потому что во всём мире нет никого, кто бы хоть немного приблизился к этому. Её глаза расширились. — Что? — Так продай его — тогда я избавлюсь от всех долгов перед тобой, а ты — от моих тягот! Разве не этого ты хотела? — Нет! — вырвалось у неё без раздумий, и она снова попыталась сунуть коробочку ему в руки. — Я не хочу этого... Он ловко уклонился. — Бессердечие — имя тебе: Утахиме Иори! — он наклонился ближе. — Это тоже Шекспир, кстати. — Очевидно! — выкрикнула она. Он отступил и снова пошёл прочь. Несколько прохожих замедлили шаг, с любопытством наблюдая за мико и высоким мужчиной, спорящими посреди улицы. — Годжо! — позвала она ему вслед, смущённая посторонним вниманием. — Годжо! Но он снова ушёл — и на этот раз не вернулся.

***

2009 г. Токийский кампус был во власти осени. Деревья, обрамляющие ступени у тории, горели листвой всех оттенков от багряного до золотого, а сухие опавшие листья шуршали по бетонным ступеням при каждом порыве ветра. Святилище на вершине холма содержалось в идеальном порядке. Хотя оно было лишь одним из многих на территории кампуса, это место оставалось самым уединённым и безлюдным. Утахиме приблизилась, остановившись сначала у водоема под небольшим павильоном, чтобы омыть руки водой — ритуал, который она выучила наизусть еще девочкой. Лишь затем направилась к самому святилищу и колоколу у входа. Тёмно-красная верёвка покачивалась на ветру, и Утахиме крепко ухватилась за неё, чтобы потянуть вниз, пока чистый звон не разнёсся по склону. Говорили, что боги, услышав колокол, явятся выслушать молитвы. Утахиме не была уверена, что когда-либо верила в это, но всё же находила утешение в том, чтобы закрыть глаза, сложить ладони и надеяться, что где-то есть сила, которая услышит её и проявит к ней доброту. Прошу, пусть это будет правильным решением... Она склонилась в низком поклоне, и ветерок шевельнул её волосы и одежду, словно отвечая шёпотом. Через несколько секунд она выпрямилась и открыла глаза... ...и увидела перед собой Годжо, который стоял, высокомерно внимая её молитвам, будто они предназначались ему. — Ты звонила? И прошу, порази этого человека молнией. — Уйди, — сквозь зубы процедила она, изо всех сил стараясь не размыкать ладони. — Осквернитель. — Я думал, все эти ритуалы мико — просто показуха... Неужели ты всерьёз веришь в эту чепуху? — он небрежно ткнул большим пальцем за спину в сторону святилища, простоявшего здесь тысячу лет. Традиции никогда не значили для Годжо ничего. Оставив молитвы, Утахиме опустила руки и направилась к вершине лестницы, ведущей вниз к главному кампусу. Она лишь сделала небольшой крюк по пути к Сёко. Теперь не было причин задерживаться дальше. К сожалению, Годжо с его длинными ногами легко догнал её, следуя за ней по ступеням. — Если тебе нужен тот, кто ответит на твои молитвы, Утахиме, тебе стоило только попросить, — сказал он, засунув руки глубоко в карманы. Утахиме проигнорировала его. Она надеялась, что его здесь не будет. С тех пор как он окончил учёбу, Годжо появлялся в кампусе лишь для того, чтобы получать задания и сдавать отчёты, как и любой другой зарегистрированный маг. До неё доходили слухи, что он берёт абсурдное количество заданий — настолько, что Сёко часто жаловалась, что он, похоже, вообще не отдыхает. Каждый день, без исключений, он работал. Столкнуться с ним было редкостью — в любой момент он мог оказаться в Саппоро или Нагасаки, или в обоих городах сразу, выполняя в одиночку задания, на которые обычно отправляли целые команды. Пропасть между кем-то вроде него и кем-то вроде неё была огромной — и продолжала расти. — Ты можешь ответить на мои молитвы, оставив меня в покое, — сказала она ему, бросив на него сердитый взгляд. Он лишь рассмеялся, будто они шутили. Всё ещё было непривычно видеть его не в школьной форме, а в джинсах и куртке с высоким воротником. Недавно он сменил и очки, заменив модные круглые на более затемнённые, почти полностью скрывающие глаза со всех сторон. По словам Сёко, его глаза с каждым годом становились всё сильнее, вызывая усталость. Хотя у этого парня, кажется, никогда не заканчивалась энергия. — Ты здесь за заданием? — поинтересовался он. — Нет, — коротко ответила она. — О? Тебя увольняют? — он усмехнулся. — Я же говорил не задавать вопросов про малыша-панду Яги. Просто кивай и улыбайся. — Меня не увольняют, — огрызнулась она, затем остановилась на ступенях. — Но я ухожу. Годжо сделал еще пару шагов вниз, прежде чем тоже остановиться и повернуться к ней. Теперь они находились почти на одном уровне, и хотя темные очки скрывали большую часть его эмоций, она увидела, как улыбка соскользнула с его лица. — Что ты имеешь в виду? — из его голоса исчезла всякая игривость. — Я отказываюсь от выездной работы и уезжаю из Токио, — произнесла она, и, высказав это вслух, она словно сделала свое решение окончательным, более реальным, чем когда оно существовало лишь в виде официальных писем и электронных сообщений. — Я приняла предложение о работе в кампусе Киото... Я буду преподавать. Тень неуверенной улыбки мелькнула на его лице. — Врёшь, — сказал он. — Сёко бы мне сказала. — Я еще не сказала Сёко, — тяжело ответила Утахиме. Именно для этого она и пришла сюда, и этот разговор вызывал у нее тревогу. Она знала, что Сёко будет рада за нее, но переезд в другой город неизбежно изменит их отношения. — Но в Киото скучно, — поморщился Годжо. — Там все говорят, как деревенщина, и их бейсбольная команда — отстой. — Я из Киото, — напомнила она. — Так я смогу быть ближе к семье и старым друзьям. И, возможно... наконец займусь тем, в чем я действительно хороша. — Ты хороша в шаманстве! — воскликнул он. Она удивленно моргнула. Годжо потер затылок и отвел взгляд. Почему он вдруг выглядел таким взволнованным? Он нервно постукивал ботинком по ступеньке и кусал губу, уставившись на деревья. Утахиме наблюдала за ним, задаваясь вопросом — не была ли эта фраза самой приближенной к комплименту из всего того, что он когда-либо говорил ей. — Почему не Токио? — спросил он. — Здесь тоже есть вакансии преподавателей. — Но в Киото не хватает персонала. И... это шанс начать все заново, — тихо ответила она. Он снова повернулся к ней, вопросительно подняв бровь. — Я всего лишь деревенская девчонка, Годжо. Маги здесь... мне с ними не тягаться. Я всегда была в тени всех остальных. Если я останусь, меня никогда не повысят, и я так и останусь самой слабой. Если я хочу расти, мне нужно уехать. Годжо поднялся на одну ступеньку выше, и его тень упала на её лицо. — Неужели моя тень мешает тебе расти, малышка Утахиме? — спросил он. Она нахмурилась. — Это вообще тебя не касается, — фыркнула она, отступая обратно под солнце. — Ты не центр вселенной. — Позволю себе не согласиться! Утахиме поспешила вниз по лестнице мимо рядов каменных фонарей, похожих на крошечные домики. Пройдя под красными тории, она оглянулась и увидела, что Годжо почти не сдвинулся с места. На его лице застыло странное раздражение. — Я думаю, это ошибка! — крикнул он ей вслед. — Кто вообще хочет быть учителем? Дети — отстой! — Ты — отстой! — крикнула она ему в ответ. — Зарплаты — дерьмо, и все здесь забудут, что ты вообще существовала! — Включая тебя? Отлично! Он явно проигрывал этот спор и судорожно искал новые аргументы, но зачем они вообще спорили? Почему его это так задело? Она даже не собиралась говорить ему об этом... слова вырвались сами собой, словно репетиция перед разговором с Сёко, которую она планировала провести в клинике, где проходила стажировка подруги. Теперь же Годжо выглядел как ребёнок, уронивший мороженое. — Ты возненавидишь это, — коротко бросил он. — И будешь скучать по этому месту. — Ты так думаешь? Его губы сжались в тонкую линию. Что-то было не так. Утахиме прищурилась, заметив, как порозовели его щёки, несмотря на прохладный день. — Полагаю, тебе придётся найти новую жертву для подколов, — сказала она легко. — О, ты думаешь, что поезд в три часа меня остановит? — он усмехнулся. — Я могу телепортироваться, помнишь? За три секунды окажусь там, чтобы испортить тебе день. Она развела руками, изображая преувеличенное недоумение: — Так чего ты тогда переживаешь? Он провёл рукой по волосам. — Это будет не то же самое. Утахиме пожала плечами, не зная, что ответить. — Вероятно, так и задумано — со временем всё меняется, — Разве кто-то хотел бы иного? Она была отстающим магом — едва сводила концы с концами и жила среди людей, с которыми у неё нет ничего общего. Что-то должно было отступить. — Иногда нужно что-то изменить, чтобы получить то, чего действительно хочешь. Его сопротивление ослабло. — И это то, чего ты действительно хочешь? Что ж, это не было воплощением её мечты, но это был шанс, который открылся ей. Было бы глупо им не воспользоваться. — Да, — просто сказала она. Годжо замолчал. Казалось, он смотрит куда-то поверх её головы, но с этими тёмными очками трудно было сказать наверняка. Почувствовав, что разговор закончен, Утахиме наполовину развернулась. — Пойду предупрежу Сёко. Уезжаю в пятницу. Она ожидала, что он будет слишком угрюм, чтобы ответить, но когда она сделала первый шаг, он слегка пошевелился: — Пришлёшь мне сувенир? Обернувшись через плечо, она бросила ему быструю улыбку: — Конечно. В ответ Годжо улыбнулся — сдержанно, почти застенчиво, и мгновение спустя улыбка исчезла. Она оставила его на ступенях и отправилась в клинику к Сёко. Как и ожидалось, реакция подруги оказалась более осмысленной: были слёзы досады, но также смех и улыбки. Сёко была счастлива за неё. Рада. Облегчена, что Утахиме оставит опасную работу и наконец займётся тем, в чём действительно сильна — преподаванием. Когда настала пятница, Утахиме затолкала все свои вещи в отцовскую машину и отправилась к новому дому и новой жизни. С тех пор, как она оставила Годжо у святилища, они не виделись, и она выбросила его из головы. Жить вдали от этого человека могло быть только плюсом, но где-то в глубине души она чувствовала: пройдёт немало времени, прежде чем она по-настоящему выйдет из его тени.