Связывающие клятвы / Binding vows

Голубое небо манило. Он стоял перед стеклянной стеной, глядя поверх взлетных полос и самолетов в бездонную высь, которая будто приближалась, заполняя все поле зрения. Этот небесный оттенок был ему знаком. Он знал его всю жизнь. Родился с его частичкой в глазах — и всегда понимал, что, как и капля воды, эта его частица однажды вернется к своему источнику. Но ему все еще не хотелось прощаться. Он улыбнулся и закрыл глаза, слушая далекий гул реактивных двигателей, разрывающих облака и растворяющихся вдали. Теперь не было груза. Никаких сожалений. Ничего, что могло бы тронуть его. Ему было семнадцать, он был счастлив, и это было лучшее время его жизни — тот бесконечный летний зной после первого поступления в школу, когда он открыл, что улыбка может развеять страх других людей и притянуть их ближе. Время до того, как все начало рушиться. За спиной слышались смех и болтовня старых друзей. Голоса, которых он не слышал годами. Лица, которые, казалось, уже никогда не увидит. Все было так, как и планировалось. Как должно было быть. — Он что, не может решить? — Ему всегда нужен был тот, кто скажет, что делать. Прирожденный ведомый, наш Сатору. — Потому и не достиг многого в итоге. — Нет, ты его слышал? «Никаких сожалений»! Ну и шутник. Он бросил раздражённый взгляд на парней за спиной, краем глаза замечая, что их силуэты чем-то напоминают его самого. Это был он? Самая старшая его версия сейчас развалилась на скамье, в той же порванной черной футболке, в которой он умер? А рядом — угрюмый ребёнок, каким он был до того, как впервые отнял жизнь? Он моргнул — и перед ним снова были Нанами и Хайбара, первый уже щурился на него с привычным раздражением. Годжо повернулся к ним с ухмылкой. — Зачем мне что-то решать, если всё, что я хочу, уже здесь? — Он махнул рукой. — Дьюти-фри вот прямо за... Его голос оборвался. Взгляд зацепился за редкий всплеск цвета в этом выцветшем зале: лианы, оплетавшие колонну за спинами друзей. Тёмно-зелёные листья, алые лепестки, жёлтые пестики. Цветы покачивались, словно на безмолвном ветру, не касавшемся ничего вокруг, приглушённые сиянием голубого света из окон позади него. Почему они здесь? Аэропорт застыл. Далекие разговоры смолкли, наступила тишина — будто между дублями. Ничто не двигалось. Всё вокруг замерло в ожидании. Его? Или...? Мелодичный перезвон системы оповещения расколол тишину. Раздался скрипящий звук — будто кто-то прочистил горло. «Сатору? Ты что, забыл...?»

___________________________________________

Ухаб грохнул под колесами автобуса, резко выдернув Годжо из сна между одним ударом сердца и другим. В груди тут же кольнул знакомый страх — тот самый, что накрывал его каждый раз при пробуждении, когда он не мог видеть так, как должен был. В доме Утахиме это ощущение постепенно притуплялось, но теперь, когда он просыпался каждый день в новом месте, страх вернулся, чтобы терзать его снова. Он потер лоб, все еще не открывая глаз, привыкая к вибрации двигателя и болтовне пассажиров вокруг. Тревога понемногу отступала, а вместе с ней таяли и образы из сна. Сон казался настолько реальным, что мог бы быть воспоминанием, хотя Годжо не мог вспомнить ни одного случая, когда бы он летал куда-то вместе с Гето или другими. Он всегда летал один. Работал один. Рядом с ним сидела маленькая старушка, которая наблюдала за ним, пока он спал. Скорее, она была одним большим скоплением шарфов, нежели человеком, но, увидев, что он проснулся, она тут же схватила его за руку и сунула ему в ладонь леденец в прозрачной обертке. — Вам это нужно, молодой человек. Годжо безразлично сунул конфету в рот и перекатил теплый сладкий шарик за щеку. Когда он засыпал, за окном мелькали унылые коричневые поля и склады Нагаханы, но теперь автобус мчался через зеленую долину, где горы и леса поднимались по обеим сторонам дороги, словно берега реки. Он догадывался, что они уже давно въехали в префектуру Фукуи, но, судя по всему, до Хоккайдо они будут ехать еще целую вечность. Годжо откинул голову на жесткий подголовник, изо всех сил стараясь не вспоминать, как когда-то воспринимал расстояние как нечто незначительное, пока Бесконечность была в его власти. Разве не было забавно наблюдать, как все остальные ковыляют на своих двоих или ползут в машинах, тратя часы своей жизни, чтобы добраться из точки А в точку Б, в то время как он мог просто сократить пространство между собой и целью и всегда приходил первым? Теперь он оказался на месте тех, над кем смеялся. Он рассчитывал, что место на центральном сиденье в самом конце автобуса — куда обычно стремятся все хулиганы — даст ему пространство вытянуть ноги. Но не учёл, сколько пенсионеров обожают междугородние автобусы. Вместо уединения он оказался зажат между полдюжиной бабушек в масках, оживлённо обсуждавших внуков и радикулит прямо через него. По привычке Годжо достал телефон и несколько раз нажал на кнопку питания. Он знал, что аппарат мёртв — батарея сдалась ещё вчера, когда он болтался на окраинах Киото, пытаясь найти попутку на север. Утахиме говорила, что по мнению Тенгена Шесть Глаз сейчас на Хоккайдо. Мало что можно было сделать с такой информацией, но других зацепок у него не было. Он прижал выключенный телефон к виску, устало скользя взглядом по салону автобуса. Если Утахиме пыталась ему дозвониться, наверняка решила, что он её игнорирует. Что ж, сначала так и было. Каждый раз при мысли о ней его бросало то в жар, то в холод — он снова видел, как её лицо исказилось от омерзения и ужаса, когда он поверял ей свои самые мрачные тайны. А потом он попытался поцеловать её. Зачем он это сделал? Одно лишь воспоминание заставило его застонать и закрыть лицо руками, к немалому беспокойству окружавших его старушек. За свою жизнь он поцеловал не так уж много людей, но каждый поцелуй был особенным. Больше всего он любил первый — обычно нежный, полный ожидания, ищущий той искры, что возникает между двумя людьми. Такой, каким завершают удачное свидание. Потом был поцелуй в стиле «сейчас я займусь твоим телом» — менее ценный, ведь после него, как правило, следовало нечто куда более увлекательное. Но самыми искусными были прощальные поцелуи — выверенные до мелочей, чтобы партнёр вспоминал его губы всю оставшуюся жизнь. Он представлял, как кто-то на смертном одре рассказывает внукам о той восхитительной агонии последнего поцелуя Сатору Годжо. Но тот поцелуй, который он попытался украсть у Утахиме, не вписывался ни в одну из этих категорий. Это был поцелуй отчаяния — попытка стереть её гнев и отвращение. Мольба о милосердии, ведь ему так нужна была её доброта, а в ответ она дала лишь презрение. Потому что он и был презренен. Потому что она наконец увидела всё то уродство, что он пытался скрыть всю жизнь, и поэтому просто отвернулась от поцелуя. Горечь и злость до сих пор разъедали грудь, как кислота. Даже мысль об Утахиме перехватывала дыхание. Он мог бы её ненавидеть. Хотел бы ненавидеть. Но больше всего ненавидел то, как она заполняла все его мысли, не оставляя места ни для чего другого. Как всегда умудрялась прорваться сквозь его Бесконечность, словно это не имело значения, и сжимала его сердце в своих зубах. И она даже не знала своей силы. Он должен был вернуть Шесть Глаз. Это была цель — единственная, что придавала смысл его абсурдному полусуществованию после смерти. Но каждый раз, думая об этом, он чувствовал, как сжимается желудок, а мысли вновь возвращались к её бледному, забрызганному кровью лицу, умоляющему его отказаться. Отказаться от всего. Ради чего? Ради неё? Когда она даже не выносила его прикосновений, не говоря уже о поцелуе? Годжо провёл рукой по волосам, будто этим жестом мог смахнуть нежелательные мысли. Снова посмотрел на телефон — почти радуясь, что тот разряжен. Мёртвый телефон избавлял от искушения нажать кнопку и услышать её голос, а этот голос был опасен. Мягкий, тихий, музыкальный. Если бы он позвонил сейчас, была бы она всё ещё зла на него? По-прежнему испытывала бы отвращение к его поступкам? К его ограниченному генофонду? Сожалела бы она, что назвала его бессердечным? И имело бы значение, как будет звучать ее голос, если он знал — один только звук собьёт его с толку, ослабит, заставит забыть о целях, пока он не начнёт размышлять, что, возможно... Если бы он решил измениться...? Тогда всё могло бы измениться и с Утахиме. — Вам нужно зарядить телефон? Годжо посмотрел на пожилую женщину рядом — не ту, что с шарфами и леденцами, а другую. Ему не хотелось вступать в разговоры в этом бесконечном междугороднем автобусе, поэтому он лишь неохотно пожал плечами: — У вас что, в вязаной сумочке есть кабель? Старушка закопошилась в своей сумке: — Мой племянник показал мне такую штуку. Она достала новейший телефон, который выглядел нелепо огромным в её маленькой костлявой руке. — Положите свой телефон на мой. Озадаченный, Годжо повиновался. Он уже собирался объяснить, что это так не работает, как вдруг на экране загорелся значок зарядки. — Хм, — пробормотал он. — Не знал, что теперь телефоны умеют такое. — Где же вы были последний год? — засмеялась старушка. — На том свете, — ответил он. Женщины вокруг захихикали, словно школьницы. — И что, теперь мне всё время держать его вот так? — поинтересовался он. — Как-то неудобно. — Да, — ответила старушка. — Куда вы едете, молодой человек? — спросила третья женщина, сидевшая у окна слева от него. Он понял, к чему всё идёт. — А вы куда едите? Все пенсионеры зимой мигрируют на север? — Мы едем на съезд по вышивке крестиком! — Потрясающе, — безэмоционально ответил он, надеясь, что на этом разговор закончится. Но пожилые женщины обожали, когда красивый молодой мужчина оказывался в роли их пленённого слушателя. — Наверное, вы по работе едете? — не унималась одна из старушек. — Лесное хозяйство? Годжо помедлил, прежде чем ответить. — Нет. — Строительство? — Нет. — О, держу пари, он один из этих! — воскликнула та самая женщина с лимонными леденцами. — Из сообщества магов, да? Леденец чуть не застрял у него в горле. Он закашлялся и мило улыбнулся: — Прошу прощения? — Мне кажется, он больше похож на учителя. Вы преподаёте, молодой человек? — Нет... то есть да... то есть... — Он сдавленно рассмеялся. — Леди, откуда вы вообще знаете о магическом сообществе? — Разве не все знают? — удивилась одна из них. — Они же месяцами мелькали в новостях после терактов в Сибуе. Утахиме действительно упоминала нечто подобное. События в Сибуе и Сукуна обернулись таким кошмаром, что знания о проклятиях и магии просочились в общественное сознание. Но нельзя недооценивать способность людей игнорировать то, что им не нравится или непонятно. Большинство всё равно не видели проклятий, а значит, для обывателей это оставалось бредом конспирологов. — Я никогда не встречала мага, — сказала женщина у окна. — И не хотела бы. — Единственный, о ком я слышала, это тот, что взорвал Сибую, — добавила леденцовая бабушка. — Как его там звали? — Сабуто Джого, — авторитетно заявила старушка с зарядкой. — Сатору Годжо, — поправил Годжо. — Нет-нет, точно Сабуто Джого, — настаивала женщина. — Но я и есть Сатору Годжо. — О, очень приятно познакомиться! Я — Фумико. Если вы ищете работу, вам стоит наняться к моему мужу. Весной нам всегда нужны руки в поле. Деньги ему сейчас действительно были нужны. Билет на автобус он смог купить только благодаря тому, что уснул возле круглосуточного магазина рядом с пустой кофейной чашкой — проснулся от звона монет, которые прохожие бросали ему из жалости. — Сколько он платит? — Семьсот иен в час. — Я подумаю. Раздумывать ему пришлось недолго. Внезапно раздался визг тормозов и протяжный гудок где-то рядом. Это было единственное предупреждение перед тем, как автобус резко затормозил — так сильно, что несколько старушек чуть не вылетели с сидений. Через мгновение транспорт дёрнулся и встал как вкопанный посреди шоссе, пока другие машины, сигналя, объезжали его. — Батюшки! — воскликнула Фумико. — Вы думаете, это авар... Её слова потонули в оглушительном скрежете металла и звоне разбитого стекла. Пока остальные пассажиры кричали и пригибались, Годжо поднял голову и увидел, как крышу автобуса скручивает и срывает, будто открывают консервную банку. Холодный горный воздух ворвался внутрь. Осколки стёкол разлетелись в стороны — чей-то вопль прозвучал, когда оторвавшийся поручень ударил кого-то по спине. Годжо перекатил леденец на другую щёку. Грохот и тряска наконец прекратились, когда крыша окончательно отлетела и рухнула на обочину, смятая, как выброшенная салфетка. Машины вокруг останавливались. Гудки не умолкали. Старушки сбились в кучу, дрожа от страха. — Сатору Годжо! Голос прорвался сквозь шум остановившегося движения. — Сатору Годжо, я знаю, что ты там! Выходи-выходи! Годжо едва заметно съехал вниз по сидению. — Разве это не ваше имя? — тяжело прошептала Фумико. — Ладно! — громко вздохнул он, как ребёнок, которого заставили мыть посуду. Наклонившись, он поднял с пола телефон и вернул его старушке. — Так и держите на зарядке, хорошо? Он поднялся и направился к передней части автобуса, протискиваясь мимо сбившихся в кучу пассажиров, окруживших того, кто пострадал при яростном демонтаже крыши. Водитель, кажется, не пострадал, но и не реагировал особо, когда Годжо взобрался на приборную панель рядом с ним, поставил ногу на заблокированный руль и окинул взглядом остатки разбитого лобового стекла. Перед автобусом на проезжей части стоял мужчина в бордовом спортивном костюме. Если бы не исходящая от него мощная аура проклятой энергии, Годжо решил бы, что это сбежавший букмекер из подпольного казино. Увидев Годжо, тот широко улыбнулся — точь-в-точь как букмекер, заметивший легкую добычу. — Сатору Годжо, — с глубочайшим удовлетворением произнес он, поправляя розовые солнцезащитные очки. На его запястьях поблескивали массивные золотые цепи. — Ты кто? — равнодушно спросил Годжо. Улыбка мужчины дрогнула. — Что ж, тебя можно простить... Ты давно не в игре, да и глаза твои уже не те. Позволь представиться: я — Кайто Араши. Меня называют Тайфун. Годжо приложил ладонь к уху: — Прости, кто? — Кайто. Кайто Тайфун. — Кто? — Я же сказал! Кайто Араши, Тайфун- — А это кто? Ты типа знаменитость? — Да! — взорвался мужчина. — Вообще-то, я, возможно, сильнейший мастер проклятий во всей Японии. — Да ну? И где же ты был до моей смерти? — Держался от тебя подальше, — ответил Кайто. — Но с тех пор, как тебя не стало, дела у меня пошли прекрасно. Даже если бы за твою голову не обещали миллионы, я бы с радостью отправил тебя обратно в могилу. Мир без Сатору Годжо — это светлый мир. Свободный мир. Тебе здесь больше нет места. Ошеломленные зеваки начали вылезать из своих машин, а те, кого ударило поручнем, похоже, чувствовали себя неважно. Где-то за спиной Годжо слышались встревоженные обрывки разговора с скорой помощью. Он прищурился, защищаясь от низкого зимнего солнца. — За мою голову назначена награда? — спросил он. Мастер проклятий самодовольно усмехнулся: — Ты что, не в курсе? — Телефон сдох. Сколько назначили? — Пятьсот миллионов. Годжо присвистнул: — Неплохо. Бивако действительно не поскупилась. — Ты правда самый сильный? — Так я и сказал. Так оно и есть. — Обещаешь? — уголки губ Годжо поползли вверх, а ладони начали пощипывать от предвкушения. Это была манящая опасность неизвестности, и он отлично это осознавал. Без Шести Глаз он не мог как следует просканировать этого типа. Раньше ему хватало одного взгляда, чтобы понять природу чьей-то техники. Перед ним всплыло первое воспоминание об Утахиме под деревьями технической школы, когда он услышал ее напевание под музыку из айпода и увидел эту красивую технику, вплетающуюся в её голос, окрашивая каждое слово, каждый звук, срывающийся с её губ. С Шестью Глазами, ему всегда хватало увидеть технику в действии лишь раз, чтобы полностью разгадать её и найти противодействие. Обычный бой мог закончиться за мгновение — даже с теми противниками, которые специально готовились, вооружившись техниками и инструментами, идеально подходящими против него... ведь для того, кто мог прочитать секреты, выгравированные в сером веществе мозга, не существовало фактора неожиданности. Но этот «Тайфун» был для него полуневидимкой. Годжо был слеп к его технике. Всё, что он мог почувствовать, — мощный всплеск проклятой энергии, значительно слабее его собственной, но это лишь то, что Кайто добровольно демонстрировал, и всё, что его испорченные глаза могли уловить. Каждый маг умел подавлять свою энергию; Годжо делал это автоматически, каждое мгновение своей жизни... даже сейчас. Он пристально наблюдал за мастером проклятий и решил ослабить узды, сдерживающие его собственную энергию, позволив ей вспыхнуть и распространиться. Это был тест. Возможно, и предупреждение. Даже немаги на таком расстоянии смогли бы ощутить её — тот же ужас и тошноту, что исходят от настоящего проклятия. Слишком много, слишком близко — и это могло свести с ума... а Годжо родился с чудовищным избытком проклятой энергии. Когда водитель автобуса рядом с ним затрясся и отпрянул, Годжо не сводил глаз с Кайто, ожидая, что тот хотя бы моргнёт. Какими бы сильными и храбрыми ни были его противники, в их лицах всегда появлялась эта крошечная метка неуверенности и страха в тот момент, когда они осознавали разницу в силе. Но Кайто лишь ухмыльнулся: — Почему бы тебе не выйти сюда, и я покажу, почему все называют меня «Сильнейшим»? Улыбка Годжо исчезла. Если это была попытка вывести его из себя, то лучше и не придумаешь. — «Все» — это кто? Твоя мама? — Шутка про маму от великого Сатору Годжо? — Кайто рассмеялся. — Видимо, не зря ты прославился силой, а не остроумием. А теперь слезай, пока я не разнёс этот автобус вместе с тобой и всеми, кто в нём. — Ой, успокойся. — Годжо начал стягивать с себя пальто, украдкой оценивая обстановку. Слева шоссе упиралось в высокую подпорную стену, за которой вздымались склоны гор Рёхаку. Справа край дороги обрывался в глубокий лесистый каньон. Неплохое место для боя, но вокруг было слишком много людей — зеваки с телефонами уже толпились возле развороченного автобуса. — Что ж, — бросил он, швырнув пальто за спину. Оно ещё не успело коснуться земли, как он рванул с места, прыгнув на дорогу, чтобы прорваться к автострадному ограждению. — Нельзя получить награды за то, чего не сможешь пойм-! В этот момент в него полетел фургон. Он услышал визг шин об асфальт и, хотя успел перемахнуть через ограждение, пустой фургон уже взмыл в воздух, проламывая ограду за ним по пятам. Угол кузова задел плечо — острая боль пронзила спину. Годжо рухнул на склон и кубарем скатился вниз, пока руки не вцепились в мокрые папоротники, остановив падение. Фургон же продолжил кувыркаться, ломая кусты и ветки, пока не рухнул в мелкий ручей внизу. — Это давление воздуха, — донёсся сверху голос Кайто. Годжо, моргая, разглядел его силуэт у развороченного ограждения. — Моя техника позволяет управлять давлением воздуха в пределах видимости. Дальний бой, ближний — неважно. Если я тебя вижу, могу схватить, разорвать или изрезать на куски. — Спасибо за справку! — крикнул в ответ Годжо, отползая глубже в кусты, где видимость была хуже. Кайто использовал древнейшую связывающую клятву: раскрывал противнику сущность своей техники, чтобы её усилить. Сам Годжо никогда так не делал, но всегда есть первый раз. — Что до меня... ты и так знаешь, что у меня нет Шести Глаз. Технически, моя Безграничность всё ещё при мне — она позволяет манипулировать пространством через концепцию Бесконечности, но тебе и тут повезло: я больше не вижу достаточно чётко, чтобы её применять. Я могу исцелить большинство ран, но оставлю это на потом — слишком энергозатратно. — И это всё? — Кайто рассмеялся. Годжо тоже засмеялся: — Ага. Громовой раскат оглушил его, будто реактивный самолет взлетел прямо над головой. Кусты затрепетали, разорвались в клочья — и исчезли, словно стёртые ластиком. С оглушительным звоном в ушах Годжо отпрянул как раз в тот момент, когда земля под ним взорвалась фонтаном грязи и щебня. Из облака обломков вынырнул кулак, врезавшись ему в голову. Мир побелел, и он снова полетел назад. «Сатору? Ты что, забыл?» Падения он не почувствовал. Но в этом миге беспамятства мелькнул образ: пустой зал аэропорта, треск громкоговорителя, чистейшее голубое небо... Затем ледяная вода ручья просочилась в одежду, заставив его резко очнуться. Годжо поднялся, опираясь на колесо перевёрнутого фургона. — Это печально, — голос Кайто звучал глухо, будто доносился из конца длинного туннеля. — Я мечтал о чести убить Сатору Годжо, но это все равно что направить мачете на щенка. Годжо усмехнулся, ощущая вкус крови из разбитой губы. Он слизнул её с любопытством: — Мало кому удавалось заставить меня попробовать собственную кровь. — Тогда я польщён. — Может и не стоит. Большинство из них преуспело за последнюю неделю. — Похоже у тебя полоса невезения. — Но я всё ещё здесь, верно? — Годжо выпрямился, чувствуя, как дрожь возбуждения бежит по жилам, а проклятая энергия сгущается вокруг сжатых кулаков. — Кайто Араши, да? Думаю, это может быть весьма забавно.

___________________________________________

Утахиме поняла, что день будет тяжёлым, ещё не успев сделать первый глоток кофе. Только она села за стол в своём кабинете, как раздался стук в дверь. — Сэнсэй, я не понимаю это письмо... Сначала пришли переведённые из Токио студенты - ошеломлённые тем, что их якобы погибший учитель теперь обвиняется в новых преступлениях. Затем подтянулись второ- и третьекурсники, недоумевающие, как можно объявлять награду за информацию о маге, чьё тело, по слухам, должно покоиться под землей технической школы. Даже Кусакабе заглянул, размахивая телефоном: — Ты видела этот бред? — Я просто не понимаю! — Панда тер лапами свои чёрные глазницы. — Сатору мёртв или нет? Все смотрели на Утахиме, которая методично раскладывала бумаги на столе в идеальную сетку. Они ждали ответов — не потому что считали её осведомлённой о судьбе Годжо, а потому что теперь она была исполняющей обязанности главы Киотского кампуса и ближе всех к Старейшинам. Утахиме сложила руки перед собой. Что сказал бы на её месте Годжо? Откуда ей знать? Ни звонков, ни сообщений - только меморандум, напоминающий, что пособники преступников будут судимы наравне с ними. — Понятия не имею, — наконец сказала она. — Старейшины утверждают, что он жив, — заметила Момо. — Зачем им врать? — Теперь мы верим, что старые пердуны в здравом уме? — едко спросил Кусакабе. Момо надула губы, обмениваясь взглядом с Мивой. Утахиме стоило бы сделать ему замечание насчёт лексикона перед учениками, но он был прав. Старейшины уже не раз распространяли противоречивую или откровенно ложную информацию. Путаница в комнате возникла именно потому, что никто не доверял тем, кто управлял их организацией. — Если Сатору Годжо жив, — осторожно начала Утахиме, — то очевидно, что эти обвинения абсурдны, и никому из вас не стоит соблазняться этими так называемыми «вознаграждениями». Авторитет Совета всегда был сомнителен. Они оплачивают счёта, но по сути лишь поддакивают старым кланам. Старшекурсники прекрасно это понимали. Они пережили абсурдные и хаотичные указы предыдущего совета Старейшин, пока тех не постигла таинственная жестокая расправа. Взгляд Утахиме скользнул к Тоге, хотя выражение лица парня оставалось ясным и открытым — будто он никогда не думал даже о попытке устроить кровавый переворот. Первокурсники же смотрели на неё с немым изумлением, шокированные, что учительница открыто выказывает презрение к тем, кого принято считать вышестоящими. — Вот что странно, — сказал Панда. — Из великих кланов остался только клан Годжо... Так почему они выпускают такие меморандумы? — Кунжутное масло? — произнёс Тоге. Панда перевёл: — Он спрашивает: «И если Сатору жив, почему бы ему не явиться к нам?» — Серьёзно? — Кусакабе поднял бровь. — Всё это было в «кунжутном масле»? Утахиме пристально разглядывала карандаш, боясь, что если сейчас посмотрит кому-то в глаза, они сразу всё поймут. — Наверное, потому что его объявили пользователем проклятий и приговорили к смерти? — предположил один из первокурсников. — Я бы тоже спрятался. — Включи мозги, новичок, — протянула Момо. — Мы же говорим о Сатору Годжо. Он, если захочет, может стереть с лица земли всю Японию. Старейшины его точно не пугают. Утахиме бросила на неё острый взгляд: — Не забываем о субординации. И помним, что здесь пока не все имели возможность встретиться лично с Годжо-сэнсэем. — «Пока»? — фыркнул Кусакабе. Утахиме прижала пальцы к вискам, где нарастала пульсирующая боль. Вот почему она перестала играть в покер с преподавателями. — Он идиот, — услужливо пояснил Панда первокурсникам. — Но сильный идиот. Если он жив, то единственная причина, по которой он ещё не объявился — он хочет всех удивить, выпрыгнув из торта или что-то типа такого. Остальные студенты мудро закивали в знак согласия. — Спасибо, Панда, — неуверенно сказала Утахиме. Она оказалась в глубокой и ужасной трясине, разрываясь между желанием скрыть свою причастность и стремлением успокоить растерянных учеников, что Годжо действительно жив и здоров. Хотя насколько "здоров" — это ещё вопрос. В последний раз, когда она его видела, он был в ужасном состоянии и говорил вещи, которые её напугали. Вещи, от которых она до сих пор не могла прийти в себя. Внутри неё клубился запутанный клубок чувств, который нужно было распутать, но сделать это было не так-то просто, когда приходилось продолжать работать со ртом на замке. Годжо метался между фазами «горячий» и «холодный» всё время, что она его знала, но нынешнее состояние было похоже на ядерную зиму по сравнению с тем, как он игнорировал её в прошлом. Вместо того, чтобы ещё глубже погружаться в эту путаницу и рисковать стать обманщицей, Утахиме быстро подвела черту под этим стихийным собранием. — Раз уж вы все здесь, есть ещё один вопрос для обсуждения, — сказала она, переключившись на более раннее письмо в почте. — Местные власти подтвердили, что мы не будем закрываться, как другие учебные заведения. Наше сообщество невелико, и нас отнесли к категории важных работников, но напоминаю о необходимости соблюдать гигиену и носить маски во время миссий. Возможно увеличение активности проклятий, поэтому будьте бдительны. — Да, сэнсэй, — раздалось хор угрюмых ответов. — Занятия скоро начнутся, так что не опаздывайте. Сегодня, как и всегда, постарайтесь на совесть. Студенты разошлись неудовлетворёнными. Утахиме мрачно наблюдала, пока последний не скрылся в коридоре, и тогда Кусакабе наклонился к ней через стол. — И что ты думаешь? — спросил он. Она лишь пожала плечами, не решаясь заговорить. — Знаешь, я почти надеюсь, что это неправда... — вздохнул он. — С ним было хорошо сражаться плечом к плечу... но такие, как он, притягивают неприятности, которые приходится расхлёбывать и остальным. Кусакабе не ошибался, но это было также несправедливо. Годжо нельзя было винить в том, каким он родился — в том, как случай его появления на свет нарушил хрупкое равновесие мира. Но теперь у Годжо был выбор — найти своё место среди равных или вновь гнаться за силой, превратившей его скорее в бога, чем в человека. И он выбрал последнее. Она надеялась и намекала ему, что он сможет обрести уверенность и цель без Шести Глаз, но за одно утро его семья разрушила эти надежды. Они поступили жестоко. Отвратительно жестоко. Годжо ответил той же монетой, а Утахиме в тот момент тоже оказалась жестока, сказав вещи, которые теперь горько отдавались в памяти. Слова, вырвавшиеся в пылу ссоры — не вовремя, не к месту, не тем тоном. Если бы он только рассказал ей правду о своей семье, объяснил, что они немногим лучше Зенин, настолько отчаянно жаждавших власти и влияния, что заставили юную девушку родить ребенка от собственного брата... Но она понимала, почему он хранил молчание. Даже при всей своей силе, он не мог избавиться от чувства стыда. Прошло совсем немного времени после того, как он ушел, оставив это проклятое кольцо в ее руке, а ее гнев сменился пустой тошнотой. Она пыталась позвонить ему. Конечно, пыталась. Только вот сначала звонки сбрасывались на голосовую почту после пары гудков, а на следующий день — сразу. Как только Кусакабе вышел из кабинета, она взяла телефон и посмотрела список последних вызовов. Восемнадцать неудачных попыток дозвониться до одного и того же номера выглядели довольно печально. И вот она набирает в девятнадцатый раз, ожидая... Как и предполагалось, трубку не взяли. Вместо этого раздался знакомый автоответчик: "Покойники совершенно точно не проверяют голосовые сообщения, так что подумайте, прежде чем оставлять послание после сигнала." — Хватит дуться и возьми трубку! Нам нужно поговорить, — она провела рукой по лбу, чувствуя, как нарастает напряжение. — Твоя семья заставила совет выпустить новый меморандум о тебе... люди начинают задавать вопросы. Нам нужно поговорить. Ладно? Это было не первое оставленное ею сообщение, и она рисковала проявить... несвойственную ей настойчивость. Обычно, когда Сатору Годжо исчезал с радаров, она хорошо улавливала намёк и так же резко обрывала контакт. Это был её способ самозащиты — если мужчина решал убегать от неё, она убегала вдвое дальше и быстрее, не оглядываясь. Никто не мог бы обвинить её в том, что она пострадавшая, отвергнутая или чувствующая сильнее, чем он. Но теперь, когда она думала о Годжо, в груди начинало ныть при осознании, что в этот раз отпустить и забыть было не так-то просто. Как можно было выкинуть из головы боль в его голосе, когда он спросил: «Тогда кто же я такой?» Как будто ответ не был очевиден. Он был тем, кто держал её руку посреди ночи, словно единственное, что ему было нужно для счастья — это их переплетённые пальцы. Тем, кто устроил на последнем мероприятии обмена бейсбол, чтобы подростки объединились в игре вместо того, чтобы калечить друг друга. Тем, кто благоговейно массировал подушечки лап Тайо, когда кот устраивался у него на коленях по вечерам. Он мог стать таким же, как Йоширо — холодным, жестоким, передающим свою травму другим в бесконечном цикле, — но нашёл свой выход и стал кем-то другим. Тем, кто согласился быть учителем, когда мог бы править миром. Утахиме хотелось, чтобы он, наконец, взял трубку, — просто чтобы она могла сказать ему хотя бы половину из этого. Остаток дня прошёл в утомительной работе. Утро тянулось бесконечно, особенно из-за презентаций первокурсников об их выбранных исторических личностях. Большинство выбрали одного из трёх великих мастеров проклятий, от которых каждый из трех главных кланов мог проследить свою родословную. Избитая тема. Один, смело, взял Рёмена Сукуну. Другой — Фуюки Куробане, мага, уничтожившего четвёртый и пятый великие кланы в эпоху Эдо. А последний студент выбрал Сатору Годжо. — Задание было об «исторических личностях», — напомнила Утахиме студенту. — Ну да, а он же из, типа, восьмидесятых. У людей тогда вообще электричество было? Кому-то явно светил «неуд». После обеда она отправилась с третьекурсниками на ферму в долинах к югу от Киото, где было замечено проклятие высокого уровня. Утахиме оставалось лишь наблюдать — все третьекурсники превосходили её в силе и мастерстве. Но это не означало, что она не видела методов улучшения. Где барьер? Почему никто не прикрывает Тоге? Почему Мива не использует весь потенциал своей кусаригамы? К тому времени, как она вернулась домой, сил хватило лишь на пачку лапши быстрого приготовления. Она опустилась на подушки у котацу, ожидая, когда закипит вода. Именно здесь спал Годжо. Его запах ещё витал в воздухе — этот неуловимый аромат тепла и чего-то природно мужественного. Утахиме прижалась лицом к ткани. Но запах начинал исчезать. Прошли дни с тех пор, как он последний раз лежал здесь, и скоро в этом доме не останется ничего, что напоминало бы о его присутствии. Кружка, которую она начала считать «его», снова станет просто запасной для гостей. Купленная для него одежда переедет в дальний угол шкафа, рядом с вещами Тенши, где будет пылиться до тех пор, пока ей случайно не понадобится мужская рубашка. А крышка унитаза так и останется опущенной — так, как оставляет её она. Утахиме уткнулась лицом в подушку, вдыхая остатки аромата. Тайо, решив, что это приглашение, запрыгнул ей на спину и устроился, тихонько мурлыча. — Хорошо, что я не целовала его и не спала с ним, — вслух сказала она коту. — Иначе было бы действительно больно. Но даже Тайо, похоже, не купился на эту ложь. В ответ он лишь выпустил когти, слегка вонзив их ей в спину. Когда чайник засвистел, возвещая о готовности, а Утахиме неуверенно поднялась с подушек, в кармане зазвонил телефон. Годжо? Она мгновенно вскочила, роняя телефон в спешке, чтобы ответить — пока не разглядела имя на экране. Предвкушение снова угасло, когда она провела рукой по волосам и приняла вызов. — Сёко? — Есть новости? — спросила та. — Нет, — призналась Утахиме. — У тебя? — Не-а. Утахиме надеялась, что Годжо следующим делом обратится к Сёко — тогда хотя бы можно было быть уверенной, что он в безопасности, а Сёко держала бы её в курсе. — Ты видела меморандум от Старейшин? — спросила она. — Ага, — Сёко звучала беспечно. — Они в край обнаглели, если думают, что кто-то воспримет это всерьёз. Честно говоря, Утахиме, они сейчас — последняя из наших проблем. Ты видела объявления о наградах? Холодок пробежал по спине Утахиме, и она подтянула колени к груди. — Наградах? — В даркнете. Она сморщила нос в раздумьях. — Это... те сайты с чёрным фоном? Сёко медленно и глубоко вздохнула. — Нет, моя хорошая, — мягко сказала она. — Есть пара серверов, за которыми я слежу... иногда там появляются интересные заказы. Но сейчас все всколыхнуло одно объявление: награда за голову Годжо. Только за голову. Утахиме резко вдохнула, сдерживая дрожь. Это было именно то, чего она боялась. — Сколько? — Сумма растёт последние сутки. Сейчас составляет пятьсот миллионов. Утахиме выругалась себе под нос. Это наверняка дело рук клана Годжо. Только у них были деньги, знания и желание объявить охоту на собственного наследника. Но... — Никто не рискнёт, — сказала она, пытаясь убедить себя. — Даже за пятьсот миллионов... для любого безумного пользователя проклятий пойти против Сатору Годжо — всё равно что самоубийство. — Обычно я бы согласилась, — неохотно ответила Сёко. — Но в объявлении чётко указано... что у Годжо больше нет Шести Глаз. Что он уязвим. Утахиме громко выругалась. — С языка сняла... о, подожди, — Сёко прервалась. — Кто-то у двери, Утахиме, мне лучше пойти. — Будь осторожна, Сёко, — голос Утахиме дрогнул. — Пожалуйста... если увидишь или услышишь что-то о... — Знаю. Утахиме бросила телефон на стол и уронила голову на ладони. И без того слабый аппетит полностью исчез, когда осознание масштабов бедствия наполнило её ужасом. С обновлённым криминальным прошлым и наградой в пятьсот миллионов за его голову, каждый мерзавец среди пользователей проклятий внезапно проявит жгучий интерес к поискам Сатору Годжо. Эта поездка к его семье оказалась не просто чудовищной тратой времени — это был полный крах по всем параметрам. Они скоро начнут его искать. Все его известные убежища и связи окажутся под прицелом... И как бы Утахиме ни хотелось, чтобы телефон зазвонил и она снова услышала его голос, возможно, действительно будет лучше, если он больше никогда не выйдет с ней на связь. Ей нужно думать о безопасности учеников. Сейчас, чем дальше Годжо от Киото — тем лучше. И в тот самый момент, когда Утахиме в сотый раз потянулась к телефону проверить сообщения, в дверь позвонили.

___________________________________________

Кровавые завитки расплывались в воде, пока Годжо погружал руки в холодный ручей. Казалось, часть адреналина и жара вытекала вместе с водой из кончиков его пальцев, смывая последствия Чёрной молнии. Он с лёгкой досадой разглядывал обрубки пальцев на левой руке — там, где раньше были средний, безымянный и мизинец. Восстановление придётся отложить до завтра... Сейчас у него не было ни сил, ни желания. Поднявшись, он окинул взглядом развороченное место боя. От фургона остались лишь осколки и клочья резины, его собственные ботинки тоже не пережили схватки. С "Мистером Торнадо" дела обстояли не лучше. Его техника была мощной и универсальной, но стоило понять, что он не может одновременно атаковать и защищаться, как всё свелось к простой тактике — выдержать удары и подобраться поближе. Человеческое тело оставалось хрупким под любыми слоями проклятой энергии. Первый удар проломил грудную клетку. Второй оторвал левую руку, отправив её в кусты. Третий — тот самый, что зажег его энергию искрами Чёрной молнии, — снёс голову напрочь. Годжо присел, разглядывая эту голову, закатившуюся к замшелому камню у ручья. Он снял круглые очки с лица мастера проклятий и примерил их. — С диоптриями, да? — он рассмеялся. Мир окрасился в пурпурный, но вдруг листья на деревьях обрели чёткость, о которой он уже забыл. — Похоже, Утахиме была права... Ему и правда были нужны очки. Годжо медленно поднялся по склону обратно к шоссе. Он не был уверен, сколько длился бой — когда он так увлекался, могло пройти и пять минут, и пять часов. На дороге царила неразбериха: люди толпились вокруг автобуса с сорванной крышей, окружали того, кто пострадал от поручня, а некоторые снимали происходящее на телефоны. Несколько камер были направлены на него. Годжо поправил очки на переносице. Один надоедливый пользователь проклятий уже нашел его, и другие не заставят себя ждать, если люди продолжат его снимать. Он перешел шоссе, стараясь выглядеть максимально непринужденно — несмотря на отсутствие обуви, пальцев и кровавые дыры на рубашке. Забравшись обратно в автобус, он без особого удивления обнаружил группу старушек, все еще сидящих на задних сиденьях. — Фумико, — окликнул он, пробираясь между сиденьями. — Как там мой телефон? — Ась? — старушка, кажется, не узнала его. — Мой телефон, Фумико! — О! — она подняла аппарат с соседнего сиденья. — Семнадцать процентов! — Ты старушка особого уровня, Фумико, — похвалил он, принимая телефон и включая его. Семнадцати процентов было маловато, но для звонка Утахиме хватило бы. Он слушал гудки, стоя на сиденье автобуса и оглядывая шоссе. В обе стороны тянулись бесконечные пробки. Он понятия не имел, как отсюда выбраться, кроме как пешком. Годжо услышал тихий щелчок соединения, и сердце неприятно ёкнуло в ожидании голоса Утахиме... но в ответ была лишь тишина. — Утахиме? — рискнул он. Она не ответила. Даже сейчас лишала его сладости и муки, которые мог натворить её голос. — Ты всё ещё злишься? — угрюмо предположил он. — Слушай, меня уже начинает задевать, как сильно ты обижена. Я не собираюсь извиняться. Вообще-то, это тебе нужно извиниться. Он провёл рукой по волосам, вспомнив, что звонил совсем не за этим. — Кстати, кое-что случилось. Кто-то назначил за мою голову крупную награду, и хоть я на девяносто процентов уверен, что это была ты, не исключено, что это Бивако. В общем, мне придётся залечь на дно. На самое дно. Может, Мальдивы? Или Лиссабон? Тебе тоже стоит пожить у кого-нибудь. Может, поехать в Токио... Маки там. Или хотя бы держись ближе к Кусакабе? Не знаю. Но поддерживать связь, думаю, не стоит. Договорились? Утахиме молчала. — Ты меня просто убиваешь, — простонал он. — Хотя бы тяжело подыши или что-то в этом роде... что, блин, за хе-...?! Годжо наблюдал, как его телефон — а вместе с ним и рука — взмыли в воздух, рассыпаясь на части, словно нарезанная ветчина. Боль нахлынула лишь после того, как обломки исчезли за спинками сидений. Возбуждённый, торжествующий смех прорезал воздух, и он бросил обвиняющий взгляд на женщину, зависшую в двадцати футах над ним. — Не верю своим глазам! Я действительно поймала его! Я поймала самого Сатору Годжо! — визгливо воскликнула она с энтузиазмом новичка, забившего первый гол. Между её пальцев кружились сверкающие диски заточенного стекла. Несмотря на розовый оттенок очков, на мгновение Годжо увидел зелёный цвет. Раньше это он мог парить в воздухе. Раньше. — Ой, что творится! — слабо воскликнула Фумико, глядя на окровавленный обрубок его руки. — Ну-ка, попробуй теперь показать свои знаки, лузер! — издевательски крикнула шаманка. Капли крови падали на пол, когда Годжо поднял культю в её направлении. — Это был новый телефон, — произнёс он с ледяной яростью. — И новая рука. — Значит, слухи правдивы — ты сдал. Жаль, что мне не доведётся похвастаться победой над Сатору Годжо в расцвете сил, но пятьсот миллионов — неплохая компенсация. — Женщина грациозно парила в воздухе, одетая явно не по погоде. — Последние слова? Я буду вспоминать этот момент всю жизнь, так что постарайся. По его руке пробежала дрожь, когда он обратил поток проклятой энергии вспять — из культи вырвались плоть и кость, формируя новую кисть. Он сжал кулак, ощущая, как тает запас сил. Но сейчас нельзя было показывать слабость. — Сколько ещё жалких таракашек потревожат меня сегодня? — крикнул он. Она улыбнулась, разводя руками и стеклянными лезвиями. — Я буду последней, о ком тебе нужно беспокоиться, сладкий.