Связывающие клятвы / Binding vows

Ноябрь 2018 г. Многое изменилось в Сатору Годжо, вырвавшемся из Тюремного Царства. Некоторые изменения были очевидны. Первым отличием было то, что он больше не скрывал свою проклятую энергию. Она распространялась, словно тяжёлый миазм ужаса — настолько широко, что Утахиме почувствовала её ещё до прибытия в токийский кампус. Поскольку почти все поезда в Токио были отменены на неопределённый срок, Иджичи лично сопровождал её всю дорогу из Киото. Он мог лишь извиниться, когда Утахиме прокомментировала это нахлынувшее ощущение, пока они сворачивали на горную дорогу. — Падение барьеров Тенгена создало нам проблемы, — сообщил он ей. — К счастью, мистер Годжо является эффективным сдерживающим фактором даже для проклятий высокого уровня, пусть и его энергия немного… насыщенная. Маги в целом не любили погружаться в чужую проклятую энергию. Она видела, что Иджичи было неприятно, и ей ещё не раз предстояло увидеть, как это нервирует других. Возможно, это была природа техники Утахиме, но у неё не было того инстинктивного отвращения к чьей-то проклятой энергии. Энергия Годжо, в частности, была дурманящей и резкой, словно аромат морского бриза, несущего с собой первобытные ноты солёной воды, штормов и природного распада. Второе отличие она заметила, когда наконец увидела его. Иджичи проводил её в одну из старых лекционных аудиторий в глубине главного учебного корпуса Токио. И сразу же она смогла разглядеть тонкий сдвиг в иерархии, к которой привыкла. Аудитория была погружена в полумрак, лишь несколько прожекторов освещали платформу в передней части зала. Она сразу заметила Годжо, сидящего на краю той платформы спиной к кафедре. Его волосы были распущены, глаза не закрыты повязкой. Обычно вид Годжо заставлял её испытывать лёгкое волнение, но в тот момент она почувствовала лишь шепот тревоги. Возможно, виной была его дикая проклятая энергия, или же она вспомнила предупреждение Сёко: «Даже если мы его вытащим, думаешь, он будет в здравом уме? Все известные заключённые Тюремного Царства покончили с собой там…» Сёко тоже была в аудитории, сидела на краю сцены рядом с Кусакабе, который развалился на старом отключённом сабвуфере. Только они подняли глаза, чтобы отметить прибытие Утахиме с Иджичи. Годжо не отводил своих ледяных голубых глаз от Гакуганджи, который сидел сгорбившись перед ним в первом ряду. —…Я не могу придумать ни одной причины, — устало говорил Гакуганджи. — Любящая жена? Дорогие внуки? — Голос Годжо был непринуждённым. Беседливым. Но не его глаза. Гакуганджи надолго замолчал. — Ничто из этого тебя не остановит. В последовавшей паузе Иджичи шагнул вперёд. — Господин Годжо, я привёл Утахиме Иори, как вы и просили. Годжо не посмотрел на них. — Вы пришли в удачный момент, — сказал он, то ли Иджичи, то ли Утахиме, то ли обоим. — Мы играем в игру. Первый, кто придумает вескую причину, почему нам не стоит убивать Йошинобу Гакуганджи, получит его апартаменты в доме «Восходящее солнце». В аудитории повисла неловкая тишина. Утахиме бросила взгляд на старика, который был её непосредственным начальником почти десять лет. Он всегда был угрюмым, властным и рабски преданным традициям, а также власти Старейшин. Он и сам был частью совета. Но он также был её наставником. Он никогда не препирался из-за её необходимости взять отгул, когда её матери требовалось лечение в больнице, и он всегда был справедлив в вопросах, не касающихся совета или человека по имени Сатору Годжо. Утахиме приоткрыла рот, словно хотела вступиться за него, но слова не шли. Какое право она имела возражать? Это не было похоже на правосудие, но не было никакого правосудия и в убийстве Масамичи Яги. Не было никакого смысла в карательных указах, изданных Старейшинами за последние несколько недель. Не было оправдания в том, что Гакуганджи лишь выполнял приказы. Не было и смысла возражать против стиля этого самосуда; не было официального наказания за преступления таких людей, как Гакуганджи, и, возможно, уже никогда не будет. И всё же что-то внутри неё содрогалось от неправильности этой сцены. Постепенно она заметила, что Годжо наблюдает за ней. Она встретила нервирующий взгляд его голубых глаз. — Даже ты не станешь возражать? — спросил он её, улыбаясь. Она нахмурилась, сомневаясь, что её мнение что-то изменит. — Конечно, я возражаю. — Конечно, ты возражаешь, — повторил он. Краем глаза она увидела, как Гакуганджи повернул голову в её сторону. «Надёжная, мягкосердечная Утахиме». Вероятно, именно так они все о ней думали. Кто-то из мира вне магии, кто вырос с иллюзией, что мир безопасен и стабилен, а такие понятия, как правила, справедливость и честность, незыблемы. Она знала, что даже Сёко иногда считает её наивной. — Оглядитесь вокруг, — тихо сказала она. — Это все мы? Думаю, нас осталось так мало, что мы не можем позволить себе убивать ещё. — Причина, по которой нас мало, сидит прямо там, — сказала Сёко, скрестив руки и глядя так, словно хотела бы оказаться где угодно, но только не здесь. — Тогда единственная причина, которая приходит мне в голову — это твоя совесть, — сказала Утахиме Годжо, — и хочешь ли ты, чтобы на твоих руках была человеческая смерть. Годжо смотрел на неё мгновение, не читаемо. — Моя совесть? У меня есть что-то вроде этого. — Он улыбнулся, глядя на Гакуганджи, постучав каблуками по краю сцены. — Видишь ли, часть меня хочет справедливости для Яги-сэнсэя, и я думаю, было бы неплохо сделать послание остальным Старейшинам. В то же время я признаю, что ты сам пришёл сюда, по своей воле… зная, что я, вероятно, убью тебя. Никто из других Старейшин не ответил на вызов. Артритные пальцы Гакуганджи постукивали по подлокотникам его кресла. — Ты не знаешь, каково было, пока тебя не было. — Его голос был хриплым и напряжённым. Он всё ещё был грозным магом, но казался более постаревшим, чем привыкла Утахиме. — Я доверял системе, что осталась… и не сумел довериться Яге. Теперь я понимаю, почему они хотели его смерти. Я сожалею о своей роли в этом. — Они хотели технику, которую он изобрёл, — предположил Годжо. — Да, — тяжело выдохнул Гакуганджи. — Ты её получил? — Да. — И передал её Главнокомандующему? Гакуганджи склонил голову. — Нет. Годжо рассмеялся, подняв руки и покачав головой. — Хочешь поторговаться? Твоя жизнь в обмен на технику Яги? Я исполню это, старик. Кусакабе резко поднялся, в его манерах сквозила ярость, но он не перебивал. Гакуганджи единожды покачал головой. — Нет… нет, я не буду. — Тогда у нас не осталось причин оставлять тебя в живых, — легко сказал Годжо, — разве что Утахиме будет дуться, и, как бы мне ни было неприятно это признавать… она права. Нас осталось слишком мало, чтобы привередничать в том, кого мы называем друзьями. — Годжо! — вставил Кусакабе, с яростью сжимая челюсть. — Мы не можем его отпустить. Яга-сэнсэй- — Яга проклял его, — оборвал его Годжо. — Кажется, справедливо позволить ему такой исход. Поздравляю, Утахиме, ты получаешь пентхаус в «Восходящем солнце». Иджичи, не проводишь ли этого старпёра домой? Мы поговорим с ним позже о способах отработать свой долг. Утахиме никак не показала, что хочет или принимает такой исход, но не могла не почувствовать крупицу облегчения, когда её босс поднялся с места и, впервые за всё время, что она его видела, совершил формальный поклон Годжо. Мир действительно перевернулся с ног на голову в тот день, когда Гакуганджи проявил хоть каплю уважения и признал авторитет человека, которого он высмеивал как худшее, что случилось с магическим обществом со времён упадка эпохи Эдо. Гакуганджи также кивнул ей, проходя мимо. — Спасибо, мисс Иори. Когда Иджичи вывел его, Кусакабе громко и неодобрительно проворчал и зашагал к выходу за сценой. Утахиме могла понять его гнев; Кусакабе был ближе к Яге, чем любой из них. Со вздохом Сёко посмотрела на Годжо. — Я разберусь, — пробормотала она и последовала за Кусакабе из аудитории. И остались только Утахиме и Годжо. Мгновенно Утахиме почувствовала, как напряжение возросло, но подозревала, что это ощущение было только у неё. Годжо же просто потянулся позади себя за наполовину выпитой банкой Fanta и с шумом отхлебнул. — Ты добралась, — сказал он. — Да, — ответила она за неимением ничего лучшего. — Поездка была нормальной? — Конечно. С чего бы нет? Иджичи отличный водитель. — Включи новости, Утахиме. В эти дни почти никто не может въехать в Токио или выехать из него из-за всех этих людей, бегущих и забивающих дороги. — Он рассмотрел колечко на банке. — Я рад, что ты приехала. Утахиме не была уверена, что верит в это. — У меня был выбор? — спросила она. — Похоже, теперь ты здесь заправляешь. — Кому-то же надо. Страшно, а? — Очень. Его улыбка расширилась, и бабочки безжалостно вернулись в её живот. Он, казалось, ничуть не пострадал от заточения в Тюремном Царстве, хотя у неё было странное чувство, что что-то ещё изменилось. Дело было не только в лёгком уколе его высвобожденной проклятой энергии, или в той лёгкой командирской манере, что он принял, но и в его глазах. Она не привыкла видеть их. — Как ты думаешь, это было правильное решение? — спросил он, обращая на неё эти невозможные глаза. Утахиме несколько раз моргнула. — Не мне судить… — Брось, почему нет? Кусакабе явно не согласен. Сёко всё равно. Так… как ты думаешь, я правильно поступил, позволив ему жить? Он ждал её ответа, прикрытые глаза наблюдали за ней, пока резкий свет вырисовывал нимб из его ослепительно белых волос. — Это было прагматично, — дипломатично сказала она. — Возможно, милосерднее, чем он заслуживал. — Возможно. — Его глаза прикрылись, когда он отвернулся, и было похоже, что горячий прожектор, светивший ей в лицо, выключили. — Но по правде, я просто эгоист. Я пока не могу его убить, мне нужна его техника. И твоя тоже, Утахиме. Она опустилась на одно из сидений в первом ряду. — Ты собираешься сражаться с Сукуной? — спросила она. — Кому-то же надо. Последнее, что она слышала, Сукуна завладел телом Мегуми Фушигуро, и у них были все основания полагать, что он заполучил почти все свои двадцать пальцев; не хватало всего одного. Даже для Годжо это была не очень хорошая партия, особенно если он будет сражаться с мальчишкой, которого опекал последние десять лет. — Ты никогда раньше не просил моей помощи, — заметила она. — Ну, это ложь, — рассмеялся он, всё ещё не открывая глаз. — Я просил тебя помочь раскрыть нашу проблему с кротом, и ты определённо помогла, когда я попросил отследить лишние пальцы. — Да, но это… — Тогда ему не нужна была её техника, ему просто нужен был надёжный информатор. — Сейчас всё иначе. — Ты не поможешь? — Конечно, помогу, — без колебаний сказала она. — Я просто не понимаю, зачем ты просишь… если только ты не уверен, что сможешь победить Сукуну. Он уже довольно долго сидел с закрытыми глазами. Утахиме задалась вопросом, часто ли он так разговаривал, когда носил повязки и очки, а она просто не замечала. Медленно они снова открылись, и она снова почувствовала интенсивность его взгляда на себе. Ранее ей казалось, что они похожи на лёд, но при втором рассмотрении они скорее походили на синеву самого горячего, чистого пламени. — Просто подстраховываюсь. Я не собираюсь пренебрежительно относиться к этой битве… не тогда, когда на кону так много. Верно. На кону была не только жизнь Мегуми Фушигуро. От Японии могло мало что остаться, если ему не удастся остановить Сукуну и Кендзяку. — Ну… в таком случае, мы можем многое сделать, чтобы повысить эффективность моей техники, — сказала она, начиная немного нервно тараторить. — Вообще говоря, чем традиционнее и ритуальнее исполнение, тем сильнее оно будет. Настоящая музыка и песнопения, формальная одежда… не только для меня, но и для тебя тоже. И босые ноги лучше, чем обувь. Да, и выбор музыки будет важен. Есть несколько произведений, которые работают лучше всего, но уместность зависит от песни и субъекта — о! Наверняка есть некоторые произведения, написанные для твоего предка. Уверена, если я немного поищу, я смогу их разыскать. Они были бы значительно эффективнее, чем какая-нибудь старая песня для какого-нибудь старого божества. Пока она говорила, он соскользнул с края сцены и опустился в кресло рядом с ней, вытянув ноги. — Нам стоит попросить Гакуганджи аккомпанировать, — продолжила она. — Он виртуозно играет практически на любом струнном инструменте, и бива была бы лучшим выбором, особенно если мы сможем раздобыть её из действующего святилища. У него хороший слух для традиционной музыки, так что я уверена, он быстро выучит любые новые песни, которые мы найдём. Мне придётся плотно с ним поработать… и нам троим стоит репетировать — когда ты планируешь сражаться? — В канун Рождества. Дыхание Утахиме почти перехватило. — Всего через несколько недель? Он кивнул, теребя пальцами дырку в обивке подлокотника между ними. — Я постараюсь быть на репетициях, — сказал он, — но мне предстоит интенсивная тренировка. Возможно, я не всегда буду рядом. — Понимаю. Его голова откинулась на спинку кресла, и он повернулся, чтобы посмотреть на нее. Утахиме тоже повернулась и пересмотрела свое мнение. Не пламя, не лёд, а голубое небо, где солнце яркое и светит где-то прямо за горизонтом. Ему удавалось заставить её чувствовать себя одновременно и тепло, и холодно, и внезапно она не знала, что сказать. — Ты скучала по мне? — тихо спросил он. Её лёгкие перестали работать на несколько секунд. — Ты отсутствовал всего месяц, — выдавила она, куда спокойнее, чем чувствовала. — Да, неплохо, учитывая обстоятельства, — сказал он, и ямочка появилась на его щеке, когда он улыбнулся. — У меня там не было особого чувства времени. Это могли быть десять минут или десять лет. Когда я выбрался, я ненадолго задумался… не выпустили ли меня потому, что мой тюремный срок завершился, и прошла тысяча лет. Что все, кого я знал, вероятно, мертвы и обратились в прах. Теперь не было сомнений, что этот опыт изменил его. Возможно, он и не сошёл с ума, как предполагала Сёко, но в его манерах появилась какая-то отстранённость. Её охватил порыв — протянуть руку и коснуться его руки или плеча. Иногда она так остро осознавала его силу, что забывала, что его сердце бьётся так же, как у любого другого. Но при малейшем движении её руки она ощутила вязкое сопротивление Бесконечности, тянущее её локоть. Конечно, она не могла до него дотронуться. Она могла предложить ему только свои слова. — Увы, мы всё ещё здесь, — проговорила она тихим голосом. Если он и заметил её прерванную попытку прикоснуться к нему, то не подал виду. — Ага, — сказал он, и на мгновение наклонился на дюйм ближе, словно собираясь сказать что-то ещё. Затем что-то изменилось, и он отстранился, отвлёкшись. — Что бы тебе ни понадобилось, просто попроси Иджичи, — сказал он, поднимаясь на ноги. — Он может достать практически что угодно. Хотя, думаю, в эти дни он не столько достаёт, сколько просто мародёрствует. — Хорошо. Задняя дверь аудитории открылась, и Юта Оккоцу заглянул внутрь. — Сэнсэй, вы заняты? Нам нужна ваша помощь с кое-чем. Годжо уже направлялся к нему ещё до того, как Утахимэ услышала, как открылась дверь. — Всё в порядке, Юта, пошли. — Он бросил взгляд через плечо на Утахиме с лёгкой улыбкой. — Увидимся. Затем он исчез, и Утахиме так и не успела произнести слова, что комом застряли в горле. Да. Да, я скучала.

***

Хоккайдо 2020 г. Как бы они ни готовились, это была самая суровая прогулка в жизни Утахиме. Ветер Хоккайдо обернулся против них, хлестая холодными и мокрыми снежными порывами, замораживая лицо Утахиме и образуя покрывало из снега и льда на плечах Годжо. Дорога к дамбе была нетронутой — будто река из белого снежного порошка, которую не тревожили с начала снегопада. С каждым шагом Утахиме проваливалась в снег почти по колено, и Годжо не раз протягивал руку назад, чтобы вытащить её из глубокого сугроба. Должно быть, приятно быть высоким. И сильным. И не так сильно подверженным холоду. Так что Утахиме не смела жаловаться — в том числе и потому, что не могла говорить, ведь если бы она разжала челюсти, стук её зубов мог бы быть слышен сквозь ветер. — Кажется, становится теплее, — весело сказал Годжо. Его голос резко контрастировал с бурным небом над ними. Дорога выровнялась, и вскоре впереди она заметила сигнальные огни того, что выглядело как странно изгибающийся мост. — Это дамба, — крикнул он. Конечно, он был прав. И насчёт погоды тоже, потому что к тому времени, когда они добрались до изгибающегося моста, перекинутого через вершину дамбы, ветер стих до нежного шёпота, и снег падал без спешки. Утахиме остановилась, глядя на северную сторону дамбы, где земля обрывалась в глубокую речную долину. Остатки старой реки с ревом проносились сквозь турбины, изливаясь в бетонный водосброс, который вёл дальше к онсэну Дзёдзанкей и далее, к Саппоро. Годжо подошёл к перилам с южной стороны, где раскинулось искусственное озеро. Оно почти полностью замёрзло, хотя оставались чёрные как чернила каналы, где медленно двигалась вода. — Там будет холодно, — предупредила она. — Ага, — недовольно сказал Годжо. — Я правда не думал, что мне придётся возвращаться за ним. И если Нанами уже опередил нас…? Он раздражённо фыркнул и оттолкнулся от перил, чтобы снова начать пробиваться сквозь снег. — Давай, Утахиме, мы не на экскурсии! Живее! Утахиме последовала за ним, ступая в его следы. Другая сторона дамбы была огорожена там, где начинался вход на гидроэлектростанцию. Годжо не составило большого труда оторвать проволочную сетку от рамы и создать проход для них, и он держал её для Утахиме, чтобы никакие торчащие провода не зацепили её кожу или одежду. Он, казалось, никогда не возражал, что ему приходится замедляться ради неё или помогать ей преодолевать препятствия, которые для него были ничем. Несмотря на все годы, что он дразнил её за её слабости, он принимал их как должное. Добраться до кромки воды было проще сказать, чем сделать. У озера Дзёдзан не было берегов — склоны гор были крутыми, часто совершенно вертикальными, и обрывались прямо в воду. Только замёрзшие края озера предоставляли подобие платформы. Утахиме скатилась по узкой звериной тропе вслед за Годжо и приняла его руку, когда он помог ей спуститься остаток пути на замёрзшую поверхность озера. Лёд здесь был толстым. Под ногами он ощущался так же прочно, как покрытая снегом скала. Окидывая взглядом белое поле вокруг них, она слышала гулкие удары и хруст движущегося льда, а ближе к центру озера целые ледяные пласты плавали свободно. — Это безопасно? — едва слышно прошептала она Годжо сквозь ветер. — Нет? — Он пожал плечами с небрежностью и намёком на веселье в глазах. Утахиме крепко сжала его руку, когда они пересекали порошкообразный снег на поверхности льда, пока он не остановился. Ветер здесь, на открытом пространстве, был резким, кружа вокруг них белыми вихрями, которые мешали видеть. Каждый порыв ощущался как холодная пощечина, и мир вокруг них, казалось, расплывался в туманный, монохромный пейзаж. — Думаю, это где-то здесь, — сказал Годжо, смотря между дамбой и вершиной горы позади них. — Если течение не сдвинуло ящик слишком далеко. И если Нанами не был настолько сумасшедшим, чтобы попытаться сделать это первым. Несмотря на количество «если», Утахиме видела решимость, запечатлённую на его лице. Метель не собиралась останавливать Сатору Годжо. Какое бы беспокойство она ни чувствовала, она всегда будет в лёгком трепете перед упорством Годжо и его верой в себя. Это были качества, которые она полюбила в нём первыми и больше всего. Когда он повернулся, чтобы посмотреть на неё, он улыбнулся, словно поймал на себе её пристальный взгляд. — Хочешь мне подсобить? — спросил он. Она поморщилась от укола нового порыва мокрого снега. — Если думаешь, что это поможет, — сказала она. — Не помешает, — ответил он. — Чувствую, мне придётся изрядно потратить проклятую энергию там внизу. У меня есть идея, как не умереть от переохлаждения, но мне нужна помощь моей детки. Утахиме среагировала как кошка, которую погладили против шерсти. — «Детка»? — Душечка? — попробовал он снова. — Лапочка? — Утахиме сойдёт, — взъерошенно сказала Утахиме. Она стянула перчатки и затолкала их в карман пальто, прежде чем протянуть ему руки. — Ты пожалеешь, что не согласилась на «детку», зайка, — сказал Годжо, аналогично снимая перчатки, чтобы обхватить её руки своими. Лёд был слишком скользким, чтобы двигаться, поэтому она ограничилась тем, что закрыла глаза и начала напевать, призывая свою технику. Её проклятая энергия пришла в движение, заструилась, поднимаясь изнутри и изливаясь через соединённые ладони, и дальше, по маленькому кругу вокруг них, отталкивая и расчищая снег. Стало действительно теплее — проклятая энергия обволакивала тело, словно волна жара. Ветер продолжал хлестать её, унося слова песни, которую она пела, чтобы усилить эффект. Это была та самая песня, которую она когда-то пела в детстве в своём старом святилище, — не столько мелодия, сколько монотонный речитатив, больше похожий на заклинание. Она была на середине короткого куплета, описывающего как Амэ-но Удзумэ ловко выманила богиню солнца из её пещеры, когда осознала, что Годжо тоже поёт. —… Закрывая глаза, я вижу тебя… Мне кажется, я умру, если ты не заметишь меня… Челюсть Утахиме сжалась. — Годжо, — предупредила она, теряя нить своей песни. Его руки сжали её. — Мне не нужен никто другой ~ Когда я думаю о тебе- — Ладно! — Она попыталась оттолкнуть его. — Больше ты ничего не получишь! Если ты умрёшь от переохлаждения там внизу, потому что прервал меня — значит, ты сам виноват! Она услышала его смех и почувствовала тёплый поцелуй в бровь, за которым последовал ещё один трепетный поцелуй в нос. С лёгким фырканьем она подняла подбородок, ожидая того поцелуя, что должен был опуститься на её губы. Он не заставил себя ждать — лишь сладкое мимолётное касание, и она тут же забыла, из-за чего вообще злилась. — Ты же будешь осторожен, да? — спросила она, наблюдая, как он начинает расстёгивать пальто. — Три минуты — потом всплывай подышать. Не переусердствуй. В таком озере наверняка полно всякого мусора, так что не рискуй застрять- — Всё в порядке. Я могу задерживать дыхание минут на шесть, — сообщил он ей. — Помни — я не смогу поплыть за тобой, чтобы спасти, если ты попадёшь в беду. Если ты всплывёшь подо льдом- — Я могу пробраться сквозь лёд, не беспокойся. — Теперь он смеялся над ней, и Утахиме покраснела, натягивая перчатки обратно. Она понимала, что звучала как наседка, но не могла не волноваться за Годжо. В последнее время он стал ей очень дорог. Она смотрела, как он продолжает раздеваться, принимая каждый предмет одежды, который он ей передавал, пока не остался босым на льду, одетый лишь в безрукавку и боксёры. Должно быть, температура опускалась значительно ниже нуля по мере наступления ночи, но Годжо держался стойко под леденящим ветром, который трепал его волосы. Он поднял сжатый кулак. — Зацени, — сказал он. Утахиме откинула волосы от глаз, чтобы прищуриться, и заметила блеск проклятой энергии, покрывающей его кожу. Она нахмурилась, пытаясь понять, что видит. — Барьер, — сказал он, — как усиление территории. Но он заполнен проклятой энергией, как простая территория, преобразующая энергию в тепло. Она моргнула. Он сказал это так, будто это было просто, но она знала, что это что угодно, только не просто. — Ты так умеешь? — удивилась она. — Только что придумал. Она давно подозревала, что Годжо без труда достигнет первого уровня и без Безграничности, но в тот момент она задумалась, не близок ли он даже к особому уровню. Никто не знал шаманство так, как он. Никто не понимал его так глубоко и легко, как он. Он был гением в самом истинном смысле. Утахиме скрыла своё выражение лица, чтобы не выдать шок. Даже если бы она и подумала о возможном применении, ей потребовались бы недели, чтобы догадаться, как это реализовать. Теперь она отказалась хвалить его. Его голова и так уже была слишком велика. Вместо этого она занялась тем, что запихивала его одежду в свой рюкзак, поверх полотенец, которые они принесли на потом. Она откопала водонепроницаемый подводный фонарь, который они принесли для этого случая. — Держи, — сказала она, бросая его ему. Он поймал его и несколько раз включил и выключил, направляя свет прямо себе в лицо. — Ай, — сказал он. Она, возможно, должна пересмотреть его статус гения. — Я готов, — сказал он, потирая глаза. — Будем надеяться, что Кенто Нанами полностью верил, что я навсегда останусь хорошим мальчиком. Утахиме ничего не сказала, потому что была вполне уверена, что Кенто Нанами считал его полным отстоем. Бросив последний ободряющий взгляд на неё, Годжо направился к краю льда, где он был настолько тонким, что всего несколько ударов ногой могли разбить его и оставить отверстие, достаточно большое, чтобы провалиться. На мгновение Годжо застыл, созерцая чернильные воды, которым собирался отдаться. — Я ненадолго, — тихо сказал он. Затем он сошел со льда и бесшумно скользнул под воду. Оставшись одна, Утахиме присела на корточки, делая себя менее уязвимой для ветра, бьющего по ледяному полю. Обхватив колени руками, она ждала, отсчитывая секунды, пока все её чувства были сосредоточены на всполохах проклятой энергии Годжо под ней. Было легче, когда к его энергии примешивалась её собственная. Ветер начал стихать, уступая место тишине, которую прерывал лишь редкий скрип толстого льда, двигающегося над искусственным озером. Утахиме достала телефон, чтобы проверить время. Годжо был внизу уже три минуты. Конечно, он будет тянуть до предела. Там внизу, в ледяной, непроглядной темноте, не могло быть легко. Годжо не мог выбрать менее гостеприимное укрытие для такого отвратительного оружия, если только он не додумался бы спрятать его в вулкане. Стал бы Кенто Нанами проходить через это? Он всегда казался Утахиме таким дотошным и осторожным человеком — несомненно, он бы переместил нож в новое укрытие, как только узнал о нём? Сколько времени им придётся провести в погружениях, прежде чем они сдадутся и придумают способ выбраться с Хоккайдо до того, как Фуюки найдёт их? Всплеск проклятой энергии внизу встревожил Утахиме. Вытащив полотенце из открытого рюкзака, она пристально наблюдала за чёрной водой, пока не увидела бледную тень, двигающуюся подо льдом. Через мгновение из спокойной поверхности появился Годжо, ухватившись рукой за край льда, чтобы удержаться. — Получилось? — с надеждой спросила она. Он покачал головой, тяжело дыша. Вода прилипла к его волосам вокруг головы, а его дыхание вырывалось ледяными белыми облаками. — Что случилось с твоим барьером? — спросила она. — Трудно поддерживать, когда воздух заканчивается, — выдохнул он. — Не волнуйся, всё в порядке. Я просто попробую снова. Пальцы Утахиме судорожно сжали полотенце. Ей так хотелось сделать для него больше, чем просто ждать. — Каково там внизу? — Водоросли… грязь… бетон… Думаю, я в нужной области, но не вижу его. — Он провёл рукой по лицу. — Нырну снова. — Будь осторожен. — Я всегда осторожен, пышечка. Худшее обращение на сегодня. — Я тебе не...! — возмутилась она, но он уже скользнул обратно под воду. Свет его подводного фонаря быстро померк, и Утахиме снова взглянула на телефон, чтобы засечь время. Было почти два часа ночи. Позади неё лёд шевельнулся – безошибочно узнаваемый звук уплотняющегося снега под ногами. Утахиме вскочила, резко обернувшись, как раз когда большая рука схватила её, и она почувствовала, как её тело замирает. На мгновение её разум был обманут. Ведь это было лицо Годжо. Сила Годжо. Его Бесконечность, что окутала её и поймала в ловушку. Затем она моргнула и осознала свою ошибку. Годжо никогда бы не смотрел на неё так — с абсолютным безразличием. И он бы не улыбался так, лишь половиной лица, словно у него не хватало чувства юмора для полной улыбки. Ленты его чёрной повязки развевались за его головой, словно рукава чёрного хаори. Годжо никогда бы по своей воле не надел ничего настолько традиционного. Кого Фуюки думал обмануть? — Я же говорил не создавать проблем, — сказал он голосом Годжо, но без его привычной интонации. — Но ты не могла оставить всё как есть, да? Горячая паника затопила её конечности. Телефон был в её руке, но она, казалось, не могла пошевелить пальцами. Всегда ли Бесконечность Годжо была такой безжалостной? Она была уверена, что Годжо никогда не использовал её так… чтобы ловить людей в поле, из которого у них не было надежды выбраться — словно пойманных животных. Фуюки, казалось, читал её мысли, и его прикрытый взгляд проследовал по её руке к кисти. — Думаю, я заберу это. Не хотелось бы, чтобы ты звонила Юте Оккоцу, — сказал он, вынимая телефон из её безвольных пальцев. Он должен был упасть, но тоже застрял в Бесконечности, паря невесомо, пока Фуюки не провёл над ним рукой, и он не разлетелся на осколки. Кусочки стекла и металла замерли в воздухе, словно взрыв, застывший в замедленной съёмке. — Он вернётся через минуту… — вздохнул Фуюки. — Давай перейдём в более уединенное место. Мир резко дёрнулся в сторону, и в мгновение ока её точка обзора полностью изменилась. Скользкий лёд под ногами исчез, сменившись прочным бетоном, покрытым толстым слоем снега. Но она всё ещё слышала ветер, хлещущий сквозь зимние леса, и всё ещё слышала скрежет льда. Освобождённая от Бесконечности, она пошатнулась и огляделась. Утахиме стояла посреди дамбы, глядя вниз на замёрзшее озеро. Она едва могла разглядеть брошенный рюкзак на льду, где она стояла мгновение назад. — Я не убью тебя, — голос Годжо раздался позади неё. — По крайней мере, пока. Думаю, мы ещё можем прийти к соглашению насчёт твоей техники. Утахиме скованно повернулась лицом к человеку, который прислонился к перилам на другой стороне узкой пешеходной дорожки. — Как ты нашёл нас? — спросила она. — У меня ещё есть несколько полезных техник помимо Безграничности, — сказал он ей. — Техника, что превращает объекты в гранаты? Как только я накладываю её на объект, я могу решить, когда и где он взорвётся… и я могу отслеживать этот объект, даже когда он далеко. В тот момент, когда я держал твой телефон в кафе, я начал отслеживать тебя, дорогуша. С тех пор этот телефон был при ней постоянно. Подумать только, всё это время она держала при себе нечто вроде гранаты…? — Полезная техника, не находишь? — Фуюки скрестил руки. — Она твоя, если захочешь. В обмен на твою собственную. Утахиме подняла подбородок. — Мне это не нужно. Фуюки пожал плечами. — А как насчёт того, что я убью его? — спросил он. — Я вернул ему жизнь — могу так же легко её забрать. Отдашь ли ты мне свою технику, если я пообещаю воскресить его во второй раз? Утахиме взглянула на замёрзшее озеро. Годжо скоро должен был всплыть подышать. Что произойдёт, когда он поймёт, что её там нет…? Его телефон всё ещё был в кармане его пальто, засунутого в рюкзак, который лежал на льду. Если бы Годжо смог добраться до того телефона и позвонить Юте…? Ей нужно было просто тянуть время и отвлекать Фуюки до тех пор. — Ну, подумай об этом, — сказал Фуюки, наблюдая за её молчанием. — Не всегда можно предугадать, как всё обернётся… ты можешь передумать. — Ты, кажется, всё прекрасно предугадал, — сказала она, подняв подбородок. — Ты же это планировал десятилетиями, верно? — Вовсе нет. — Фуюки небрежно стряхнул снег с рукава. — Позволь дать тебе урок о важности оставаться гибким, крошка Утахиме. Двадцать лет назад ко мне пришла молодая женщина, предложив мне бесполезную технику в обмен на бесполезный нож. Я почти отказал ей, но я люблю думать в долгосрочной перспективе. Носители Шести Глаз не всегда рождаются с Безграничностью, знаешь ли? Особенно учитывая, как клан Годжо пытается их производить. Я подумал, что, в лучшем случае, смогу удерживать Безграничность несколько сотен лет и продать её следующему носителю Шести Глаз, который будет в ней нуждаться… можешь представить, что эта семья будет готова отдать, чтобы разблокировать единственную технику, что возвышает их из посредственности? Эй, куда это ты идешь? Я с тобой разговариваю. Утахиме уже отошла к самому краю ограждения, надеясь успеть отбежать как можно дальше, пока Фуюки наслаждался звуком собственного голоса. И вдруг её резко дёрнуло вверх, и она повисла в воздухе высоко над мостом. Вокруг кружили десятки снежинок, которые, словно и она сама, не желали падать вниз. Фуюки прогуливался под ней, глядя вверх. — Я прожил больше пятисот лет, — сказал он ей. — Я совершил всё, что только можно вообразить. Я развязывал войны, выдавал себя за императоров и не раз заседал в Совете магов. Я вырастил бесчисленное количество детей — иногда в роли матери, иногда в роли отца — и наблюдал, как все они умирают от старости у меня на глазах. Я видел, как Япония открылась миру, променяла мечи на пушки и поп-музыку. Я видел, как сила проклятий ослабевала с веками, порождая всё более слабых магов. Было интересно наблюдать… но мне это надоело. И тогда я встретил Сатору Годжо. Он вздохнул, прислонившись к перилам, чтобы посмотреть на замёрзшее озеро. — Человек, благословлённый всем, чем нужно, чтобы изменить мир… потратил впустую каждый дар, данный ему судьбой. — Он покачал головой. — Так почему бы мне не забрать это? Я могу восполнить слабости его характера и использовать его силу по назначению. Утахиме сжала глаза, борясь с тошнотой от невесомости и скользящего горизонта. — Я думаю, то, что ты называешь слабостью характера… как раз и есть его лучшая сторона, — выжала она. — Годжо никогда бы не использовал свою силу, чтобы причинять вред и принуждать людей. Нам всем крупно повезло, что такая сила оказалась в руках такого человека… и ужасно, что теперь она принадлежит кому-то вроде тебя. — Вроде меня? Я не так уж плох, — сказал Фуюки. — Не то чтобы я получал удовольствие от убийства людей, но иногда люди не оставляют мне выбора, когда у них не хватает ума убраться с моего пути. Например, такая, как ты, должна бы понять, что нельзя говорить "нет" такому, как я. Её снова потащило, закружив в воздухе до тошноты, пока она не перенеслась через ограждение и не оказалась над головокружительной пропастью с сухой стороны дамбы. Внизу она видела только покатый бетон и покрытые снегом скалы. Водосброс клокотал, как кипящий котёл. — Какая ты тихая, — заметил Фуюки. — Неужели не можешь издать хотя бы маленький крик? Может, я сжалюсь над тобой. — Это просто не в моей природе, — прошептала она. — Отдай мне свою технику, и я аккуратно опущу тебя, — крикнул Фуюки. Это было совсем не похоже на добровольное согласие. — Я лучше предпочту, чтобы ты меня бросил! — Какая расточительность… — протянул он, вглядываясь в глубокий овраг за ограждением. — Но ладно. Как марионетка, у которой внезапно перерезали нити, Утахиме почувствовала, как жестокая гравитация вновь заявляет о себе. Она рухнула вниз, воздух рвал её одежду и волосы, а земля стремительно неслась навстречу.

_____________________________

Годжо вынырнул на поверхность с хриплым вздохом, мокрой рукой отчаянно цепляясь за ледяной край. Холодный воздух ударил даже сильнее, чем ледяная вода, но он начал вытягивать себя на лёд — во многом благодаря зазубренному кинжалу в его правой руке, который служил эффективным ледорубом. — Хорошие новости, тыковка! — крикнул он, становясь на колени. — Оказывается, Нанами всё-таки верил в меня. Он поднялся на ноги, последние остатки его барьера и нагретая проклятая энергия унеслись ветром, испаряя влагу. Снова став сухим, Годжо огляделся, но вокруг не было ни души. — Утахиме? — позвал он. Два рюкзака, которые они принесли, всё ещё валялись на льду в нескольких футах от него. Годжо быстро натянул слои одежды, всматриваясь в лёд. Не было следов на снегу, чтобы предположить, что Утахиме ушла… не было проломов во льду, чтобы указать, что она провалилась. Он потянулся за своим пальто, затем замер, заметив осколки чёрного пластика и металла, разбросанные по льду и снегу возле рюкзака Утахиме. Остатки телефона. Годжо наклонился, чтобы схватить рукоять ножа, который положил на лёд. Фуюки Куробане вышел из темноты, его шаги на льду были бесшумны. — Подумал, дать тебе минуту надеть штаны, — произнёс он голосом, который был одновременно знаком и чужд слуху Годжо. Его собственный голос, каким он звучал для других. — Как великодушно с твоей стороны, — резко сказал он. — Где Утахиме? Уголки рта Фуюки дрогнули, когда он пожал плечами. — Кто? Всё было так, когда я прибыл. — Твою мать, где она?! — Годжо поднял изогнутый нож в направлении Фуюки и двинулся вперёд. — Брось этот нож, и я скажу тебе, — сказал Фуюки, смеясь, отступая на два шага за каждые два шага Годжо. Годжо остановился, сжимая нож перед собой. — Тогда ты знаешь, что это, — сказал он, тяжело дыша. — Конечно, знаю — я создал его, — усмехнулся Фуюки. — Я искал его довольно долго… последний кусочек плана, который нужно было завершить. Криптонит Сатору Годжо. Ты привёл меня прямо к нему. — Правда? — Годжо наклонил голову. — Или это я тебя выманил? Фуюки нахмурился. — Только идиот вроде тебя мог подумать, что у него здесь есть преимущество. Теперь отдай его, и я уничтожу этот нож, как ты и должен был сделать после того, как его впервые использовали против тебя. Ты получишь свою хорошенькую подружку обратно, и я позволю вам обоим уйти. Годжо слабо покачал головой, понимая, что это очередная ложь. На этот раз Фуюки ни за что не позволит ни одному из них остаться в живых. Как только нож исчезнет, Фуюки больше ничего не будет нужно, кроме смерти Годжо. Кто-то сегодня умрёт здесь. Но Годжо не мог позволить, чтобы это был он. Он рванул вперёд, несясь на Фуюки с ослепительной скоростью, которая сбила бы с толку обычный глаз. Но Шесть Глаз не упускают ничего. Годжо увидел, как руки Фуюки поднялись почти лениво, словно у него было всё время мира. Двигаясь слишком быстро, чтобы остановиться, Годжо почувствовал, как лёд под ним накренился и раскололся, отправляя зазубренную глыбу навстречу ему. Он сильно ударился о неё и понёсся по льду — трение жгло его плечо и бедро. Он поспешно поднялся на ноги, но Фуюки не позволил оправиться. С всплеском усиленной скорости и силы Фуюки врезался в него. Удар был жестким, как от грузовика на высокой скорости. Годжо снова отбросило в воздух — на несколько мучительных секунд он стал невесомым, прежде чем рухнуть на толстый лёд и заскользить к снежному сугробу. — Пора перестать дурачиться, — сказал Фуюки, появившись над ним. — Всё равно ты не сможешь победить меня. Шатко поднимаясь, Годжо увидел, что кровь окрасила лёд, но он не был уверен, откуда она течёт. — Хочешь поспорить? Фуюки рассмеялся. — У тебя нет ничего, кроме этого ножа… но он не может по-настоящему победить Безграничность, не так ли? Даже тот монстр, Тоджи Фушигуро, не смог справиться, а ты и близко не так быстр и силён, как он. — Он прошелся по льду с хрустом и поставил ногу на спину Годжо, снова прижимая его вниз. — Признай же… всё, что было в тебе особенного, теперь принадлежит мне. Без Шести Глаз что в тебе такого великого? Всего лишь красивое лицо с повреждённым мозгом. Годжо прорычал, сжимая пальцами нож, застрявший во льду. — Где Утахиме? — потребовал он. — Что ты с ней сделал? — Тш-ш-ш. — Звук, которым Фуюки пытался его успокоить, был почти отеческим. — Тебе нужно сосредоточиться, Сатору. Забудь об остальных… Это всегда было твоей проблемой —беспокоиться о других, когда ты должен быть здесь и сейчас. Не поэтому ли ты умер? Ты упустил нить боя… потому что не хотел убивать парня, который был для тебя всё равно что сыном… и это стоило тебе всего. Нога оторвалась от его спины, наконец позволяя Годжо подняться на колени. — Откуда ты это знаешь? — Ты сам мне рассказал. — Фуюки вздохнул. — Не волнуйся, это было пока ты был мёртв, так что ты не вспомнишь. Выполнение Возвращения Души — это не просто вложить её обратно в тело… это значит соединиться с этой душой, понять её до самой сути. Сомневаюсь, что в этом мире найдётся кто-то, кто знает тебя лучше, чем я теперь… вот почему это такая жалость. Пока Годжо приходил в себя от мысли, что мог раскрыть такую глубину, сам того не ведая, тяжесть Фуюки сильнее вдавила его в лёд. — Твоя душа — такая одинокая штука, — пробормотал Фуюки, наклоняясь, чтобы его было слышно сквозь ветер Хоккайдо. — Она вся в шрамах предательства и изоляции. Ты был так рад, что твоя жизнь закончилась. Я бы оставил тебя в покое, но, понимаешь, мне очень нужны были эти глаза. Теперь дело сделано, так что позволь мне даровать тебе окончательную смерть, и ты снова обретёшь покой. Фуюки сложил руки, и Годжо ощутил, как воздух вокруг его тела начал сгущаться. Он узнал это чувство. Через секунду на месте его тела возникнет пустота, и от него не останется ничего, кроме кровавых ошмётков. В мгновение ока он вскочил, взмахнув ножом по диагонали сквозь поле Синего. Оно рассеялось сразу, словно водоворот, потерявший течение. Фуюки простонал. — Ты лишь оттягиваешь неизбежное. Ты лучше меня знаешь, что маленький нож не сдержит Безграничность надолго. — Тогда ты должен знать, что этот «маленький нож» был одной из немногих вещей, которые когда-либо пугали меня, — сказал Годжо, проводя пальцем по зигзагообразной форме лезвия, напоминающей молнию. — Это просто травма, друг мой, — рассмеялся Фуюки, поправляя повязку на лице. — Нож не настолько опасен. — Тогда почему ты так хочешь от него избавиться? Годжо ринулся вперёд, двигаясь быстро. Глаза могли отслеживать его, но сможет ли поспеть тело Фуюки? Руки Фуюки двигались расслабленно, заряжая Синий, чтобы поднять лёд волной вокруг себя. Годжо уворачивался и петлял, избегая глыб, достаточно больших, чтобы вывести его из строя, и разбивая более мелкие обломки, которые оказывались между ним и Фуюки. За сверкающей завесой повязка Фуюки сползла, и холодные голубые глаза следили за ним. От этих глаз не спрятаться. С какой бы стороны он ни атаковал, Фуюки всегда видел его приближение. Ему нужно было быть быстрее. Напрягая все силы Годжо рассек поле Синего, принимая на себя острые осколки льда, пронзившие его бок. Взгляд Фуюки сузился, и он взмахнул другой рукой, призывая ещё один импульс Синего, чтобы отбросить его назад. Годжо ухмыльнулся, мгновенно изменив траекторию, чтобы поймать край волны. Как часто он делал это раньше? Это была его сила. Его оружие. Он знал промежутки между силой и разрушением, и он знал, где разместиться, чтобы поймать яростный толчок, который разгонял его до скоростей, за которыми даже Шесть Глаз с трудом поспевали. Он рванул и свернул, пробиваясь к Фуюки сквозь поле льда. Ведя ножом, он ощутил сопротивление Бесконечности на острие. Почувствовал, как она поддаётся. Увидел, как голубые глаза противника расширились от мгновенного удивления. Затем внезапно Фуюки исчез, и нож ударил в пустоту. Годжо пошатнулся, останавливаясь. Вода и лёд обрушились вокруг него, лишённые силы, что удерживала их в воздухе. — Интересно, — раздался голос Фуюки позади него. — Похоже, ты всё ещё чувствуешь Безграничность. — Это моя техника, — сказал Годжо, поворачиваясь к нему. — Ты всего лишь самозванец. Сомневаюсь, что ты сможешь вызвать Красный. Пурпурный тебе точно не под силу. — О, Сатору, это что, провокация? Хочешь, чтобы я показал тебе? — улыбнулся Фуюки. — Ты же не хочешь, чтобы я начал разрушать всё вокруг такой хрупкой дамбы. Особенно если учесть, кто находится по ту сторону. Годжо метнул взгляд на изогнутую бетонную стену неподалёку. — Утахиме там? — Не хотелось бы прибегать к столь вульгарному приёму, как угрожать убить её, чтобы заставить тебя подчиниться, но… — Фуюки поднял правую руку, и ослепительная вспышка красного света замигала и выросла над кончиком его указательного пальца. — Я абсолютно точно сотру твою возлюбленную и половину города Саппоро с лица земли, если ты прямо сейчас не бросишь этот нож. С трудом сглотнув, Годжо взвесил свои варианты. Подобраться близко, чтобы зарезать Фуюки, пока Шесть Глаз видят его, было невозможно. Тоджи Фушигуро однажды решил проблему, ослепив его роями низкоуровневых проклятий, чья энергия заполнила его зрение, как метель, но у Годжо не было возможности подготовиться подобным образом. Стиснув зубы, он швырнул нож вниз, вонзив его глубоко в лёд. Фуюки опустил руку, красный свет угас. — Умный мальчик. Годжо улыбнулся. — Значит, Красный ты тоже освоил. Хочешь продемонстрировать Пурпурный, чтобы уж точно произвести на меня впечатление? — В этом нет необходимости. — Тогда можно, я покажу тебе кое-что? Думаю, ты тоже будешь впечатлён. Фуюки снисходительно улыбнулся. — И что же ты можешь… Годжо поднял руку, скрестив пальцы. — Расширение территории. Именно в этот момент улыбка сползла с лица Фуюки Куробане, и он почувствовал первую искру неуверенности. Он отступил на полшага, но недостаточно быстро, чтобы опередить беззвучные белые полосы, которые накатили на него, поглотив виды и звуки озера Хоккайдо. Без тепла и без холода, пустота была ничем. Вихрящиеся завитки далёкой туманности колыхались, возможно, ближе, чем казалось. Как и любой, кто хоть поверхностно изучал Сатору Годжо, Фуюки уже понимал природу этой территории. Среди горстки магов, способных расширить свою территорию, исчезающе редкими были те, чья территория могла убить мгновенно. Территория Годжо была одной из таких. И всё же Фуюки осознал, что всё ещё стоит, думает и ждёт. — Ха… — Фуюки внезапно рассмеялся. — Она ничего не делает. — Да неужели, — бросил Годжо. — Я же больше не могу управлять Безграничностью. Фуюки резко обернулся, внезапно осознав, что не видит свою мишень. В конструкции из проклятой энергии вокруг него пустота простиралась во всех направлениях. Огромная равнина пустоты, куда ни посмотри. Осознание истинной цели этой бесполезной территории пришло на мгновение поздно. С раздражённым шипением Фуюки собрал заряд для Синего. Он был готов разрушить эту территорию и её барьер одной грубой силой, если потребуется. Но в тот же миг пустота треснула, разорванная снаружи единственным ударом лезвия. Фуюки отшатнулся, почувствовав, как остриё ножа скользнуло по его щеке. Пока разлетались осколки территории, Годжо стоял один, рассматривая окровавленный кончик своего ножа. Высоко в воздухе Фуюки с раздражением прикоснулся рукой к щеке. — Снимаю шляпу… Я никогда не видел, чтобы кто-то поддерживал территорию извне. Но ты не поймаешь меня на этом снова, — сказал он. — Ты на пределе, Сатору. Без Безграничности у тебя есть лишь куча проклятой энергии, которую тебе не на что потратить. Твоё время прошло. Сдавайся. Годжо провёл тыльной стороной ладони по вспотевшему лбу и посмотрел на него. То, что Фуюки взлетел, означало, что он наконец-то воспринимает его всерьёз. Он тихо усмехнулся, внезапно вспомнив слова Утахиме. — А ты знал, что Бетховен был глухим? — крикнул он древнему мастеру проклятий. — Бетховен? — нахмурился Фуюки. — К чему этот лепет? — Бетховен. Композитор. Один из величайших музыкальных гениев в истории — в последние годы жизни он был почти полностью глух. Но всё равно написал самые знаменитые произведения. Разве это не круто? — Ты тянешь время, — вздохнул Фуюки. — Думаю, всё потому, что музыка всё ещё жила внутри него… — Годжо стукнул себя пальцем по виску. — Он помнил, как она звучала. Помнил, какое вызывала чувство. Так что, даже не слыша её больше, у него было всё необходимое, чтобы творить. Он швырнул нож на землю и сложил руки перед собой, закрыв глаза. — Фаза колебания, — начал он заклинание. Взгляд Фуюки обострился. — Что ты делаешь? — Сумерки, — произнёс Годжо, плавно скрещивая ладони. — Не может быть, — холодно отрезал Фуюки. — Око мудрости. Волна синего света взорвалась над озером.