Связывающие клятвы / Binding vows

В аэропорту стояла тишина. В этом застывшем пространстве был слышен лишь пульсирующий трепет пламенеющих цветков камелии. Годжо молча наблюдал за ними, отмечая, как каждый бутон, раскрываясь и достигая пика своей красоты, опадал с ветвей, заполняя пол и застывая в своём совершенстве. Один из них упал на колени девушке, сидевшей на скамье в зале ожидания. Она рассеянно смахнула его и снова уставилась на колесико своего белого iPod'а, улыбаясь тому, что слушала. Под тёмной листвой камелий она словно светилась — неподходящий фрагмент в тускнеющем пейзаже аэропорта. Такой Утахиме была в юности. Мягче. Нежнее. До того, как её улыбка начала угасать. Её лицо было гладким, почти кукольным в своём совершенстве, а волосы были собраны в два низких, юных пучка, обрамлявших её нежные, розовые щёки. Она подняла взгляд, словно только сейчас заметила его, и вытащила один из наушников. — Хочешь послушать? — предложила она. На мгновение он забыл, что на самом деле не был подростком, и плюхнулся на сиденье рядом с ней, принимая наушник. Он не мог разобрать музыку. Она звучала знакомо, и, возможно, в ней были слова, но чем больше он пытался сосредоточиться на тексте, тем меньше в нём было смысла. Он встретился взглядом с Утахиме и улыбнулся. В ответ её губы тронула улыбка, а на щеках выступил румянец, отражавший цвет камелий над её головой и густой багрянец её юбки. — Теперь я точно знаю, что это сон, — сказал он. — Ты бы никогда так мне не улыбнулась. Утахиме выпрямилась, словно обидевшись на его вывод. — А может, и улыбнулась бы, если бы ты был добрее. — Я очень добр к тебе. Я всегда тебя спасаю. — Он потянулся и дёрнул за кончик одного из её пучков, вызвав смешок. Совсем не похоже на Утахиме. Настоящая девушка к этому времени уже попыталась бы разбить iPod о его лицо. — Почему ты здесь? Это вечеринка только для мёртвых. — Может, я умерла, — тихо сказала она. — Кто остался, чтобы спасать всех после твоего ухода? Кто мог защитить меня, если не смог ты? В груди его пронзила нежданная боль — точная и глубокая, словно укол иглы. Впервые он с такой острой ясностью осознал жизнь, которую только что покинул, и людей, которых бросил… и похолодел от чувства вины. Он обвил палец её прядью, смутно осознавая, что его рука теперь принадлежит взрослому человеку, испещрённому полузажившими ранами, оставленными техниками Сукуны. Утахиме тоже изменилась. Округлость её юного лица сменилась более зрелыми, утончёнными чертами, мучительно прекрасными, а не просто миловидными. — Но, возможно, у тебя ещё есть время меня спасти, — сказала она, и в её мягких карих глазах вспыхнула робкая надежда, когда она посмотрела на него. По всему аэропорту огни медленно гасли. Сон сжимался, и тьма подбиралась всё ближе, но экраны над выходами на посадку продолжали ярко светиться. Рядом снова замигало табло вылета: три рейса снова активны. Два из них он видел раньше, но теперь появился и третий. Система оповещения издала приятный звуковой сигнал. — «Объявляется посадка на рейс 2712-19. Пассажирам просьба проследовать к выходу номер 3 с посадочными талонами и загранпаспортами наготове…» Он проигнорировал объявление. — Нет. Я бы знал, если бы ты была мертва, — сказал он, прижимая руку к груди. — Я бы почувствовал это вот здесь. Он сказал это с ироничной улыбкой, но втайне надеялся, что это может быть правдой. Её маленькая рука медленно потянулась вперёд, скользнула под его ладонью и прикоснулась к тёплой поверхности его груди. — Здесь так много пустоты и грусти, когда ты думаешь обо мне. — Её понимающие карие глаза устремились на него. — Почему? Не было слов, чтобы это описать, поэтому он промолчал. — Ты никогда не говорил мне о своих чувствах, — прошептала она. — Потому что ты не чувствовала того же. — Лжец, — фыркнула она с лёгким смешком. Её рука отстранилась от его груди, и она облокотилась на спинку скамьи. — Ты знал, что я стесняюсь. Ты знал, что я прячу свои чувства. И знал, что тебе стоит лишь сделать первый шаг, потому что на самом деле ты боялся, что я отвечу тебе взаимностью. — Звучит неправдоподобно, — усмехнулся он. — Я слышал о страхе быть отвергнутым, но кто, чёрт возьми, боится взаимности? Внезапно Утахиме поднялась с места, высокая и холодная. Она словно выросла, или, скорее, он уменьшился. Он заёрзал на сиденье, его ноги больше не доставали до пола. Его юката поблекла до бледно-серого в этом выцветшем мире, куда теперь просачивался лишь красный цвет. — Смерть обнажает наши самые жестокие истины, Сатору, — сказала Утахиме, наблюдая, как он съёживается у спинки скамейки. — И твоя правда в том, что ты боишься подпустить кого бы то ни было близко к себе. Ты стал сильным мужчиной, но под всей этой силой ты всё тот же ребёнок, которого никто не любил. Ты всё тот же неуклюжий подросток, который пытался любить своего лучшего друга, терзаясь мыслью, что твои чувства, возможно, оттолкнули его. — Нет… — попытался возразить он, сползая со скамейки, чтобы отступить. Но Утахиме последовала за ним. — В конце концов, ты всего лишь робкое создание, которое слишком боится зажечь свет во тьме из страха сгореть, — прошептала она. — Я не боюсь! — воскликнул он, но его голос прозвучал высоким тембром ребёнка. — Я был вершиной магического сообщества! Я был величайшим оружием, а оружию не нужна любовь. Мне нужна была только цель. — О, — произнесла Утахиме, по-матерински цокнув языком. Она присела на его уровень и взяла его маленькие руки в свои. — И каким же великолепным оружием ты был. Лучшим. Её рука погладила его по голове, взъерошивая короткие волосы. В горле встал ком. Ему хотелось плакать. — Но если это всё, чем ты был, то с кем я сейчас говорю? — спросила она. — Твоё тело было оружием, но теперь оно разбито на куски. Я говорю с душой. Так это душа оружия? Или человека? Её рука соскользнула с его головы, и он сразу же успокоился. Он поднялся вместе с ней. Перестав быть ребёнком, он снова возвышался над ней, и отчаянная жажда той ласковой, материнской заботы сменилась самыми нежными чувствами защитника, когда он смотрел на её изящные руки, свободно лежащие в его ладонях. Они были точно такими, какими он их помнил. Он жаждал держать эти руки больше раз, чем мог сосчитать; он так часто наблюдал за ними издалека, что запомнил их форму наизусть. Длинные, изящные пальцы и короткие, практичные ногти, иногда с блеском бледного лака после получения зарплаты. Он не считал их маленькими, пока не заключил в свои. Но они не были настоящими. Он никогда не держал руки Утахиме, и теперь уже никогда не сможет. — Твоё сожаление связывает тебя. Вот почему ты не можешь двигаться дальше, — сказала она. — Если ты не сможешь это разрешить, ты окажешься на пути к тому, чтобы потерять себя в пустоте… и тогда ты станешь не больше, чем тенью своих худших порывов и самых сильных чувств. Ты уже на полпути к тому, чтобы стать голодным духом, Сатору. — Так и знал, что не стоило выбирать буддизм, — простонал он. — И как я должен что-то разрешить теперь? — Честность, — её прелестные губы медленно сложились в это слово. — Ты должен быть честен с самим собой. — Какую именно честность ты хочешь услышать? — спросил он её. — Что я провалил практически всё, за что бы ни брался? Или что мир стал хуже оттого, что я в нём родился? А может, что я отказался от привязанностей к другим, чтобы искоренить слабость, но всё равно, возможно, обрёк всех, потому что не решился убить своего ребёнка? Утахиме смотрела на него равнодушно и невозмутимо. Казалось, она знала, чего он всё ещё избегает. — Любовь и слабость для тебя одно и то же, не так ли? — сказала она. — Возможно… это объясняет, почему нет никого слабее и прекраснее тебя, — произнёс он. Утахиме улыбнулась, и в изгибе её мягких губ промелькнул намёк на торжество. — Это то, что ты хотела услышать? — неуверенно спросил он. — Мне нужно признать, что я был влюблён в тебя дольше, чем себя помню? Что я был готов на всё, чтобы привлечь твоё внимание, потому что, думаю, разорвал бы себя на куски, если бы ты меня игнорировала? Я думал о тебе каждый день своей жизни. Он поднял её руки и прижался лицом к её прохладным пальцам. — Ты разрушила меня. Всякий раз, когда я приводил в постель другую женщину, я представлял, что это ты, — признался он. — Моя семья выжгла во мне всякое желание жениться и завести детей, но когда я пытался представить, каково это — иметь жену, я всегда представлял тебя. Когда я думал о детях, ты была их матерью. Что теперь с того? Ты хочешь, чтобы я признался в своих сожалениях? Конечно. Хорошо. Я сожалею, что не был тем мужчиной, который мог бы разделить с тобой жизнь. Но теперь я сказал это, и я могу быть свободен. Разве нет? Её улыбка была тёплой, но отстранённой. Её нежная рука коснулась его щеки. — Это не считается, — прошептала она. — Я не настоящая Утахиме. Он знал это. Но сейчас он был к ней ближе, чем когда-либо. — Если бы у тебя был шанс снова увидеть её и рассказать о своих чувствах… ты бы воспользовался им? — Её пальцы погладили его линию подбородка, словно обещая то, что могло бы быть. — Слишком поздно. — Его глаза закрылись, и он пожелал, чтобы это больше не было сном. Больше всего на свете он хотел, чтобы женщина перед ним стала реальностью. Она прервала его: — Нет, нет. Никогда не поздно. Ты можешь найти её, Сатору. Она ждёт. — «Последнее объявление посадки на рейс 2712-19. Пожалуйста, немедленно проследуйте к выходу номер 3. Завершается окончательная проверка, и двери вскоре будут закрыты…» Руки Утахиме сжали его предплечья. — Времени больше нет, — торопливо сказала она. — Решай. Он огляделся, чувствуя себя медлительным и усталым. Теперь не горело ни одного огня, кроме тех, что сияли над тремя выходами. Один — на юг. Другой — на север. Третий… — Решай, — прошептала она, и её голос стал стихать. — Исчезни или вернись к ней. Решай.

***

Утахиме ничего не чувствовала. Возможно, у неё были переломаны все кости, но она не могла быть уверена — настолько онемела от холода. Постепенно она осознала, что её несёт течением в бурлящем потоке ледяной воды, который омывал её и пытался затянуть на дно. Но что-то удерживало её на поверхности. Голова её кружилась, запрокидываясь назад. Сверху она уловила движение. Пытаясь сфокусироваться на фигурах, выстроившихся стеной над ней, она поняла, что, возможно, именно им она обязана тем, что её ещё не затянуло под воду. Но в тот миг её взгляд прояснился, и она узнала небесно-голубые одеяния. — О, только не вы, психопаты, — простонала она. Значит, Фуюки Куробане пришёл не один; он привёл с собой новых приятелей из Культа Шести Путей. — Она очнулась, — раздался чей-то голос, едва слышный за грохотом воды, хлещущей из турбины дамбы где-то выше. — Ненадолго, при такой-то температуре. — И хорошо. Пусть холод заберёт её. — Годжо-сама велел нам убедиться, что она выжила. Вытаскивайте. Ее грудь и плечи резко рвануло, веревки скользнули жутким, неестественным образом. Затем Утахиме почувствовала, как ее потащило по воде — с такой небрежностью, что пенистые потоки не раз смыкались у нее над головой. Наконец, ее выдернули из водосброса и швырнули на шершавый мокрый бетон. Она тяжело дышала. Было так холодно, что болели легкие. Безразличные лица последователей культа смотрели на неё сверху вниз — их поклонение Сатору Годжо никогда не распространялось на его спутников. Они всегда придерживались мнения, что боги не должны трудиться за зарплату в третьестепенных учебных заведениях, а вину за плачевное, по их мнению, состояние их божества они всегда возлагали на коллег, друзей и союзников Годжо. Они уже пытались похитить её в прошлом, будучи уверенными, что единственная возможная причина, по которой Сатору Годжо работает бок о бок с женщинами, — это если они являются частью своего рода гарема, и если культ завладеет его гаремом, то их бог, несомненно, последует за ним. И он последовал, в некотором роде, но лишь для того, чтобы вернуть её обратно в техникум. Возможно, Утахиме проявила бы больше благодарности, если бы он не развлекался последующие недели, называя её прозвищами, обычно предназначенными для императорских наложниц. «Благородная дама второго уровня» определённо успела надоесть. Один из культистов наконец опустился на колени и начал грубо стаскивать с Утахиме промокшее пальто. Она не сопротивлялась. Эти слои, защищавшие её от холода, теперь лишь высасывали остатки тепла из её тела. Освободившись от мокрого пальто, свитера и ботинок, она почувствовала, как на её плечи набросили плотное синее кимоно, толстое и большое, как одеяло. — Спасибо, — выдавила она сквозь стиснутые зубы. — Не стоит нас благодарить, — сказала женщина со стальным взглядом. — Ты живешь лишь по милости нашего Господина. — И где он? — спросила Утахиме, кутаясь в скудное тепло нового покрывала. — Сражается с Самозванцем. Отдаленный гул заставил Утахиме поднять взгляд. Над гигантской стеной дамбы темное небо озарила лазурная дымка. От этого зрелища по ее коже пробежала дрожь страха. — О нет… Если Годжо сражается, то он делает это в одиночку. Сражается против техники, способной превращать горы в каменоломни. Утахиме попыталась встать на ноги. — Постойте… скажите Фуюки, что я готова на сделку! Моя техника в обмен на безопасность Годжо. Я не буду… — Замолчи! — Тот самый мужчина, что отдал ей своё кимоно, сейчас ударил её по щеке, снова бросив на безжалостный бетон. — То, что наш Господин хочет, чтобы ты жила, не значит, что мы должны слушать твоё блеяние. — Скажите вашему чёртову Годжо-саме, что я готова на сделку! — крикнула она, пытаясь вырваться из сковывающей её хватки. — Скажите ему! — Он занят, — равнодушно произнесла женщина. Гнев и паника возвращали чувствительность её конечностям. В кровь ударил адреналин. Если они не слушают… если она не может остановить эту схватку сама… тогда ей нужна помощь. Юта Оккоцу, возможно, и болел ковидом, но в данный момент он был их козырем. Пока она могла до него добраться, у них был шанс, но каждая секунда промедления — это очередная вспышка Синего, от которой содрогалась земля. И у одного из этих придурков наверняка должен быть мобильный телефон! Прижатая к земле, она с трудом могла двигаться. Всё, что у неё оставалось, — это её техника, наступательные возможности которой в зависимости от ситуации могли оказаться практически бесполезными. Ей всегда нужен был звук для усиления. Чем громче и непрерывнее шум, тем сильнее атака. К несчастью для культистов, они прижали её прямо под ревущим, непрекращающимся водопадом. Утахиме опустила голову, мокрые пряди волнами упали ей на лицо, скрывая губы, которые разомкнулись в поисках нужной ноты. Найти её было легко. Ярость воды была какофонией белого шума, полной всех частот, и достаточно громкой, чтобы они не услышали низкий тон, который она начала напевать. — Следует связать ей руки и ноги, — сказала женщина-культистка, доставая моток верёвки, пропитанной проклятиями, из пояса своего кимоно. — И ради всего святого, не оставляйте на её лице ещё синяков. Ей пришлось повысить голос, так как шум турбины, казалось, нарастал. Она посмотрела вверх, пытаясь оценить, изменился ли поток воды. Утахиме держала голову опущенной, повышая тон, скручивая частоты окружающего их звука и черпая энергию из шума. — Вы это слышите? — спросил один из мужчин-культистов. Женщина резко развернулась, её ботинки скрипнули по мокрому бетону. — Идиоты! Её техника основана на звуке — заткните ей рот! Утахиме подняла голову в тот самый момент, когда мужчина над ней потянулся к её лицу, — и закричала. Струя воды над их головами дрогнула и разорвалась ледяным ливнем, что обрушился во всех направлениях. Рука, тянувшаяся к её рту, отлетела, превратившись в кровавые ленты. Культист с криком откатился назад. Воспользовавшись суматохой, Утахиме набросилась на него, обыскивая карманы, отчаянно пытаясь найти предмет, похожий на телефон. Его кровь, брызнувшая на её обледеневшую кожу, казалась обжигающе горячей. Там! Правый карман. Утахиме схватила его, узнав характерную форму камеры iPhone — такой можно разблокировать с помощью лица. Искажённое ужасом и болью лицо подойдёт не хуже. Утахиме сунула экран в лицо культиста, но за те драгоценные секунды, пока камера пыталась распознать владельца, она почувствовала обжигающе-тугую удавку на своей шее. Лишённая воздуха, она пыталась удержаться, но когда вторая верёвка захлестнула её запястье, всё было кончено. Она выпустила телефон и могла лишь смотреть, как он, звякнув о бетон, скользит к краю и исчезает в бурлящих водах водосброса. — Хватит хныкать! — прошипела женщина-культистка на мужчину, чья рука теперь висела кровавыми лоскутами. Она дёрнула за верёвку, снова пригвоздив Утахиме к земле. — Надоело. Давайте просто убьём её. Годжо-сама не сможет винить нас, если мы скажем, что она утонула, прежде чем мы успели до неё добраться. — Ты предлагаешь пойти против воли нашего Господина? — возмутился один из культистов, благоразумно державшийся поодаль. Четвёртый склонился, чтобы помочь раненому товарищу. — Мы найдём ему женщин получше, — сказала женщина, собираясь перевернуть Утахиме на спину носком ботинка. — В коммуне есть и покрасивее. Ему не нужно довольствоваться этой уродкой со шрамами. Если бы Утахиме могла дышать, она бы выругалась. Но вместо этого почувствовала, как её лёгкие начали судорожно хватать воздух, и её охватила паника. Зрение поплыло. — Мы не знаем, зачем ему эта женщина — не перечь ему! — возразил другой культист. — Ты видела, что случилось со старым настоятелем за то, что тот усомнился в нём! Неужели хочешь повторить его участь?! Лёжа на спине, Утахиме смотрела на небо. Оно казалось всё больше и темнее. Точки звёзд меркли. Чувства покидали её руки и ноги. Это был первый раз, когда Годжо действительно нуждался в ней, и она подвела его. Она просто недостаточно сильна, чтобы спасти его. Но по крайней мере она сказала ему правду. По крайней мере он знал, что она любит его. И это было то, о чём ей не пришлось сожалеть. Когда всё начало уплывать, ей показалось, что небо снова светлеет — глубокий индиго, затем синева, накатывающая над головой, словно северное сияние. Она услышала взрыв, приглушённый и далёкий, но вибрации под её спиной были сильными. Близкими. Верёвки внезапно ослабли, и воздух хлынул в её лёгкие. Утахиме с шумом и хрипом вдохнула, затем ещё раз, перекатившись на живот, чтобы переждать судороги своего охваченного паникой тела, пытающегося выдохнуть и вдохнуть одновременно. Она с усилием подняла голову и поняла, что её нападавшие отвлечены, уставившись на высокие склоны долины. Утахиме потребовалось несколько лишних секунд, чтобы осознать, что чёрная тень на заснеженном склоне — это зияющая дыра. Деревья и камни сыпались, словно сорняки и гравий, погребая под собой дорогу у подножия склона. Подобное разрушение могла вызвать только одна техника. — Что… что творит Годжо-сама? — прошептал один из культистов.

__________________________________

Гнев Фуюки был безмолвным. Рукава его чёрного хаори хлестали по воздуху, пока ветер стихал. Его лицо, возможно, и напоминало лицо Сатору Годжо, но на нём застыло несвойственное ему выражение леденящего бешенства. — Этого невозможно, — прошипел он сквозь зубы. Совершенно невозможно. Дико невероятно. Абсолютно немыслимо. Из Годжо вырвался беззвучный смешок. Он нарастал, пока тот опускался на колени, воздевая руки. Какие чудесные руки! Он заберёт обратно все плохие слова и мысли, что у него были об этих руках. И славный Бетховен! Если прислушаться, можно было услышать громоподобные струнные и вступительные такты Пятой симфонии, сопровождающие «музыку» горы, сползающей с другой стороны дамбы. — Успокойся, тебе просто повезло, — выплюнул Фуюки. — И ты всё равно промахнулся. Годжо дико уставился на него. — Это не везение, Фуюки! Это вера! — прокричал он, и его хриплый голос дрогнул на ветру. — Всё всегда сводится к вере! Нельзя «разуслышать» песню — нельзя разучиться своему опыту! Было время, когда я не мог представить, как можно заточить людей в сфере размером с футбольный мяч, но потом меня самого засунули в коробку размером с яблоко, и мне больше не нужно было это воображать — я мог в это поверить! — Единственное, что в тебе впечатляет, это то, что твой рот не затыкается! — взревел Фуюки, в ярости вскинув руки. Шесть трепещущих синих сфер сорвались с его пальцев и устремились к Годжо по спирали. Однако Годжо едва прервал свой смех, стремительно выхватывая копьё изо льда. Вращаясь, он рассекал каждую из сгущённых сфер по мере их приближения — они лопались безвредно, словно пузыри. — Ты изучал технику Осоно Годжо — это один из её приёмов, — прокричал Годжо, широко улыбаясь. — Неплохо, но не слишком полезно против быстрых противников, как видишь… — Да заткнись ты! — завопил Фуюки. Следующая атака вздыбила лёд, не оставив места для манёвра. Глыбы льда, твёрдые, как камень, обрушились на Годжо, выбивая его из равновесия. Мощный удар пришёлся по локтю — копьё вырвалось из его руки — и его нога поскользнулась. Назад, за край льда, в чёрную водяную пустоту под ним. Поглощённый ледяной водой, Годжо быстро пошёл ко дну. Здесь, внизу, звук распространялся иначе. Он слышал гул всё ещё работающих турбин дамбы, глухие удары сталкивающихся льдин — быстрые шаги кого-то наверху, готовящего новую атаку… Сложив ладони чашей у рта, Годжо выдохнул ровно столько, чтобы образовать воздушный карман для речи. Фаза колебания. Сумерки. Око мудрости. Он чувствовал границы Безграничности, словно слепой, ощупывающий в темноте намёк на тепло, которое может указать на свет. Она двигалась и шевелилась по его воле. Она всегда была там, ждала, когда он её найдёт. Но когда он медленно взмахнул руками в воде, чтобы вытянуть энергию наверх, он почувствовал, как вода резко сместилась от схлопывающейся пустоты под ним. Снова полный промах! Давление потащило его ещё глубже. Годжо забился, пытаясь дотянуться до ускользающего света над собой. Безграничность, возможно, и вернулась к нему в пальцы, но он не мог её контролировать — ни направление, ни масштаб. Так он рискует разорвать себя на части, если не будет осторожен. Блеск серебра в воде привлёк его внимание, словно рыба, мелькнувшая в глубине. Он изогнулся, снова поймав свет, высветив зазубренный край. Копьё. Фуюки был так занят тем, что крушил лёд, что оно, должно быть, тоже упало в озеро. Годжо резко развернулся и ринулся за ним. И тогда вода пришла в движение, потянув его с силой отбойного течения. Не в силах ничего сделать, кроме как подчиниться, Годжо почувствовал, как его потащило вверх, словно лист, подхваченный восходящим потоком. Холодный воздух обжёг его голову, и он судорожно вдохнул. Его продолжало тянуть всё выше и выше, а затем он понёсся по воздуху, подброшенный так же легко, как очередная глыба льда. Его спина ударилась о что-то твёрдое и шершавое. Он осознал, что это дерево, лишь когда кубарем полетел вниз, цепляясь за ветки сосновых иголок, и с мокрым шлепком приземлился на твёрдую землю. За ним обрушился снег, сбитый его падением. Фуюки оказался над ним в мгновение ока. Годжо осознал его присутствие за долю секунды до того, как инстинктивно рванулся. Его кулак врезался в неподвижность Бесконечности. Итак, он застрял. — На секунду это было впечатляюще, — холодно сказал Фуюки. — Но твоё владение Безграничностью оставляет желать лучшего. Тебе не хватает контроля, чтобы нанести удар. И не думай, что я не вижу копья в твоей другой руке. Усмехнувшись, Годжо выдернул другую руку из-под упавшего снега. Копьё метнулось в сторону Фуюки — но слишком медленно. Фуюки схватил его за запястье и сжал. Кости хрустнули и сместились, пальцы онемели. Годжо изо всех сил пытался удержаться, но через мгновение копьё упало на землю, а обе его руки оказались в плену Бесконечности Фуюки. Его собственное лицо с улыбкой смотрело на него сверху вниз, прекрасное и дикое. В ночи, освещённой лишь резким лунным светом, голубое пламя Шести Глаз горело ярче полной луны. Оно было так близко, но совершенно недосягаемо. Он улыбнулся в ответ. — Не думаю, что тебе есть чему улыбаться, — сказал Фуюки, щёлкнув Годжо по подбородку, как игривый любовник. — Или ты просто любуешься видом? Кто бы мог подумать, что ты такой нарцисс? — Просто для справки: я бы не отказал тебе, — вздохнул Годжо. Как Утахиме так долго удавалось удерживаться от того, чтобы не наброситься на него? — Думаю, пора заканчивать, — тихо произнёс Фуюки. — Ты сделал всё, что мог. — Я тебе ещё даже Красный не показал, — сказал Годжо, и его глаза вспыхнули дерзким огоньком. Фуюки показательно закатил Шесть Глаз. — Ты просто не знаешь, когда… — Фаза колебания. — Сатору! — Парамита. Руки Фуюки сжали его запястья с такой силой, что суставы готовы были раскрошиться. — Ты меня не обманешь — на таком расстоянии ты взорвёшь сам себя! Значит, промахнуться шансов не было. — Столп света. Его поглотила вспышка красного света. В одно мгновение он ощутил агонию разрыва каждой клетки кожи — давление, разрывающее мышцы и стирающее пальцы в прах. В тот миг Годжо перестал существовать как что-либо, кроме оболочки, разорванной за гранью боли в небытие. Возможно, он бы закричал, если бы у него остались рот или язык, чтобы издать звук. Но в красной дымке висела нить. Это было всё, за что нужно было держаться, пока его тело разрывалось в клочья. Пока он держался, он мог помнить свою форму. Помнить себя. Красный, как его техника. Красный, как кровь. Красный, как лента Утахиме. Красный, как камелия. Проклятая энергия потекла в обратном направлении, стремительно нарастая, замещая утраченную плоть в момент её уничтожения, оборачивая новые слои кожи вокруг мышц после каждого удара разрушения. Когда красный свет рассеялся, Годжо рухнул в кратер собственного творения, дрожа, пока его пальцы заново формировались, чтобы вцепиться в обугленную породу. Большая часть его одежды была сорвана, но он не чувствовал холода, поднимаясь. Неповреждённым уцелело лишь копьё, лежавшее в первозданном виде, почти как насмешка. Годжо медленно наклонился, чтобы поднять его. Фуюки стоял неподалёку, его тело покрывали гноящиеся ожоги на той половине, которой он пытался прикрыться. Возможно, Бесконечность защитила его от худшего, но Бесконечность — лишь нейтральное применение Безграничности; она не могла полностью защититься против самой себя. Цена была высечена в скованных движениях Фуюки. — Ты не смог телепортироваться? — заметил Годжо. — Насколько упала твоя мощность, Фуюки? Не было никого, кто был бы так сыт по горло Сатору Годжо, как Фуюки Куробане в тот момент. На его лице мелькнула вспышка отвратительного гнева, прежде чем он указал рукой. Красная молния рассекла кратер. Годжо двинулся вперёд, рассекая взрывную волну остриём копья и отклоняя её в стороны. «Слабо», — подумал он. И слабеет еще сильнее. Годжо перешёл на бег, отбивая вспышки Синего и Красного, что бросал в него Фуюки, — теперь они были едва ли больше, чем дуновения ветра, по сравнению с его прежними атаками. Фуюки начал отступать. Сначала это был маленький шаг, затем ещё несколько. Он скользнул меж деревьев у подножия горного склона и спрыгнул на толстый лёд внизу. Вероятно, он чувствовал там своё преимущество. Годжо последовал за ним, двигаясь быстро, сосредоточившись лишь на движениях Фуюки — на руках, предвещавших, какую форму Безграничности он сейчас выпустит, и на скольжении его ног по льду, выдававшем угол атаки. Всё ближе и ближе, он петлял, уворачиваясь ото льда и камней, что швырял в него Фуюки. Годжо рассекал нити Синего, пытавшиеся стащить его, и пробивался сквозь удары Красного. Он не мог исцеляться, удерживая копьё, но сейчас, когда всё его внимание было поглощено сокращающейся дистанцией, его это не волновало. Это был танец, шаги которого он знал. Его концентрация перешла за грань мысли в чистый инстинкт, и теперь он был достаточно близко, чтобы увидеть зарю страха в украденных глазах Фуюки. В отчаянии Фуюки взметнул пальцы, и лёд у его ног раскололся и вздыбился стеной. Годжо и глазом не моргнул. Он сменил направление в мгновение ока, перепрыгнув через ледяную преграду, чтобы атаковать сверху. Клинок зацепил ткань. Чёрный хаори оторвался и взметнулся, словно плащ матадора. Секундой позже Годжо ощутил сокрушительный удар кулака в челюсть, отбросивший его назад, прямо в ту самую ледяную стену, через которую он только что перепрыгнул. Он ухмыльнулся, стаскивая чёрную ткань, и позволил ей унестись вихрем вместе с кружащим снегом. Вместо того чтобы воспользоваться замешательством Годжо, Фуюки снова предпочёл отступить, увеличив дистанцию между ними. В своём белом кимоно он был похож на бледную фигуру, почти призрака, словно заяц-беляк, надеющийся слиться с окружающим снегом. Годжо рассеянно слизал кровь с разбитой губы. — Ты так и не разобрался, как работает Пустота Пурпурного? — крикнул он. Напряжённый и безмолвный, Фуюки лишь молча наблюдал за ним. — Хочешь, покажу? — предложил Годжо. — Там немножко другое заклинание… Оно начинается с «Девяти принципов». Он позволил копью с глухим стуком упасть на подёрнутый инеем лёд у своих ног и поднял перед собой руки. — Поляризованный свет. Ворон и пение шомё. Разрыв между внутренним и внешним. — Он сделал паузу. — Тебе стоит вывести свою Бесконечность на максимальную мощность, Фуюки. Проклятие, сорвавшееся с губ Фуюки, почти заглушил ветер. Он развернулся полубоком, приготовившись. Бесконечность пульсировала так сильно, что снег застыл, повиснув в воздухе вокруг него. Он зажмурился, вливая последние остатки сил в новую стену Синего — единственную возможную защиту от… Словно шёпот, Годжо скользнул сквозь неё, и остриё Перевёрнутого Копья Небес вошло между рёбер Фуюки. Застывший снег вокруг них снова начал падать, освобождённый от хватки Безграничности. Рука Фуюки потянулась к Годжо, пытаясь схватить его за горло, но в этих пальцах не было прежней силы. Ни мощи. Годжо выдохнул, напряжение покинуло его мышцы, пока он наблюдал, как противник медленно опускается на колени и замирает, тяжело и прерывисто дыша. — Не то, чтобы я был сейчас способен на Пустоту… — протянул он. — Но спасибо, что поверил мне. Фуюки судорожно глотал воздух, его глаза метались по снегу. Годжо присел на корточки перед ним, ткнув пальцем в его лоб, чтобы заставить встретиться взглядом. — Знаешь, почему ты проиграл? — спросил он. Когда Фуюки не ответил — или не смог, — он улыбнулся. — Потому что ты всю жизнь прятался в тени и не умеешь сражаться с такими, как я. Признаю, Безграничность — идеальная техника для тех, кто не любит драться, и, полагаю, в этом была её привлекательность для тебя. Но вот что важнее — хочешь знать, почему я победил? Угасающий взгляд Фуюки медленно поднялся, чтобы встретиться с его взглядом. — Потому что я никогда не позволял Безграничности сдерживать меня. — Улыбка Годжо внезапно сползла с его лица. — О, это прозвучало круто. Надо будет потом рассказать Утахиме. Голубые глаза Фуюки закрылись от искреннего раздражения. — Ты ещё… не победил… Он слабо потянулся к рукояти ножа, но сильные руки Годжо сомкнулись поверх его хватки, удерживая клинок на месте. — Где Утахиме? — спросил Годжо, и его голос стал смертельно тихим. Дыхание Фуюки вырывалось тяжёлыми хрипами, каждый из которых, казалось, выталкивал пузырящуюся кровь вокруг воткнувшегося лезвия. — Бросил её… в… водосброс… Рука Годжо сжала рукоять ножа, вгоняя его глубже. — Жива… — выдохнул Фуюки. — Она жива… Немного ослабив хватку, Годжо всё же вцепился рукой в волосы Фуюки, резко дёрнув, чтобы не дать его голове снова упасть. — Я помню, знаешь ли, — сказал ему Годжо, игнорируя слабые попытки Фуюки вырваться. — Всю ту странную хрень между смертью и возвращением к жизни. Думаю, там был какой-то аэропорт… но я помню, что ты был там. Ты забрал у меня многое, но во мне всё ещё есть часть, которая чувствует, что, возможно, ты же меня и спас. Сложно тебя ненавидеть. Может, всё дело в твоём симпатичном личике? Белые ресницы Фуюки дрогнули, приоткрывая вечную синеву, которую Годжо так долго преследовал. — Тогда давай заключим сделку. Улыбка Годжо стала шире. — Я в нетерпении. — Отпусти меня… живым. Я верну тебе твои глаза. — Полоска крови выступила из уголка его губ, ярким пятном на смертельно бледном лице. — Ах, — усмехнулся Годжо. — Видишь, я знал, что нужно просто найти то, что ты ценишь больше, чем Шесть Глаз. Я предполагал, что в конечном счёте это окажется твоя жизнь. — Связывающая клятва… — прошипел Фуюки. — Скорее, заключим сделку. Шесть Глаз смотрели на него, полные страха и боли в равной мере. Годжо заглянул в их глубину и протянул руку, проводя большими пальцами по их уголкам, заставляя их трепетно сомкнуться. На мгновение он почти забыл, что это не его глаза на его собственном лице. Они были прекрасны. Фуюки мог бы забрать его руки, язык или ноги, и он не скучал бы по ним так сильно, как скучал по этим глазам, в которых хранилась частица его души. — Нет, — сказал он. Глаза Фуюки распахнулись шире, уставившись на него с недоверчивым, безмолвным бешенством. — Есть вещи, которые я не мог видеть, когда у меня были эти глаза, — сказал Годжо, отстраняясь. — Я не хочу возвращаться к тому, кем был. К человеку, который думал, что он бог, потому что он по сути им и был. То, что у меня есть сейчас? Я ни на что не променяю это. — Ты идиот…! — прошипел Фуюки. — Ага. — Годжо кивнул. — Я знаю. Он усилил хватку на рукояти, торчащей из груди Фуюки. Этого было бы недостаточно, чтобы убить его. Нужно было отсечь голову наверняка и спалить каждую его часть в пепел, чтобы гарантировать, что это больше никогда не повторится. — Последние слова? — спросил он. Фуюки хрипло выдохнул, полный горечи и паники. Пять веков жизни вот-вот должны были оборваться из-за роковой ошибки в расчётах. Он отвел взгляд, устремив его к дамбе. — Я заставлю тебя пожалеть об этом. — Эх, можно было и получше, — Годжо упёрся рукой в его плечо. — Я сделаю это быстро. — Посмотрим. Выдержав мгновенную паузу, Годжо дёрнул нож. Верный своему слову, он действовал быстро, развернув лезвие и проведя острейшей кромкой по шее Фуюки одним чистым движением. Но Фуюки требовалась всего секунда. В промежутке между тем, как клинок покинул его тело и обрёл новое пристанище в его горле, он дёрнул рукой в сторону дамбы. Вспышка Красного. Свет и жар взрыва. Голова упала, с глухим стуком приземлившись на лёд, и последняя маленькая улыбка торжества застыла на её губах. Годжо услышал, как взрыв ударил в стену дамбы, прежде чем окончательно осознал, что произошло. Он увидел, как бетон и металл взлетели в воздух. Глыбы размером с автомобиль, крутясь в небе, обрушились на лёд так близко, что льдина, на которой стоял Годжо, накренилась и едва не перевернулась. Затаив дыхание, он наблюдал, как свет угасает, а обломки с громкими всплесками падают в озеро. Прошли секунды. Дамба устояла, хотя шрам на её поверхности выше ватерлинии был глубоким и чёрным, обнажая внутренности трансформаторов. — Чёртов ублюдок, — прошептал Годжо, вытирая лоб тыльной стороной руки. — Я чуть не обосрался от страха. Он с силой толкнул безголовое тело Фуюки, всё ещё стоявшее на коленях, и оно грузно рухнуло на плоский лёд. В тот миг, когда оно ударилось о лёд, он услышал леденящий душу стон, пронесшийся по озеру. Он эхом прокатился, заставив лёд дрожать под его ногами. Широко раскрыв глаза, Годжо резко развернулся к изогнутой бетонной стене дамбы. Послышался ещё один дрожащий визг чего-то, что скрежетало, смещалось и ломалось в невидимых местах. Затем зазвучала сирена, набирая обороты и срочность, пока не превратилась в пронзительный вой, разносящийся по озеру. Затем включилась другая, дальше, не в унисон, словно перекличка. Тем временем стены дамбы продолжали трескаться и смещаться. В озере Дзёдзан находились десятки миллионов тонн воды. Если дамба рухнет, это будет ни что иное как цунами, которое сметёт все города и деревни отсюда до Саппоро. Годжо на мгновение вспомнил онсэн, всего в паре миль ниже по течению. Он вспомнил об Утахиме. Под жуткие завывания сирены он посмотрел на голову Фуюки и почувствовал, как его сковывает ужас, подобного которому он никогда не знал.