Связывающие клятвы / Binding vows

7 декабря 2018 г. Ему был нужен перерыв. Даже Годжо был близок к психическому истощению после одиннадцати часов изнурительных тренировок, прерывавшихся лишь на перекусы и вызовы по телефону. Он не спал уже пять дней. Обычно это не было проблемой — но сейчас это были больше ста двадцати непрерывных часов одних и тех же мыслей, кружащих в его мозгу. Разговор с самим собой, который ходил по кругу без всякого решения. Он должен быть готов убить Мегуми. Мегуми был практически уже мёртвым, так что это в любом случае было бы милосердием. Хотя никто не знал, в каком состоянии его разум и душа. Что если он кричит о помощи? Но даже если так, ему всё равно придётся убить его. Это было бы самым безопасным, самым логичным решением. Спасти миллионы жизней ценой одной? Это просто была выгодная сделка. Даже если этой ценой был один из его детей. Он должен быть готов убить Мегуми. Он не мог проявить слабость. Не сейчас. Он должен был убить его. Годжо должен был остановиться — прекратить тренироваться, прекратить думать и просто дать себе несколько минут, чтобы очистить голову. Если он не снимет давление, он никому не будет полезен. Именно поэтому он шагнул с вершины Токийской телебашни в семь вечера в свой двадцать девятый день рождения. Не было никакого драматичного падения — такие вещи работали иначе. Вместо этого он безучастно повис в воздухе, подчиняясь слабому, как паутинка, притяжению гравитации, которое, как и большинство неудобных ему вещей, Годжо мог игнорировать. Темнота укрыла его на фоне чёрного неба. Если бы кто-то и посмотрел вверх, то не заметил бы его. Хотя на улицах внизу, возможно, и была спокойная зимняя ночь, на высоте ветер по-прежнему оставался сильным; он рвал его пальто и шарф, пока он глубоко вдыхал и закрывал глаза. Все Глаза. Только тогда он погрузился в объятия истинной тьмы. Он позволил воздушным потокам тянуть его и делать с ним всё, что им угодно, словно с куском дерева, попавшим в прилив. Когда его телефон завибрировал от нового сообщения, у него возник соблазн проигнорировать его, хотя бы ещё на несколько минут. Но эта точная схема вибраций была той, что он установил для Утахиме — три коротких импульса, которые он чувствовал очень редко. Годжо откинулся в воздухе, пока телефон не выскользнул из кармана и не упал в его ожидающую руку. «Зайди, когда освободишься. Музыкальный класс. — Утахиме.» Он тихо фыркнул, всё ещё находя забавным, что Утахиме — тот тип людей, кто подписывает свои СМС. Но она поймала его в удачный момент. Годжо развернулся в воздухе и скользнул взглядом по освещённому городу внизу, устремившись на запад, к горам, где огни становились редкими. Но даже на таком огромном расстоянии он всё ещё видел фонари, очерчивающие дорожки вокруг токийского кампуса, и рябь «невидимых» барьеров, возведённых для защиты обитателей школы. Сунув телефон обратно в карман, он ударил правым кулаком по левой ладони и применил свою технику, чтобы преодолеть расстояние в мгновение ока. Его туфли коснулись влажной каменной плиты с лёгким шорохом у главного учебного корпуса, и он на мгновение осмотрелся — прежде чем заметил Утахиме в глубине мастерских слева. Засунув руки в карманы, он прошёл оставшийся путь. Люди обычно не ценят, когда он появляется прямо перед ними, и хотя иногда было забавно заставлять Утахиме подпрыгивать, на этот раз он решил постучать в дверь музыкального класса, прежде чем войти. — Хотела меня видеть? Музыкальный класс в Восточном крыле мастерских был заброшенным, пыльным местом. Ноты дремали на полках, вперемешку со старыми инструментами в чехлах — некоторым из них было несколько веков, и они стоили целое состояние, если бы кто-то удосужился натянуть на них новые струны и настроить. Именно в центре этого тихого гнезда Годжо нашёл Утахиме Иори, сидящую со скрещенными ногами на бесформенной зелёной подушке, с потертой бивой на коленях, пока она возилась в ноутбуке у своего колена. — Да, — сказала она, не глядя на него и не подавая вида, что он вошёл — или что с момента её сообщения прошло всего около двадцати секунд. Её пальцы лениво скользили по струнам бивы, не играя на них, но её прикосновение всё равно вызвало у инструмента музыкальный вздох. — Где этот ископаемый? — Годжо огляделся, словно мог найти Гакуганджи притаившимся под одним из многочисленных чехлов, разбросанных по комнате. — Его нет, — ответила Утахиме, наконец взглянув на него, пока он обходил её, проводя пальцем по поверхности старого пианино. — Почему-то в последнее время он не любит находиться с тобой в одной комнате. Ну и ладно. — Лишь бы он смог выполнить свою роль, когда придёт время. — Он сможет. Что касается музыкального сопровождения, лучше него не найти. — Утахиме взяла свой плоский плектр и дёрнула одну из струн своей бивы. — Сегодня тебе придётся довольствоваться только мной. Здесь был повод для подначки, но в последнее время Годжо был не в настроении шутить. Он, казалось, не мог стряхнуть с себя гнетущее беспокойство, скопившееся с момента побега из Тюремного царства. Тело Гето: осквернено; тело и душа Мегуми: взяты в заложники; Кугисаки: мёртва; Нанами: мёртв; Яга-сэнсэй: мёртв; бесчинствующие проклятия: уже не тайна; и вина за всё это — возложена на его же голову, даже в основных новостных СМИ. Он мог с головой уйти в тренировки и думать только о логистике предстоящего боя, но не мог избежать тяжести того, что начинало ощущаться подозрительно похоже на… отчаяние. Особенно когда он останавливался и задавался вопросом, доживёт ли он вообще до нового года. Даже если он всё ещё мог улыбнуться возможностям, скрытым в замечании о том, чтобы кто-то «довольствовался» Утахиме Иори, он не находил в себе достаточно лёгкости, чтобы сделать что-либо, кроме как сесть на скрипящий табурет пианино и сказать: — Всё в порядке. Честно говоря, он был рад найти её одну. Покой музыкального класса был приятным перерывом после шума спортивного зала, где интенсивно тренировались студенты, или холодного одиночества заброшенного карьера, где он безопасно проводил свои собственные тренировки. Утахиме взглянула на него, и любопытная маленькая морщинка нахмурила её брови. Неужели она почувствовала, что что-то не так? — Что ты хотела мне показать? — спросил он её, прежде чем она успела его спросить. Её морщинка разгладилась. Утахиме всегда предпочитала говорить о деле. — Я добилась некоторого прогресса в своих исследованиях. К сожалению, найти какие-либо ритуальные заклинания, посвящённые Митидзанэ Сугавара — легче сказать, чем сделать. Я связалась с синтоистским святилищем Китано Тэммангу, но даже они утратили большую часть старых заклинаний. — Очень жаль, — без особого энтузиазма произнёс он. Он откинул крышку пианино, чтобы увидеть клавиши. Нескольких из них не хватало, но запах старой слоновой кости и лака вызвал забытые ощущения, связанные с воспоминанием о старой комнате с пианино в поместье Годжо. Тогда его «отец» заставлял его снова и снова играть сольфеджио только левой рукой, пока его «сестра» переворачивала ноты. Каждый раз, когда он ошибался, ему приходилось слушать, как плеть ложится на спину сестры, и слышать её всхлипы. Они не пытались сделать из него концертного пианиста; всё это было лишь для улучшения его ловкости и координации при использовании магии. — Но всё не так безнадёжно, — сказала Утахиме, не замечая направления его мыслей. — Они прислали множество стихов, которые имеют подходящий ритм для распеваемого заклинания. На самом деле, некоторые из них, возможно, и использовались именно для этого. — Так… у нас всё готово? — спросил он. — Всё многообещающе, — ответила она с лёгкой улыбкой. — Я работала с Гакуганджи, чтобы наложить наиболее полное стихотворение на музыку. Так что, если ты не против его испытать, мы сможем проверить, сработает ли оно. — Сейчас? — Если у тебя есть время. Годжо немного выпрямился. — Что от меня требуется? — Ничего. Тебе нужно только слушать и сосредоточиться. — Это больше, чем ничего… — Да, я в курсе. Постарайся не отвлекаться, а я постараюсь тебя не утомить. Он был готов сделать всё возможное, но ритуальные заклинания, распеваемые в святилищах, иногда было трудновато высидеть. Утахиме пристально наблюдала за ним, пока брала плектр и извлекала ровный аккорд. Затем её глаза закрылись, и её голос зазвучал — естественно и мелодично — исполняя строфу, которую она репетировала. Струны бивы служили для пунктуации и акцентов, а не для ведения какой-либо мелодии; песня полностью заключалась в её голосе. Пока она пела, он наблюдал, как её техника работает в столбе её горла — третьей точке в этом элегантном треугольнике между мозгом, нутром и голосом. Он видел, как её проклятая энергия сочится в его сторону, словно ища его напрямую. Когда она коснулась его собственной энергии, он ощутил всплеск силы, подобный маслу, растекающемуся навстречу огню.

Когда восточный ветер подует,

Пускай разнесёт твой аромат,

О, цветы сливы,

Пусть и хозяина вашего нет,

Не забывайте о Весне.

Последние звуки бивы затихли, но сила заклинания задержалась в воздухе, всё ещё действуя, всё ещё усиливаясь. Должно быть, именно это и заинтересовало его. Пусть техника Утахиме и была плохо приспособлена для боёв, она оставалась одной из самых редких и сложных техник, которые он когда-либо видел. И Утахиме овладела ею так, как некоторые маги, возможно, никогда по-настоящему не понимали свои собственные способности. Он должен был сосредоточиться на этом, на объективной оценке всплеска своей собственной силы в ответ на её, но вместо этого его мысли задержались на словах стихотворения. На том, как её губы формировали слова. Как легко она находила ноты, чтобы создавать такие красивые, лаконичные звуки, от которых его сердце сжималось от печали, что на мгновение грозила захлестнуть его. — Годжо? — М-м? — Он моргнул, её голос выдернул его из глубины. Она нахмурилась, явно полагая, что его внимание рассеялось. — Что думаешь? — Немного депрессивно, тебе не кажется? — Это, наверное, одно из наименее меланхоличных стихотворений, что я получила, — с сожалением сказала она. — Сугавара был весьма одинокой, измученной душой. Но я не спрашиваю, понравилась ли тебе песня; я спрашиваю, насколько хорошо, по-твоему, она на тебя действует. Он посмотрел на свои руки, прислушиваясь к внутренним ощущениям, чтобы попытаться измерить разницу. — Неплохо, — сказал он. — Но я надеялся, что будет больше. — Так и будет, если я исполню его с ритуальным танцем кагура и судзу, и у тебя будет настоящий мастер игры на биве. И если ты сам обяжешься облачиться в церемониальные одежды. Мы, вероятно, сможем удвоить твою выходную мощность, если ты тоже будешь использовать заклинания. Он улыбнулся. — Тогда мы точно не проиграем. Суровый взгляд Утахиме пронзил ту браваду, что срабатывала на подростках. Улыбка застыла на его губах, и он отвёл глаза, будто опасаясь, что её пристальный взгляд увидит в нём всё, что он пытался скрыть. — Я ценю это, — сказал он, вкладывая в голос лёгкость, которую не чувствовал. — Ты много работала, это видно. — Ты тоже, — тихо ответила она. — Ну, рано или поздно это должно было случиться. В почтенном возрасте двадцати девяти лет, возможно, пора уже и палец о палец ударить. — Двадцать… — начала она, затем её поза сменилась на удивлённую. — Боже мой, сегодня же твой день рождения, верно? — Наконец-то кто-то вспомнил! Я весь день намекал. Было вполне логично, что звенящий смех Утахиме могло вызвать лишь одно — когда с ним плохо обращались. — Надо было просто сказать! — упрекнула она. — Зачем мне это нужно? Все должны постоянно думать обо мне, как о само собой разумеющемся. Каждое утро они должны просыпаться и спрашивать себя: «Не день ли рождения сегодня у Сатору Годжо, и какой подарок мне следует…» — Ну, я не приготовила тебе подарок, — перебила она, её пальцы в смущении перебирали струны бивы. Дзинь-дзинь. Он смягчился, пожав плечами. — Кажется, ты сочинила миленькую песенку о моём несчастном предке, — сказал он. — Это довольно неплохой подарок. — Это не подарок; это просто… — Она замолчала, заглушая гудящие струны, мягко положив на них руку. — Это всё, что я могу сделать, чтобы помочь. Тебе нужно победить, Годжо. — Я сделаю это, — солгал он. — Тебе нужно, — повторила она, и её твёрдый взгляд поймал его. — Я знаю, — сказал он, отводя взгляд и отряхивая её напористость. Он знал, что на этом бою висит множество жизней. Мегуми, возможно, уже потерян, каким бы ни был исход, но у него было слишком много других жизней, о которых нужно думать. Если он потерпит неудачу и слияние Тенгена с каждой душой в Японии будет запущено, он будет одним из счастливчиков. Остальных же, включая Утахиме, ждёт участь, непостижимая в своём адском ужасе. Должно быть, именно поэтому её взгляд был столь суровым. — Мне было бы гораздо легче победить, если бы ты не доводила меня до слёз своей грустной песней ещё до того, как я нанесу первый удар, — сказал он ей, потирая затылок. Утахиме замерла, размышляя над этим. — Возможно, ты прав. Может, мне стоит выбрать другую песню… — Шучу, ты не можешь заставить меня плакать… — Нет, кажется, я знаю одну, которая тебе понравится, — сказала она, её рука начала щёлкать уголком плектра по двум струнам, создавая переменный ритм. — Ты, наверняка, тоже подумаешь, что это написано специально для тебя. Он с лёгким удивлением приподнял бровь, наблюдая, как она откашлялась и переставила пальцы на ладах инструмента. — Я зову тебя, когда ты мне нужен, мое сердце пылает. И ты приходишь ко мне, волнующий и дикий. Когда ты приходишь, то даёшь мне всё, чего я хотела… Это определённо была не традиционная песня, с более приятной, ритмичной мелодией. Ему казалось, что он её узнаёт, но название ускользало, пока она не откинула голову и не начала со всей серьёзностью петь припев. — Ты просто самый лучший, лучше всех остальных… Годжо чуть не свалился с табурета от смеха. — Лучше, чем все, кого я когда-либо встречала! — Давай громче! Утахиме прервала припев виртуозным пассажем плектра, струны завыли, словно распевая старую самурайскую балладу. В её предельно серьёзном выражении лица, когда она продолжала петь, было что-то особенное. Будь на её месте кто-либо другой — песня не прозвучала бы и вполовину так проникновенно, как в исполнении сдержанной Утахиме Иори — ведь ей пришлось опуститься до того, чтобы его развлекать. Впервые за несколько дней он действительно забыл о том, что ждёт его впереди, и это ощущение ужаса исчезло из его сердца, и он действительно смеялся так сильно, что соскользнул с табурета и лёг на пол, схватившись за живот. — Ты в порядке? — спросила она, с лёгким румянцем на щеках, продолжая перебирать струны. — Я лучший, — прошептал он, вытирая настоящие или воображаемые слёзы веселья с глаз. — Я знала, что ты так подумаешь, — горячо сказала она, останавливаясь, чтобы подкрутить колок. Годжо перевернулся на спину. — Продолжай, я хочу услышать это снова. — Думаю, с тебя достаточно, — колко сказала она. — От этой песни ты плачешь даже сильнее, чем от стихотворения. — Я не плачу… — Я вижу, как блестят твои глаза! — Нет! — Теперь он весь наполнился негодованием, прикрыв лицо руками. Но в тот же миг почувствовал, как Утахиме шлёпнула его по незащищённому животу плоской стороной плектра, отчего он, как и следовало ожидать, подпрыгнул и инстинктивно прикрыл его. Она смотрела на него сверху вниз, столь же суровая, как всегда, но в её манере была искра игривости, к которой он не привык. Он ожидал, что это её жалость. Как типично что Утахиме Иори расслабилась и была с ним добра только потому, что знала, что он скоро умрёт. — Нам нужно выбрать песню, — строго напомнила она. — Что не так с той? — спросил он. — Будь серьёзен, Годжо, ты же знаешь, что та не сработает. Стихотворение о цветах сливы подходит хорошо, но есть ещё несколько, которые мы должны попробовать, пока у меня есть твоё внимание, — сказала она, коротко постукивая по ноутбуку, чтобы пролистать свои записи. — У тебя всегда есть моё внимание, — сказал он, глядя в потолок. Утахиме ничего не ответила на это. Через некоторое время она выпрямилась и снова прижала биву к груди. — Эта основана на стихотворении самого Сугавара, но Гакуганджи играет её лучше, так что потерпи… Годжо подложил руку под голову и слушал, лёжа там. Руки Утахиме не обладали уверенностью мастера в этой песне, но её голос взлетал и опускался с напевом, подражая полёту птицы, которую описывало стихотворение. Птицы, что не могла вернуться в свой сад. Годжо вынес вердикт: Нет, спасибо. Следующее стихотворение представляло собой список красивых, тактильных образов весны, которые писатель в последнем куплете порицал как безразличные к его одиночеству и гневу. Утахиме остановилась, ожидая его мнения. Годжо лишь скривил рот в ответ. Спустя некоторое время он перестал высказывать свои мысли и реакции и просто слушал — не слова или их смысл, а просто голос Утахиме. Утахиме, поющую только для него. Она часто закрывала глаза, сосредотачиваясь на музыке, позволяя ему наблюдать за ней без преград. То, что музыка значила для неё очень многое, проявлялось в том, как она двигалась. Словно ноты, что она играла и которые пела, исходили из глубины души внутри неё. Если она сбивалась или её палец попадал не на тот лад, она поправлялась и продолжала. Потому что это было не представление. Это была работа в процессе, и она вовлекала его в этот творческий поток. И он видел, сколько труда она уже вложила в эту задачу. Одно только исследование само по себе чего-то стоило, но он был почти уверен, что она сама сочинила те странные мелодии, которые теперь напевала для него. Она всегда была предана делу. Ещё со времён учёбы она привыкла отдаваться любому делу без остатка. На все 200%. Но неужели она бы стала так трудиться, стремиться к такому совершенству, если бы это не было для неё важно? Если бы он был ей безразличен? Со вздохом она остановила одну песню на середине куплета. — Дальше я с этой не продвинулась. В ней есть небольшой потенциал, но что ты думаешь? — спросила она его. Их взгляды встретились, и Годжо подумал, почему, при его силе, позволяющей видеть всё, он не может увидеть ответ на свой вопрос в её взгляде. В конце концов, он пожал плечами. — Не знаю, — сказал он. — Очень помогло, — заметила она, выглядя слегка раздражённой. Он был так сосредоточен на Утахиме, что почти не заметил, как Касуми Мива уверенно пробиралась через здание, направляясь к ним торопливым шагом. Почти. Она была уже почти у двери, так что Годжо начал подниматься. Было бы неподобающим, если бы ученица вошла и застала его распластанным на полу, в то время как Утахиме пела ему серенады, словно гейша, развлекающая клиента. — С тем про цветы сливы всё отлично. Ты права. Это лучший вариант, — сказал он, проводя рукой по волосам. Она кивнула. — Тогда я сосредоточусь на нём, — в её голосе вновь появилась теплота. В дверь постучали. — Годжо-сэнсэй? — позвала Мива. — Вас тут мужчина ждёт. Назвался Дайсукэ Ватанабэ. — Сейчас выйду, — крикнул Годжо в ответ. Утахиме с любопытством нахмурилась. — Кто это? — спросила она. — Кто знает? Но стоит кому-то назвать моё имя, и я уже бегу. — Какой же ты дрессированный. — Это моя специальная подготовка, Утахиме, — улыбнулся он, поднимаясь на ноги. — Пока что я освоил «сиди», «стой», «апорт» и «иди сразись с мерзким магом эпохи Хэйан». Она не улыбнулась в ответ. Возможно, эта шутка была слишком близка к истине, ибо порой он и впрямь чувствовал себя псом без собственной воли. В этом и заключалась проблема быть сильнейшим. Это не была граница абсолютной свободы… это был самый тяжёлый ошейник и цепь на его шее, навсегда связывающие его в глазах других как инструмент. Нечто, что можно спустить с поводка, когда потребуется. Тот, кого нужно спасти из ада, лишь потому, что он нужен им, чтобы убить кого-то. — Увидимся на генеральной репетиции, Утахиме, — сказал он, сделав жест пальцем-пистолетом и подмигнув, ибо знал, что это досадит ей достаточно, чтобы она перестала так печально на него смотреть. Сработало. Она закатила глаза и отвернулась, отказавшись даже попрощаться. Мива нервно кивнула в приветствии, когда он вышел. Пока они шли по пустому учебному корпусу, она, казалось, заметила, что его настроение с каждым шагом становилось всё мрачнее. — Этот господин Ватанабэ, — начала она, пытаясь завести лёгкую беседу. — Сказал, что он адвокат. Он что-то вроде адвоката для магов, как господин Хигурума? — Самый обычный адвокат, — ответил Годжо. — Нужно кое с чем разобраться.

***

2020 г. Нарастающий вой сирены ревел снова и снова. Это подтверждало то, чего опасалась Утахиме, когда услышала оглушительный удар с другой стороны дамбы и почувствовала, как ударная волна прокатилась по бетону под её щекой, словно раненное, дрожащее животное. Турбины с лязгом остановились, и вода, что так мощно низвергалась в водосброс, теперь ослабла до тонкой струйки. Зловещие, угрожающие звуки отдавались в её костях. Дамба вот-вот должна была рухнуть. Культисты вокруг неё пытались помочь мужчине, чью руку она изрезала в клочья, но теперь замерли в панике. Чёрный ветер шептал вокруг — предупреждение, застывшее в воздухе. — Что это за сигнал? Что он значит? — спросил один. Они все отступили на шаг, когда громкий, скрежещущий хруст донёсся от огромной наклонной стены бетона над ними. — Он значит, что мы должны убираться отсюда, — резко сказала женщина. — Шевелитесь. Вперёд! Утахиме билась на мокрой платформе над водосбросом. Её руки и ноги были связаны верёвкой с проклятием, и она не могла освободиться. — Развяжите меня! — потребовала она. Культисты не обращали на неё внимания. Они уже бежали, исчезая в темноте за тенью дамбы, словно крысы. Оставшись одна, Утахиме уставилась на силуэт скрипящей конструкции на фоне ночного неба, пытаясь угадать, сколько у неё осталось. Минуты? Секунды? Часы? Сирены мешали думать, но, возможно, они были её единственной надеждой. Этот нарастающий шум, настойчивый и громкий. Возможно, она могла усилить его и использовать, чтобы разорвать свои путы… и, возможно, собственные руки и ноги вместе с ними. Стоило ли попытаться? Был ли у неё выбор? И как только она приняла решение, сирены замолкли, и всё, что Утахиме могла услышать в внезапной тишине, — это поддающийся бетон. Она смотрела, как трещина начала извиваться вниз по стене прямо над ней. Одна большая рана, к которой быстро присоединились ещё несколько. Тогда она поняла, что у неё нет ни часов, ни минут. У неё были секунды. — О, боги… — прошептала Утахиме, закрывая глаза. Она чувствовала себя на удивление спокойно. По крайней мере, это будет быстро. Её тело могут и не найти, но это будет по-милосердному быстро. Но как же люди, живущие в долинах ниже? Те, кто сейчас спит в своих кроватях, не осознавая, что смерть придёт к ним через мгновения? Сотни? Тысячи людей? Если это озеро хлынет до Саппоро, она будет лишь первой из десятков тысяч погибших. И если Годжо уже мёртв, какая ей, в сущности, разница? Она почувствовала укол сожаления, что разобьёт сердца своей матери и отца. Они никогда не узнают и не поймут, что случилось. Эти мысли пронеслись в её сознании — неоформленные и мимолётные. Не было времени размышлять. Не было даже времени для страха. Мы все умираем в одиночестве. Мы все умираем с сожалениями. Это то, чему когда-то учил их Яга. Она знала, что Годжо передал эти наставления своим ученикам, но Утахиме никогда с этим по-настоящему не соглашалась. В свои последние мгновения она думала, что, возможно, наконец окажется права, когда в памяти возникло лицо Годжо. Его тёплые глаза, пляшущие от веселья и радости при виде её, его улыбка, когда он держал её за руку, и его густые ресницы, когда он спал рядом с ней. Она не чувствовала себя одинокой, и он знал, что она любит его, так о чём же ей теперь жалеть? Утахиме сжала кулаки и начала отсчитывать последние мгновения. Она слышала, как стена дамбы начинает раскалываться. Слышала рёв воды. И шёпот того, кто присел рядом с ней. Сильные руки подняли её, и её глаза распахнулись, когда верёвка с проклятием, связывающая её руки, ослабла. — Ты! — выдохнула она, узнавая белое кимоно, даже если оно было куда более растрёпанным, чем в последний раз, когда она его видела. На мгновение Утахиме забыла о своей неминуемой, надвигающейся смерти, когда схватила его за порванный, влажный рукав. Она не заметила, что Бесконечность совсем не удерживала её. — Где Годжо?! Она подумала, что Годжо, должно быть, оказал сопротивление. Из носа Фуюки струилась кровь, размазанная по его рту и подбородку. Кровь даже сочилась и текла, словно слёзы, из его украденных глаз, которые он держал крепко зажмуренными, словно от боли. Но было что-то — какая-то манера держать голову, или то, как двигались его руки — какой-то бессознательный триггер, заставивший Утахиме замолчать. Она отпустила его рукав, пока её мысли пытались догнать то, что её сердце распознало инстинктивно. — Годжо…? Он встал, повернувшись, чтобы встать между ней и дамбой. — Утахиме, возьми меня за руку, — сказал он, и в его голосе было достаточно приказа, чтобы она поняла: это не был последний жест обречённых влюблённых. Без вопросов она вложила свою освобождённую руку в его, пытаясь игнорировать движение огромной стены над ними. Его пальцы сжали её. — Не отпускай. Утахиме не видела, что он сделал другой рукой, но она поняла, когда почувствовала знакомый толчок расширяющейся вокруг них территории. У неё заложило уши, словно она была в поезде, внезапно въезжающем в туннель, когда мир вокруг исчез в потоке белой пустоты. Она слышала, как Годжо описывал свою расширенную территорию в прошлом — своими обычными туманными и уклончивыми выражениями, — но её воображение не могло сравниться с реальностью. Бездна вокруг них казалась бесконечной. Вечной. И здесь таилась непостижимая опасность, от которой у неё зашевелились волосы. Её чувства прекрасно понимали, что в этом месте из ничего и всего одновременно она будет подавлена и умрёт в тот же миг, если отпустит руку Годжо. Но это было невозможно. Он не должен был быть способен на это. Расширение территории было высшим выражением собственной техники… техники, с которой Годжо больше не был связан. — Годжо… как ты…? Она замолчала, потому что, взглянув на него снова, поняла, что пустота продолжает расширяться, поглощая титаническую стену дамбы. Она уже раскололась. Она видела глыбы, что начали отваливаться — пенистая коричневая вода, только начинающая просачиваться сквозь щели. Но всё это застыло, как фильм на паузе, капли сверкали и не двигались, пойманные Бесконечностью, что пронизывала пространство в пределах территории Годжо. Но просто сдерживать потоки было недостаточно. Она почувствовала дрожь напряжения в его руке. — Утахиме, можешь спеть для меня? — Ему не нужно было говорить громко, в этом месте, где упавшая булавка прозвучала бы оглушительно. Утахиме сразу поняла. Если ему нужно больше силы, то он может взять её. У неё не было времени задаваться вопросами о том, что происходит, ни о том, как он это делает. Она могла только закрыть глаза, обхватить его руку своими и обратиться к первой пришедшей на ум песне — той, что она пела перед его последней битвой с Сукуной. Едва слова сорвались с её губ, их будто выхватили из воздуха — так же, как территория высасывала её проклятую энергию. Его пустота была ненасытной. Она поглощала то, что она предлагала, и всё ещё жаждала большего, но это срабатывало, и она чувствовала, как силы возобновляются в теле Годжо, даже когда её собственные начали иссякать. Он вбирал в территорию не только саму дамбу, но и озеро, и окружающие горные пики. Крутые склоны заснеженных лесов врывались в пустоту, словно мираж — безмолвные и застывшие. Утахиме продолжала петь и почувствовала, как что-то сместилось в заряжённом воздухе вокруг, словно проклятая энергия приглушалась. Становилась менее едкой. Менее враждебной. Частичка её самой вихрилась в этих водоворотах. Последним усилием территория достигла своего предела. Всё замерло в неподвижности, когда у Утахиме закончились слова. Было ощущение, что она оказалась на краю света. На краю всего сущего. Единственным, что напоминало ей о её реальности, была тёплая рука Годжо. Затем горы начали двигаться. Сначала медленно, с глухим, оглушительным грохотом. Формации, стоявшие тысячелетиями, начали разрываться с лёгкостью сахарной ваты. Словно дирижёр, Годжо поднимал и опускал руку, и первый оползень, поднявшийся в воздух, обрушился на рушащуюся дамбу. Скалы, деревья, снег и земля — всё смешалось, и ничему не было пощады. Вторая вершина обрушилась и устремилась вперёд. Волна за волной Годжо преобразовывал ландшафт, снося горы, чтобы сдержать дамбу. Утахиме вздрагивала от каждого мощного удара. Все её инстинкты кричали, чтобы она бежала от этого безумного разрушения, но её доверие к руке, державшей её, было сильнее даже инстинкта самосохранения. Это был другой вид инстинкта. Пока Годжо был с ней, она должна была верить, что переживёт это. Когда наконец воцарилась тишина, Утахиме снова осмелилась поднять голову. Белая пустота распадалась, впуская ночь вновь и освобождая всё внутри из замороженных объятий Бесконечности. Последний грохот оседавшей земли — пугающе огромной массы — прокатился по долине, и затем всё стихло. То, что осталось от дамбы, теперь было погребено под тысячами тонн камней — безобразное и голое, но прочное. Лишь тонкие струйки воды сочились сквозь трещины. От водосброса, где Утахиме сидела на корточках, не осталось ничего. Теперь они парили, медленно опускаясь сквозь воздух, к крыше контрольной станции ниже, которая чудом уцелела. Всё чудом уцелело. Оказавшись на крыше, Утахиме наконец отпустила руку Годжо и тут же шлёпнулась на бедро. Её ноги всё ещё были связаны. Она пребывала в слишком большом шоке, чтобы делать что-либо, кроме как лежать в оцепенении. Годжо опустился на колени у её ног, его пальцы развязывали узлы верёвки с проклятием. Утахиме наблюдала за ним, затаив дыхание. Его веки были опущены, он — сосредоточен на своей задаче. — Годжо…? — прошептала она, уже зная, что что-то не так. Он не поднял взгляд. Она отчётливо видела его бледное лицо в лунном свете и пятна алой крови вокруг его рта. — Годжо! — она резко поднялась, схватив его за подбородок и заставив поднять голову. Его глаза широко распахнулись, встретившись с её взглядом. Хрустально-голубые глубины сияли в ответ. Ярче луны. Поразительные и не совсем человеческие. Затем он снова опустил веки. — Мне пришлось, — сказал он безжизненным, лишённым эмоций голосом. Она безмолвно кивнула, но её сердце сжималось. Болело. Она не знала, как ему это удалось, знала лишь, что если бы не он, она была бы сейчас мертва. Когда она заговорила, её собственный голос прозвучал странно и отстранённо. — Как ты заставил его пойти на сделку? Годжо ничего не ответил. Он дёрнул за верёвки, пока те не лопнули, и в тишине Утахиме ощутила беспокойство. Вину. Она сжала её сердце, как кулак. — Что ты сделал? Смутно она заметила, как рука Годжо скользнула по рифлёной поверхности крыши вокруг неё. — У тебя гипотермический шок, Утахиме. Тебе нужно вернуться в Киото, — сказал он. — Я в порядке, — ответила она. Честно говоря, она уже почти не чувствовала холода. — Годжо… как ты вернул себе глаза? Я думала… — Я отправляю тебя в Киото… там ты будешь в безопасности. Отправляет, но не сопровождает. — А как же ты?.. — Увидимся, когда увидимся. — Годжо! — вскричала она. — Это то, чего ты хотел с самого начала?! Пожалуйста…

________________________________

— Просто впусти меня, Юта. — Маки, нет! Ты заболеешь! Дверная ручка угрожающе задребезжала. Юта уже задвинул засов, но задался вопросом, не придётся ли ему подпирать дверь стулом, если так продолжится. — Ты ведёшь себя нелепо, — донёсся раздражённый голос Маки сквозь тонкую деревянную панель. — Мы были вместе каждую минуту с тех пор, как ты приехал — если у тебя вирус, значит, он должен быть и у меня. Какой вообще смысл держаться порознь сейчас… — Есть правила… — Ты начал переживать о правилах? — Я, вероятно, не был заразен, пока у меня не проявились симптомы, так что пока мы держимся порознь, ты, скорее всего, не заболеешь. — Юта, мне всё равно! — Но мне нет! — взмолился он, прижимая ладони к двери. — Если ты заболеешь и что-то случится… я себе этого никогда не прощу. — Ты такой драматичный, — вздохнула она, и он услышал глухой стук и шорох, похожий на то, будто Маки сползла по двери на пол. Он последовал за звуком её голоса, тоже сев, прислонившись головой к дюйму дерева, разделявшего их. — Я принесла тебе книгу, чтобы тебе не было скучно. Он услышал, как отклеивается скотч с нижнего края двери, и уголок чего-то показался в поле зрения. Щели под этими старыми, плохо подогнанными дверями общежития были достаточно широки, чтобы протащить книги толщиной с «Войну и мир». — Это сборник коротких рассказов, — сказала Маки. — Мои любимые — второй и последний. Может, завтра расскажешь, какой твой? — Ты задаёшь мне чтение на дом? — Неужели ей нужно напоминать, что он болен? И всё же его сердце согрелось от того, что она подумала о нём до таких масштабов, и он потянулся вниз, чтобы вытащить книгу из щели. Пальцы Маки легли поверх его, и их руки замерли. — Тебе нужно пойти вымыть руку, Маки. — Вымою. Позже. Их пальцы переплелись — запретно и утешительно. Это ещё было допустимо, если она действительно помоет руки потом. — Твоя рука какая-то потная, — заметила Маки. — Я… у меня жар, — сказал он. — И поэтому твоя… Внезапный грохот сотряс здание. Юта взметнулся на ноги, отступая в поисках своей катаны. — Что это было? — выкрикнул он. Звук был похож на то, как если бы в общежитие врезалась машина или крышу пробил метеорит. По ту сторону двери Маки поднялась медленнее. Она поняла, что шум донёсся со стороны общей комнаты для студентов. — Юта, оставайся там… не выходи пока. Маки стремительно рванула по коридору, следуя за звуком к большой общей зоне в самом дальнем конце здания. Если это было предвестником атаки мастера проклятий-подражателя, которого они называли Фуюки Куробане, то Маки хотела встретить его первой. Но когда она ворвалась в дверь общей комнаты, её взору предстало странное зрелище. Мива уже была там — рассыпанные бобы эдамамэ свидетельствовали о прерванном полуночном перекусе — она присела, чтобы помочь подняться с пола женщине. Под женщиной лежали остатки одного из зелёных кресел, вместе с осколками гофрированного металла — такого, что обычно используется для крыш утилитарных зданий. — Утахиме-сэнсэй! — Мива наклонилась, чтобы поддержать женщину под локоть и помочь ей подняться с пола. — Что случилось? Что вы здесь делаете? — Утахиме? — Маки пробилась через завалы, чтобы присесть рядом с мокрой, промокшей женщиной. Она положила руку на спину Утахиме и почувствовала холод, исходящий сквозь тонкие слои её рубашки. — Касуми, позови Сёко. Быстро. Мива кивнула и выскочила из комнаты. Пока девушка бежала по коридору, другие двери общежития открывались, и студенты, выбираясь из своих кроватей, пытались понять, что происходит. Маки стянула с себя куртку и накинула её на плечи учительницы. — Я в порядке, — сказала Утахиме совсем неубедительно. Она двигалась медленно, бледная и в шоке. — Вы должны были быть в Хоккайдо… что случилось? — спросила Маки. — Где Сатору? — Фуюки Куробане нашёл нас там… он напал на нас, — тихо сказала Утахиме, принимая поддерживающую руку Маки, чтобы помочь себе встать на колени. В комнату вбежал Мегуми, за ним быстро последовал Юджи. — Что происходит? — крикнул Юджи, широко раскрыв глаза и спотыкаясь о разбитые половицы. — Как… где Годжо-сэнсэй? — спросил Мегуми. Из дальнего конца коридора донёсся звук отрываемой ленты, когда ещё одна дверь распахнулась, и Юта выскочил наружу. — Что там с Годжо-сэнсэем? — крикнул он. — Возвращайся в свою комнату, Юта! — крикнула в ответ Маки. Она уже поняла по застывшему выражению лица Утахиме, что случилось нечто ужасное. Им нужно было собраться с духом. Стиснув зубы, она крепко сжала ледяные руки Утахиме. — Утахиме, что случилось с Сатору? Где Фуюки? Утахиме испустила вздох, пронизывающий до костей. — Годжо, должно быть, как-то победил его. Он вернул свои глаза. Шесть Глаз. Они снова у Годжо. В гробовой тишине пошевелился только Юджи. — Погодите… это же хорошо, — медленно проговорил он, оглядываясь, словно перепроверяя свою оценку. — Это хорошо, да? — Это потрясающе… это… значит, теперь всё в порядке. — Лицо Мегуми пылало таким облегчением, что ему пришлось присесть. Маки расплылась в улыбке. — Это прекрасные новости, Утахиме! — Да, — сказала она, и поддельная улыбка скривила её губы, в то время как внезапные слёзы заструились по её бледным щекам. — Да… Годжо снова стал тем, кем был. Что может быть лучше?

________________________________

На окраине душных субтропических лесов островов Окинавы Шинпачи сидел, сгорбившись под тяжестью вышитого кимоно, наброшенного на его плечи. Подносы и блюда, грудами уставленные сладостями и закусками, окружали его; каждый раз, когда он отказывался от одного, ему просто приносили другое. — Ты должен есть, юный господин, — упрекнула его женщина-культистка, которую он должен был называть своей новой матерью. — Если ты не будешь есть, ты ослабеешь… и тогда Лорд Годжо будет нами недоволен. — Я не голоден, — сказал Шинпачи. Его желудок в этот момент громко возразил, урча в знак протеста, напоминая, что он не ел уже больше дня. Шинпачи вздрогнул, но проигнорировал голод. Еда выглядела вкусной и красивой, но он не мог избавиться от чувства, что, если он сдастся и что-нибудь съест, станет таким же, как эти странные люди, живущие в этом прибрежном поселении, носящие голубое и возносящие хвалы его проклятому дяде каждый раз, когда открывали рты. — Если не будешь есть, то должен хотя бы поспать. Его новая мать и её служанки улыбались ему нежно и мягко, словно обычные женщины. Но за пределами этой комнаты он видел мужчин с их проклятыми орудиями и татуировками в форме глаз. Это место было странным. — Я не устал, — сказал Шинпачи. — Твоё непослушание не подобает человеку твоей крови, — сказала Мать, и её тон поднял волосы на затылке. — Нам снова нужно тебя наказать? — Если хотите, — робко сказал он. Глаза матери сузились, её теплота угасла. — Дамы. Отведём его в Яму. Ямой была хижина на краю поселения. Внутри не было пола, только вырытая глубокая яма, тёмная и воняющая отвратительными вещами, о которых он не хотел думать. Его уже бросали туда дважды. Что касается наказаний, то это было вполне терпимо, так что Шинпачи позволил вывести себя из дома. Снаружи его ноги увязли в прохладном желтом песке, и он услышал шум океана в темноте слева от себя. Маленькие красные крабы шныряли у них на пути, пока они шли торжественной процессией. Грохот, подобный звуковому удару, разорвал воздух так близко, что многие из женщин вокруг него пригнулись и растянулись на песке. Шинпачи обернулся и увидел причину шума — Самозванец вернулся, пошатываясь на песке у берега. Он выглядел потрёпанным после схватки с Сатору Годжо. Когда культисты вокруг узнали своего вернувшегося господина, они упали на землю в почтительных поклонах, прижав лбы к песку. Блаженные приветствия: «Мой господин!» и «Вы почтили нас!» — эхом разносились вокруг, пока Самозванец приближался. Шинпачи оставался стоять, стиснув зубы. Если этот человек вернулся, значит, ему, вероятно, удалось убить его дядю. Может, это и к лучшему, а может, его собственная полезность в качестве заложника подходит к концу. Он был рад видеть Самозванца в таком потрёпанном виде. Его одежда частично истлела, а его божественные голубые глаза выглядели остекленевшими и тусклыми. В его движениях была неуверенность, которую вряд ли можно было объяснить лишь попыткой идти по зыбучему песку. — Ты… — Человек, называющий себя Сатору Годжо, поднял руку и указал на Шинпачи. — Собирай свои вещички, Шинпачи… мы… сваливаем отсюда. Шинпачи вздрогнул. — Дядя…? — Почему тебя… так много, Шин? — Годжо тяжело моргнул. Затем ещё раз. И на третьем моргании он пошатнулся и рухнул набок, врезавшись в песок с такой тяжестью, что среди культистов поднялся тревожный крик.