Связывающие клятвы / Binding vows

Январь 2020 г. Впервые с момента своей смерти Годжо проснулся спокойно. Переход ото сна к бодрствованию не сопровождался никакой вспышки паники; сознание вернулось так же мягко, как легчайшее прикосновение к его лбу. Он не чувствовал, как его тело готовится к бою. Где он находится — не имело значения. Уже нет. На самом инстинктивном уровне он понимал, что в безопасности, независимо от того, окружен ли он проклятиями или фанатичными сектантами. Он медленно открыл глаза, позволив миру просочиться внутрь. Над ним был простой потолок из деревянных балок, досок и сланцевой черепицы, кишащий едва заметными движениями пауков и клещей. За ним простиралось молочно-белое, безоблачное небо — вуаль над звездами, что все еще сияли множеством оттенков фрагментированного света, невидимые никому, кроме него. Годжо сел, сбрасывая мокрую салфетку, которую ему положили на глаза. Вокруг него верующие зашевелились и попадали ниц, касаясь лбами пола. — Годжо-сама, — прошептали они в пол, не смея оскорбить его своими взглядами. — Не тревожьтесь, — говорили они, словно его нрав требовал умиротворения. Он проигнорировал их, поднявшись на ноги и направившись к открытому дверному проему, пройдя сквозь сетчатую занавеску. На другой стороне пляж тянулся до самой кромки накатывающих волн. Был отлив. Песок блестел, плоский и серый в утреннем тумане, но за океаном уже начало подниматься солнце. Цвета всего спектра — и даже больше — растекались по горизонту. Жемчужное сияние солнечной короны сверкало и менялось, никогда не повторяясь от одного мгновения к другому. Годжо смотрел, затаив дыхание, вцепившись в дверной косяк. — Дядя, ты словно никогда раньше не видел рассвета. Сидя на ящике неподалеку, уткнувшись ногами в кочки песчаной травы, за ним наблюдал Шинпачи. Годжо позволил своему вниманию переместиться на мальчика, не поворачиваясь к нему. Ему не нужно было это. Он мог разглядеть каждую деталь в ребенке — пустоту в его желудке, пятна экземы на коленях и запястьях, и дремлющую технику Безграничности, занимающую место в его мозгу, которую тому никогда не использовать. Мелкие мышцы на его лице удерживали выражение жестким, но его сердце трепетало, как маленькая птичка в западне. Между ящиком и стеной хижины притаился незамеченный краб. Подумав, что его игнорируют, Шинпачи сглотнул и отвел взгляд. — Как долго я был без сознания? — спросил его Годжо. Его племянник резко повернулся к нему снова. Ящик качнулся. Краб бесшумно юркнул в щель под хижиной, чтобы его не раздавили. — Ты прибыл сюда позавчера ночью, — сказал Шинпачи. — Они пытались тебя очистить, но твое силовое поле не подпускало их к тебе… Годжо не нужно было оборачиваться, чтобы знать, что культисты все еще сидят на корточках, прижавшись лбами к полу, в ожидании, когда им будет дарована его команда. — Мы можем уйти? — прошептал Шинпачи, голос его звучал так, как бывает только у детей перед переходным возрастом, которым все надоело. — Ты сказал, что мы можем уйти. Годжо закрыл глаза, но все еще видел накатывающие волны и кружащих чаек. Он все еще чувствовал проклятую энергию, что пульсирует во всех вещах, включая существ, кишащих в глубинах. Маленькие самоцветы тропических рыбок, что мелькают среди кораллов, и неторопливую черепаху, проплывающую мимо них. Даже его обоняние вернулось. Глубоко вдохнув, он втянул в себя запах соленой воды, дымок от костра и едва уловимые следы солярки, разносимые ветром от траулеров в море. Подавшись вперед, Шинпачи уставился на него. — Это ведь ты… да?.. Дядя Сатору? — Да, это я, — сказал он, и воздух застрял у него в груди. — Я снова стал собой. Затем он прикрыл лицо руками, опустился на колени и заплакал. Пока его плечи содрогались, Шинпачи сидел застывшим. Позади них поднялись причитания обеспокоенных культистов, всегда готовых отразить эмоции своего бога — они бились о пол, рыдали и умоляли положить конец страданиям, что заставляли их Владыку отчаиваться. Но никто не сделал шаг вперед, чтобы предложить утешение. Никто не мог.

_________________________________

Утахиме могла бы в то утро наблюдать рассвет. Она остановилась посреди утренней пробежки, чтобы передохнуть на той же скамейке, куда впервые привела Годжо в новогодний день. В такое облачное утро рассвет был всего лишь холодным светом на востоке, медленно разгоравшимся. И все же Утахиме не обращала на него внимания. Ее глаза были прикованы к новому телефону — уже третьему за столько же недель. Сёко предупреждала ее не проверять новости слишком часто, но Утахиме едва ли могла избегать заголовков. «Катастрофический прорыв дамбы в Хоккайдо». «Двое пропавших после обрушения гидроэлектростанции». Она знала, что не стоит, но каждый раз нажимала на ссылки. По мнению экспертов, причиной катастрофы стал чей-то злой умысел, однако разрушение дамбы обернулось чудом: оно же вызвало обвал породы, который и сформировал новую преграду на месте озера. Но в долине ниже все же случилось наводнение. Двое инженеров с разрушенной электростанции все еще числились пропавшими без вести. Утахиме закусила губу, размышляя, были ли они убиты при первоначальном ударе по дамбе или мгновенно сражены территорией Годжо. Последнее, возможно, было бы милосерднее. Она надеялась, что где бы Годжо ни был, он не станет брать на себя слишком много вины. Даже журналисты завершали каждую статью напоминанием о том, как много людей жило на пути разрушения дамбы — большинство из которых едва избежали верной смерти. Но прошло уже три дня, и заголовки о дамбе быстро исчезали с первых полос, уступая место историям о массовых карантинах в Китае. А о Годжо все еще не было ни слуху ни духу. Возможно, именно поэтому она продолжала штудировать эти статьи. Она искала хоть какой-то ключ или намек на то, что произошло после того, как он отослал ее, — или какое-либо свидетельство того, что случилось до этого. Был ли Фуюки Куробане вообще жив или мертв? Если у Годжо были его глаза, наверняка, они заключили сделку? Но они, должно быть, сражались… Годжо был таким израненным и уставшим, когда она видела его. Если только она не ошиблась, и человеком, спасшим ее, в итоге оказался Фуюки Куробане? Чем больше Утахиме думала об этом, тем меньше была уверена. Тогда ей определенно казалось, что она узнала Годжо… но разве на нем не было то же кимоно, что она видела на Фуюки ранее тем вечером? Могла ли она доверять собственной памяти? Но Утахиме не могла сидеть сложа руки и тревожиться. У нее была школа, которой нужно управлять, и уроки, которые нужно преподавать. Она могла сойти с ума от собственных страхов, поэтому с головой окунулась в рутину. Вернулась к пробежкам. Вернулась к ранним приходам в школу. — Доброе утро, Иори-сэнсэй, — поприветствовал один из Окон, когда она прибыла в главный учебный корпус. — Опять так рано? — Доброе, — лишь пробормотала в ответ Утахиме. Обычно она была одной из первых, кто приходил на работу, но тревога последних нескольких дней заставила ее искать утешение в своем кабинете все раньше и раньше. Здание было мертвенно тихим, но на ее столе ждали кипы бумажной работы, которые должны были отвлечь от тягостных мыслей. Перед ней лежал целый модуль по связывающим клятвам, который нужно было подготовить для первокурсников. Уроки о клятвах между людьми были готовы, а вот о клятвах с самим собой оказались сложнее, потому что и тема была более запутанной. Вряд ли существовало много магов, которые полностью понимали бы природу таких клятв. Любой мог создать такую клятву, однако постичь негласные законы и тайные механизмы, определяющие, какая из них сработает, а какая — нет, не удавалось веками даже учителям, превосходящим Утахиме. Клятва об увеличении эффективности техники соразмерно тому, насколько точно будет исполнен традиционный синтоистский ритуал, была доступна только Утахиме. Та же самая клятва никогда бы не сработала для такого сомнительного буддиста, как Годжо, для которого традиции не значили ничего, а синтоизм — и подавно. Утахиме потерла виски, уставившись на план урока, и не заметила, как ее мысли снова ушли не туда. Постепенно она осознала, что где-то звонит телефон. Утахиме была в этом уверена. Он трезвонил, подобно колокольчику, и эхо разносилось по залам пустого учебного корпуса. Она не слышала этот звук много лет — она даже не была уверена, что в кампусе вообще остался стационарный телефон. Было еще слишком рано для того, чтобы кто-то, кроме случайного уборщика, мог находиться здесь, поэтому Утахиме оставила свой стол и пошла на звук, пробираясь по коридорам, пока не вышла к маленькой нише. Она знала это место только как уголок, где хранили швабры и пылесосы, но сейчас именно оттуда доносился настойчивый звонок. Пробормотав что-то себе под нос, Утахиме оттащила громоздкий полотер, споткнувшись о множество шлангов и кабелей, и обнаружила, что звонок доносится из деревянного ящика в глубине ниши. Должно быть, это был один из немногих уцелевших телефонов на всем кампусе, не менявшийся с момента установки в 1940-х. Стационарные телефоны уже никто не использовал! Утахиме сняла трубку, и звонок мгновенно прекратился. Она поднесла ее к уху. — Алло? Техническая школа Ки- — Утахиме. Лишь одно слово и один-единственный голос могли вышибить из нее воздух подобным образом. Утахиме прислонилась к стене, волна облегчения была настолько сильной, что у нее потемнело в глазах. — Вот ты где, — прошептала она. — Прошло уже три дня, я волновалась… — Я в порядке. Но так ли это? Она не была привычна к такому ровному, односложному тону от человека чья манера общения по телефону всегда была чрезмерно игривой. — Где ты? — спросила она. — Таксофон в порту Камэтоку, — сказал он. — Это в Кагосиме. Какого чёрта он делал в Кагосиме? Это, должно быть, больше чем в шестистах милях отсюда, через целый океан. Утахиме разрывалась от миллиона вопросов, но его тон по-прежнему беспокоил её. — Почему ты там? Разве ты не можешь переместиться? — Иногда бывает и так. Она так и не поняла условий его способности к телепортации, а Годжо никогда не объяснял. Она подозревала, что тут замешаны связывающие клятвы. — Звучишь... уставшим, — заметила она. — Ты высыпаешься? Резкий звук, похожий на короткий смешок или вздох — она не могла определить, что именно. — Мне больше не нужен сон. — Ясно... Он вел этот разговор с такой неохотой. Облегчение от звука его голоса постепенно улетучивалось. — Я хотел... Я позвонил, чтобы узнать, в порядке ли ты, — сказал он. — Ты была сильно обморожена, когда я тебя нашёл. — Я в порядке. Она взглянула на свои руки. Несколько пальцев пока были перебинтованы — их всё ещё лечили от обморожения. Но Сёко сказала, что через несколько недель она полностью восстановится, так что не стоит беспокоить этим Годжо. — Хорошо. — Да. Утахиме снова замолчала, не зная, что сказать. — Прости. Она нахмурилась. — За что? — Она гадала, не извиняется ли он за то, что так тягостно поддерживает разговор. — Я знаю, это не то, чего ты хотела... Утахиме вздохнула, прислонившись головой к стене. Она понимала, что он имел в виду, и не могла лгать. Она меньше всего хотела, чтобы Годжо снова взвалил на себя всё бремя ответственности и опасности, которые сопутствуют званию Сильнейшего. — Нет, — тихо сказала она. — Но у тебя не было выбора. Верно? — Пожалуйста, поверь мне. Она уловила лёгкую дрожь отчаяния в его голосе, которая заставила её выпрямиться. — Я верю, — сказала она. — Конечно, верю. Долгое молчание заполнило трубку, прерываемое лишь отдаленными звуками, похожими на шум работающего дока. Что-то было не так. — Годжо, — тихо позвала она. — Когда ты вернешься домой? Она думала, что знала, что это слово значило для него. Дом. Дом — это Киото. Дом — это она. Дом — это вернуться к тому, что у них было: держаться за руки в темноте и говорить о вещах, которые они хотели сделать в будущем. Их общем будущем. — Не сейчас, — медленно сказал он. — Мне нужно многое сделать. Фуюки сломал многое от моего имени… Я должен это исправить. — Хорошо. Но после этого? Ты приедешь в Киото? Еще одно долгое молчание повисло между ними, и с каждой секундой по её спине пробегал новый холодок тревоги. — Мне… нужно время, чтобы подумать. Ее сердце екнуло, а в животе все сжалось. Нечто, похожее на панику, охватило ее, и перебинтованные пальцы крепче сжали трубку. — Подумать о чем, Годжо? — напряженно спросила она. — Обо всем. Она застыла неподвижно. — О нас, ты имеешь в виду. — …да. Нет. Нет, нет, нет. Она уставилась на дисковый номеронабиратель телефона, не видя его, пока ее худший страх расползался внутри. Она знала, что значит «время подумать». Не она ли сама говорила нечто подобное Тенши, когда пыталась мягко выйти из отношений, которые катились к браку? Совсем немного времени. Просто немного пространства. Немного сейчас. Больше позже. Пока от отношений не останется ровно ничего, от чего можно было бы уйти. — Хорошо, — сказала она, и ее голос остался легким. Пальцы могли дрожать, но контроль над голосом никогда ее не подводил. — И как долго тебе нужно думать обо «всем»? — Утахиме… — Я серьезно. Ты вернул глаза, и теперь вдруг не уверен? У тебя было пятнадцать лет, Годжо. Сколько времени тебе нужно, чтобы решить… — Она резко оборвала себя. — Знаешь что? Думаю, мне тоже нужно время подумать. Сатору Годжо и весь его багаж «сильнейшего мага» — сегодня он с тобой, а завтра его нет. Это тяжело. Не каждый готов с этим мириться, и возможно, это не то, чего я хотела? В трубке повисла тишина. Неужели ему нечего на это сказать? Он ожидал, что она будет умолять и упрашивать его о любви и внимании? Будь в ней чуть меньше гордости, возможно, так бы и было. — Бери сколько угодно времени, — сказала она, словно разговаривая со студентом, попросившим отсрочку. — Но если тебе нужна была безоговорочная, фанатичная преданность, тебе следовало выбрать девушку из твоего культа. Не думай, что я буду ждать, пока ты примешь решение. — Хорошо, — услышала она его отдаленный голос. — Хорошо. Затем связь прервалась, и в её ушах раздался гул пустоты. Утахиме мгновение слушала его в ошеломлении, пока не включился записанный женский голос: «Пожалуйста, положите трубку и попробуйте снова. Пожалуйста, положите трубку…» Она опустила латунную трубку обратно на рычаг. Ей удалось сделать это без той ярости, что угрожала вырваться наружу. Она выбралась из ниши, с гудящей головой и ноющим сердцем. Что она сказала? Зачем он это сделал? Неужели все те обещания и нежные слова ничего не значили в тот момент, когда он вернул свою силу? Он снова стал богом, а у богов нет времени на простых смертных. Возможно, она была утешением, когда он чувствовал себя уязвимым и одиноким, но теперь… Но теперь… Ее нога поскользнулась на пластиковом шланге полотера позади, и с рычанием она принялась заталкивать эту штуковину обратно в ее укромный уголок. Появившийся мгновением позже сотрудник Окон замер в шоке, увидев де-факто директрису Технической киотской школы, пинающую и ругающую пневматический очиститель. — Иори-сэнсэй, — окликнул он. — Не хочу вмешиваться… но Ацуя Кусакабе сегодня утром сообщил, что заболел. Некому вести его занятия. Утахиме оставила свою битву, уставившись остекленевшим взглядом на Окно. Неужели ей нельзя было дать и минуты, чтобы переварить этот ужасный телефонный разговор?! — Да, — начала она медленно, но постепенно переключаясь. — Хорошо. Он сказал, чем именно заболел? — Судя по всему, тем же, что и Юта Оккоцу… Верно. Тот самый смертельный вирус, который только что объявили чрезвычайной ситуацией мирового масштаба. Вирус, приведший к полному карантину целого китайского города. Тот, что теперь был и в ее школе. — Тогда напомни ему о необходимости самоизолироваться. Нам нужно посмотреть его расписание и выяснить, можно ли объединить какие-то группы или передать занятия другим Окнам… — Она провела рукой по волосам и почувствовала, как бант ослаб. С гримасой она сорвала его, выдернув несколько волос. Красная полоска ткани безжизненно повисла у нее в руке. — Иори-сэнсэй? — сотрудник Окон выглядел обеспокоенным. — Пойдемте, — сказала Утахиме, засовывая ленту в складки своего косодэ.

***

24 декабря 2018 г. Утахиме провела рукой по подолу мягкого хаори цвета сливы, аккуратно поправляя его. Шнур-химо, скрепляющий полы, был завязан совершенно неправильно. «Годжо явно не так часто носит формальную одежду, чтобы знать, как завязывать простой узел», — подумала она, вздыхая, пока развязывала пурпурный шнур. Хотя, судя по его легкой улыбке, когда она старательно завязывала узел у него на груди, он намеренно мог сделать это неправильно. Последний шанс подразнить ее. — Все должно быть как надо, — напомнила она ему. — Ты не получишь полного эффекта от моей техники, если хоть что-то будет не на своем месте. Удовлетворенная тем, что шнур лежит идеально симметрично, она сделала полшага назад, чтобы оценить результат. Годжо потянулся к шнуру, возможно, не задумываясь, но Утахиме шлепнула его по руке, прежде чем он успел коснуться его. Не раскаиваясь, он развел руки и повел плечами. — Как я выгляжу? — спросил он ее. Она сохранила нейтральное выражение лица. — Сойдет. Было непросто подобрать одежду, которая удовлетворяла бы требованиям ритуала и при этом давала Годжо свободу движений, необходимую для боя без ограничений. Ансамбль мог бы быть более эффективным, если бы он выбрал более традиционную нижнюю рубашку, но Годжо настоял на черной компрессионной футболке. — Это моя счастливая футболка, — сказал он. Кроме того, где-то нужно было провести грань между практичным и ритуальным. Утахиме снова потянулась поправить подол хаори, заметив, что он снова сместился на полдюйма. Она нервничала. Прошлой ночью она почти не спала, в голове прокручивая миллионы сценариев того, как Годжо может проиграть этот бой и что случится потом. Годжо тоже не спал прошлой ночью. Она взглянула на стоящую позади него кровать в отеле, все такую же безупречную и заправленную, как и тогда, когда их группа прибыла в заброшенный комплекс вчера. Если только Годжо не встал на рассвете, чтобы застелить постель по стандартам горничной, он не пользовался этой кроватью. К счастью, она знала, что бессонная ночь не является проблемой для того, кто владеет обратной проклятой техникой на таком продвинутом уровне. И все же на его лице она видела усталость иного рода. Она никогда не знала его таким тихим и сдержанным, и хотя он все еще улыбался, эта улыбка была мягче, чем та, к которой она привыкла. В кресле у туалетного столика Гакуганджи перехватил свою трость. — Сегодня прогнозируют снег, — объявил он. — Тебе следует надеть шарф. — Да, мамочка, — протянул Годжо. — Только Утахиме сказала «нет». — Я сказала «нет» твоему потертому шарфу от Прада, — напомнила она. — Вот. Это подойдет. — Гакуганджи пришел подготовленным. Он залез в коробку, где хранилась остальная часть одежды Годжо, и достал полосу черного льна. Она ошибочно приняла ее за подкладку коробки, но теперь увидела, что это тэнугуи. Гакуганджи встал, чтобы передать мягкую ткань Годжо, но не успел он приблизиться к нему и на фут, как его рука замерла, а ткань повисла в воздухе, жесткая, как перекрахмаленный хлопок. Вот что случалось, когда кто-то пытался проникнуть сквозь Бесконечность Годжо. Странно. Утахиме моргнула, пока Годжо беззаботно взял шарф у Гакуганджи и отступил, освобождая старика. Никто не прокомментировал это. На самом деле, она была уверена, что Годжо поддерживал свою Бесконечность постоянно с момента выхода из Тюремного царства, даже в те моменты, когда находился среди тех, кому доверял полностью. Но до этого момента она не замечала, что, помогая ему одеваться, не чувствовала сопротивления Бесконечности всё утро. Чтобы проверить, она потянулась, чтобы помочь Годжо повязать тэнугуи на плечах, и почувствовала лишь мягкий лён и тепло его тела, исходящее сквозь слой хаори. Она понимала, что Годжо не особо доверяет Гакуганджи, но была уверена, что он не отключает свою Бесконечность ради неё… Должно быть, он сознательно пропускал её. Или, согласно правилам его техники, она не регистрировалась в его подсознании как какая-либо угроза. Возможно, она слишком много думала. Отступив ещё раз, она наблюдала, как Годжо разглядывает себя в зеркале. На его лицо вернулось то тяжёлое выражение. — По крайней мере, я уйду стильно, — сказал он. Что-то резко сжалось в груди Утахиме. — О чём ты говоришь? Ты победишь, Годжо. Не для того я взяла на себя все эти хлопоты, чтобы ты проиграл. Пустая улыбка приподняла уголки его губ. — Да, прости. Возможно, именно в этот момент она окончательно убедилась: он знает, что умрёт. Она осознала, что все эти приготовления были нужны не для гарантии победы, а чтобы отсрочить неизбежное и выиграть лишнюю минуту или две, чтобы облегчить задачу тем, кто придёт после. Ей так сильно хотелось поднять руки и прикоснуться к его лицу, словно она могла бы смахнуть поражение, которое видела в его глазах. Кто еще сделал бы это для него, кроме нее? Утахиме не сомневалась: будь у него возлюбленная, она была бы здесь вместо нее, предлагая утешение и поддержку нежными словами и ласковыми прикосновениями. Но Утахиме осталась прикована к месту, не в силах двинуться или заговорить, несмотря на всю бурю чувств внутри, которые она не могла выразить. Взгляд Годжо встретился с ее взглядом в зеркале. Она подумала, что он, возможно, скажет что-нибудь — что угодно — чтобы разорвать ужасную тишину, опустившуюся на них. Присутствие Гакуганджи стерлось из ее сознания, и на мгновение им показалось, будто они одни, не осознавая ничего, кроме друг друга. — Пора, — сказал Гакуганджи, подхватывая завернутую в ткань биву, прислоненную к его креслу. — Это не та встреча, на которую мы можем позволить себе опоздать. Годжо первым прервал зрительный контакт, вытягивая шею с наклоном головы. — Тогда пошли. Они должны были встретиться с Иджичи внизу, в гараже отеля. Это была недолгая прогулка, но, возможно, самая трудная в жизни Утахиме. И было вполне естественно, что студенты собрались, чтобы выразить свою поддержку, хотя они казались неуверенными. Чувствовали ли они то, что чувствовала Утахиме? Что перед ними — ходячий мертвец? Хорошо, что был Юджи Итадори. Он мог разрядить обстановку так же легко, как пробить стену, но по крайней мере он вернул на лицо Годжо искреннюю улыбку. Утахиме даже было все равно, что Годжо тут же сбросил хаори и шарф, которые она так тщательно на него надевала, чтобы подразнить учеников и заставить их выложиться по полной. Однако от ее внимания не ускользнуло то, что среди смеха и игровой череды пинков и ударов он не позволил ни одному из своих драгоценных студентов проникнуть сквозь его Бесконечность.

***

Февраль 2020 г. Не каждый день Утахиме приводила друга на семейный ужин. Такой случай требовал чего-то особенного, и в тот вечер маленький дом в Кётамбе наполнился влажным ароматом бульона из комбу. Шабу-шабу было коронным блюдом миссис Иори, и по приходе Утахиме обнаружила стол, что буквально прогибался под тяжестью всех этих маленьких тарелочек и тонких ломтиков сырого мяса. Это был пир, достойный первого знакомства семьи с самой значимой персоной в жизни Утахиме. — Погоди, — воскликнула Чихо, подбрасывая на колене своего двухлетнего сына. — Когда ты сказала, что приводишь кого-то, я не думала, что ты имеешь в виду её. — Всем привет! — Сёко помахала семье. Ей было все равно, что семья, кажется, немного поникла при виде нее. Для них она была пройденным этапом — они встречались с ней так много раз, что Сёко даже присутствовала на свадьбе Кенджи и Чихо. — Чихо убедила нас, что ты приведёшь своего нового мужчину, — сказал отец Утахиме, заметно расслабившись, когда увидел Сёко. Он подозвал молодую женщину сесть рядом с ним. Как опытный пивовар, он ценил тех, кто разбирался в выпивке. Утахиме обменялась с Сёко многозначительным взглядом, на что та лишь загадочно улыбнулась. — Предлагаю избегать темы «нового мужчины» Утахиме на сегодняшний вечер, — сказала Сёко. Утахиме едва не застонала от отчаяния. Ничто так не привлекало любопытства и беспокойства, как подобное заявление. Она заняла своё место за столом рядом с Кенджи, терпеливо вынося бросаемые на неё испытующие взгляды и давая свои привычные ответы на обычные вопросы. Как работа? О, всё как всегда. Как студенты? Удалось восстановить нескольких отчисленных, и это радует. Как там её начальство, на которое она всегда жаловалась? К сожалению, их пока никто не перебил, спасибо что спросили. Как бы сильно её семья ни любила её, все знали, что её жизнь довольно скучна, так что вскоре они перешли к допросу Сёко в поисках каких-нибудь занятных историй. В конце концов, она была врачом. Не встречала ли ещё Сёко случаи коронавируса? Она всё ещё живёт в Токио? У неё уже есть парень? — Осторожнее, Сёко, а то останешься хронически одинокой, как наша Утахиме, — вздохнула миссис Иори. Возможно, Утахиме почувствовала, будто у нее вот-вот случится аневризма, но внешне она оставалась безмятежной, опуская кусочек говядины в кипящий бульон из комбу и бережно доводя его до готовности. Сёко похлопала ее по коленке под столом. — Что скажешь, Утахиме? Может, съедемся и станем старыми девами? — озорно спросила она. Утахиме бросила на нее невозмутимый взгляд. — Я видела, в каких условиях ты живёшь. Нет, спасибо. Её брат, Кенджи, был занят тем, что пытался накормить своего капризного сына овощами с маленькой тарелки. Поскольку большая часть из них оказывалась на полу, он сдался и вместо этого набросился на сестру. — Так что с ним случилось? — прямо спросил он. — С этим «новым мужчиной»? Или это тот же, что и «старый»? Чихо фыркнула и с укором посмотрела на мужа за его бестактность, однако остальные члены семьи горели любопытством и не собирались менять тему. Все они смотрели на Утахиме с разной степенью заинтересованности. Утахиме посмотрела на Сёко в поисках помощи, но та подперла голову рукой и выглядела столь же любопытной, как и все остальные. Какой вообще был смысл брать её с собой, если она не собиралась выполнять свою работу – отбиваться от нежелательных вопросов семьи о том, что стало самой болезненной темой в жизни Утахиме. — Не понимаю, о чём ты, — легко сказала она, избегая всех глаз, что следили за её повторяющимися движениями, пока она опускала в бульон уже хорошо приготовившийся и почти испорченный кусок мяса. — Это тот, по кому ты сохла все эти годы? Или кто-то другой? — спросил Кенджи. — Тот коллега, по кому ты тайно вздыхала, пока тянула за собой беднягу Тенши? Глаза Сёко расширились от восторга. Утахиме раздражённо цокнула языком. — Тебе не нравится вино, Чихо? Ты не притронулась к нему весь вечер, а на тебя это не похоже. Как попытка уйти от темы, это почти сработало. Чихо отказывалась от вина только в одном случае — когда была беременна. И, судя по внезапной окаменелости, в которую впали Чихо и Кенджи, Утахиме только что бросила на стол семейный эквивалент гранаты. К несчастью для Утахиме, её родители прознали об этом секрете недели две назад и теперь соблюдали ритуал «вежливого игнорирования», дожидаясь официального объявления. Поэтому мать Утахиме лишь строго посмотрела на неё. — Я думала, тот коллега погиб, — сказала она, уводя разговор от Чихо и возвращая его к Утахиме, ловко вернув чеку гранаты на место. — Этот новый мужчина тоже коллега или…? — Никакого нового мужчины нет! — нетерпеливо прервала Утахиме, так яростно ткнув палочками в бульон, что он чуть не расплескался по столу. — Давайте сменим тему. — Я, пожалуй, хочу услышать подробнее про «тайные вздохи», — сказала Сёко, глядя на Кенджи. — Как ведет себя твоя сестра, когда «тайно вздыхает»? — Вы никогда не видели ничего подобного, доктор Сёко, — сказал он, ловя яростный взгляд сестры. — Она вздыхает, замыкается, ковыряется в еде, слушает исключительно грустные песни со слезливым женским вокалом, а если спросить, что случилось, она просто отвечает: «Да ничего», — и притворяется, что размышляла о состоянии общества или чего-то подобного. Палочки Утахиме проткнули мягкий гриб, в воображении она заменила его лицом брата. Её бесила не столько нарисованная им картина, сколько то, что он с такой идеальной точностью описал поведение Утахиме за последние две недели, вплоть до того, как она заставляла Сёко слушать самые душераздирающие версии «First Love» Утады Хикару по дороге сюда. Но они ошибались. Утахиме не «вздыхала». У неё было разбито сердце. Сатору Годжо проник в её грудную клетку, вынул её сердце, прошептал ему такие сладкие обещания — вроде «Я больше не буду отталкивать тебя» и «Я никогда не закроюсь от тебя снова», — а затем, едва получив шанс вернуть свою прежнюю силу, ухватился за него и тут же исчез. Он не разорвал её сердце; он просто бросил его и оставил забытым на полу, где Утахиме теперь приходилось выяснять, как вставить его обратно, с тем немногим достоинством, что у неё осталось. — Если этот мужчина и был, — сказала она, приковав к себе внимание за столом так сильно, что даже её маленький племянник замер и посмотрел на неё, — то сейчас его уже точно нет. Так что проехали. Было слишком больно осознавать, что это действительно тот ужин, на который она надеялась привести Годжо. Она даже начала понемногу репетировать это в голове. «Мама, папа, познакомьтесь с Сатору. Это ТОТ САМЫЙ». Тот коллега, на которого она годами жаловалась с таким чрезмерным усердием, что её родители начинали многозначительно улыбаться друг другу всякий раз, когда она его упоминала. Он был причиной, по которой она не могла выйти за Тенши, даже несмотря на то, что Тенши был идеален. Именно этого человека она оплакивала с самой сокровенной и глубокой скорбью. И единственной, кого ей удалось обмануть насчёт своих истинных чувств, была она сама. Но вместо того чтобы быть здесь с ней, никто толком не знал, где сейчас находится Сатору Годжо. Ну, кое-какие зацепки у них были. Мир магов был тесен и взаимосвязан, и всегда где-то находился кто-то, кто что-то знал. За две недели, прошедшие с тех пор, как Годжо без лишних церемоний переместил её прямиком в общую комнату общежития студентов Киото, им удалось собрать воедино смутные очертания происходящего. Он отправился спасать своего племянника, в этом они были уверены. Шинпачи Годжо, по известным данным, вернулся в поместье клана Годжо. Также поступили указы от Главнокомандующего, которые могли исходить только от Годжо — распоряжения об отмене предыдущих приказов о роспуске системы школ и другое, санкционирующее немедленное создание финансового комитета для обработки просроченных выплат работающим зарегистрированным магам и персоналу школ. Невероятно, но он также вернулся к рутинной работе. Некоторые районы Токио в течение последнего года были оцеплены как запретные зоны. Проклятия, выпущенные в Сибую, всё ещё густо кишели во многих частях города, будучи слишком многочисленными или просто слишком сильными, чтобы их можно было быстро уничтожить. Окна внимательно следили за ситуацией, особенно в районах вокруг старого заброшенного универмага и станции метро, где так много людей погибло в ту ночь, когда Годжо был запечатан. Затем, всего несколько дней назад, Акари Нитта сообщила, что эпицентр событий в Сибуе теперь полностью очищен. Задача, над которой несколько магов первого класса корпели почти шестнадцать месяцев, была выполнена за одну ночь. Остаточная проклятая энергия указывала на Годжо. В конце концов, Акари Нитта провела большую часть начала своей карьеры, «убирая» за этим же человеком. Если кто и мог безошибочно определить, когда проклятия были изгнаны Годжо, так это она. И если он работал и если он играл роль Главнокомандующего, то он мог бы и позвонить. Мог бы навестить. Мог бы сделать что угодно, чтобы заверить её, что ничего не изменилось или не нуждалось в изменении. Разговор за обеденным столом неловко перешел на более приземленные темы. Словарный запас её племянника, его блестящее понимание слова «нет» и другие впечатляющие проявления гениальности. Утахиме позволила себе улыбнуться и присоединиться к разговору, но к тому времени, когда она оказалась в серебристом BMW Сёко по дороге домой, её эмоциональная батарея была полностью истощена, и она безвольно и молча обмякла на пассажирском сиденье. Волны оранжевого света фонарей пробегали по ее коленям, пока они мчались обратно в Киото. Она следила за ними, гадая, не загипнотизируют ли они её. — Как думаешь, Шесть Глаз меняют его мозг? — спросила она. Сёко медленно и глубоко вдохнула, словно готовясь ответить. — Да. Безусловно, меняют, — сказала она. — Но если ты спрашиваешь, не поэтому ли он не звонил? Боюсь, многие мужчины совершенно неспособны на обязательства и без такого оправдания, как экстраординарные возможности зрения. Жаль. Утахиме, возможно, была бы более снисходительной, если бы существовал шанс, что часть мозга, отвечающая за «любовь», была удалена, чтобы освободить место для дополнительного пространства обработки визуальной информации. — Я думала… — прошептала она, ненавидя, насколько надломленным звучал ее голос. — Я действительно думала, что он изменится. Я думала, он полюбит меня достаточно, чтобы… Чтобы отказаться от абсолютной силы. Как глупо это звучало теперь, когда она пыталась это произнести. Как она могла ожидать, что кто-то вроде Годжо откажется от всего, что его определяло, ради кого-то вроде нее? — Он вообще когда-нибудь говорил, что любит тебя? — с любопытством спросила Сёко. Утахиме моргнула. — Нет, — ровно сказала она. — Не этими словами. Но она верила, что было что-то важное и особенное в том, как он обнимал ее, и в том, как он говорил. Тому, кто, возможно, сам никогда не слышал слов «я люблю тебя» в своей жизни, могло быть нелегко произнести их в ответ. Обычно лучше было не слушать, что произносит рот Годжо, а всматриваться в его улыбку, его глаза, его поступки. Именно они говорили о любви. По крайней мере, она в это верила. — Слушай, Утахиме, — вздохнула Сёко. — Кто знает, что творится в его странной голове? Если это хоть какое-то утешение, я думаю, он, вероятно, любит тебя настолько, насколько Сатору Годжо вообще способен любить. Но я не уверена, что это много значит, и ты заслуживаешь лучшего. Утахиме боялась, что любой её ответ превратится в рыдание, поэтому она предпочла молча смотреть на мелькающие за окном горы Кётамбы. — Ты слишком быстро едешь, — сказала она через некоторое время. — Нужно ехать быстро, если мы хотим успеть в бары до закрытия. — Я не пойду выпивать, — заявила Утахиме. Её нынешнее состояние было ужасным ингредиентом для коктейля. Такая гремучая смесь гарантированно привела бы к тому, что к полуночи она бы уже рыдала в подоле у Сёко на каком-нибудь перекрёстке. — Утахиме, ты уже дольше не в отношениях, чем была в них. Тебе пора двигаться дальше, — сказала Сёко, звуча немного бессердечно. — Пойдём развлечёмся, и пусть он ни на секунду не подумает, что ты будешь из-за него хандрить, ладно? Утахиме тихо вздохнула. — Ладно. Как взрослая женщина тридцати с небольшим лет, она знала, как обращаться и с выпивкой, и с разбитым сердцем. Она могла пойти развлечься. Она собиралась оторваться так, что если бы Годжо в этот момент вдруг возник в её жизни, он пришёл бы в шок и раскаяние, увидев, насколько она счастливее и как весело проводит время без него. И так оно и было во время первых двух пинт светлого пива. Но после третьей всё снова стало расплывчатым, холодным и печальным. Именно так Утахиме и оказалась на обочине возле идзакаи в два часа ночи, отчаянно рыдая на коленях у Сёко. — Я-я думала, он любит меня! — Ну-ну, всё хорошо, — протянула Сёко заплетающимся языком, поглаживая красивые блестящие волосы Утахиме. Ночная жизнь Киото обходила их стороной, а поскольку ноги Сёко были вытянуты далеко на проезжую часть, даже машинам приходилось медленно объезжать их. Их сумочки были разбросаны по тротуару рядом. — Я отдала ему всё! — икнула Утахиме, с красным от слез лицом приподнимаясь. — Я отдала ему своё сердце и свою любовь! Я отдала ему свой дом! Я… я даже отдала ему свою… Она прошептала нечто, отчего Сёко скривилась и наклонилась ближе. — Что ты сказала? Я не расслышала… — …иску. — О-о! — Сёко застучала ее по спине. — Ну-ну, успокойся. Но разве я не предупреждала? Вот что бывает, когда не слушаешь доктора Сёко. — Ты не предупреждала меня! — взвыла Утахиме. — Разве нет? — Сёко откинула голову назад, вглядываясь в темное небо, заслоненное ослепительным светом фонарей и неоновых вывесок баров. — Я точно кого-то предупреждала… Ах, да! Я сказала Годжо — определенно. Так ему и сказала: «Если ты когда-нибудь обидишь Утахиме, я тебе задницу надеру». — Правда? — Утахиме шмыгнула носом. Сёко продолжала гладить её по спине. — Еще бы. Вот почему он сюда не суется, Утахиме. Он знает, что я всыплю ему по первое число. Мудак. — Что мне делать, Сёко? — Утахиме снова обмякла на ней. — Я не думаю, что смогу снова встретиться с ним, если он не… если ему всё равно, я не вынесу этого! Что мне теперь делать? Сёко обняла Утахиме, тихо хмыкая. — Ты сможешь это вынести, — сказала она, гладя ее по волосам. — Ты самая стойкая, самая сильная женщина из всех, кого я знаю, Утахиме. Сатору Годжо тебе в подметки не годится. Я бы всегда ставила на тебя. Утахиме громко шмыгнула носом. — Я хочу домой, меня сейчас вырвет. — Тогда так и сделаем.

_________________________________

— Мне кажется, с Годжо-сэнсэем что-то не так. Мегуми хмыкнул, снимая обувь и переобуваясь в более мягкие тапочки, чтобы войти в студенческое общежитие. Он машинально протянул руку, чтобы поддержать Миву за плечо, пока та, удерживая одного из его кроликов, неустойчиво пыталась надеть тапочки. Это был не настоящий кролик, но Миве он, похоже, нравился в любом случае. — Ты так не думаешь? — подтолкнула она его. — Ну, вроде… — Он пожал плечами. Смущающая способность Мивы высказывать мысли сразу по их возникновению могла казаться милой — до тех пор, пока эти мысли не касались тем, которые задевали его, осознавала она это или нет. В конце концов, все должны быть счастливы, не так ли? Фуюки Куробане, похоже, был побежден. Сатору Годжо жив и вернулся к полной силе. Грехи Мегуми были практически стерты. Так почему же все ходят на цыпочках и не говорят об этом? Кроме Мивы, разумеется. — Я просто думаю, если бы всё было действительно в порядке, он бы уже вернулся в Киото, — сказала Мива. — Может, он и вернулся, — сказал Мегуми. Они брели по утреннему общежитию, неся большую синюю почтовую сумку. Сегодня была очередь Мивы разносить почту, но раз она всё ещё держала кролика Мегуми, эта обязанность свалилась на него. Мегуми остановился у двери Инумаки, перебирая пачку писем в руке. Там были два конверта с аккуратными рукописными символами. Мегуми просунул их под дверь. — Я так не думаю, — сказала Мива. — Иначе Утахиме-сэнсэй не выглядела бы такой грустной. С точки зрения Мегуми, Утахиме выглядела так же, как и обычно. — Ну, полагаю, он занят, — сказал Мегуми, пока они проходили мимо двери Панды (писем не было) и остановились у комнаты Момо, куда нужно было доставить один авиаконверт, обильно украшенный американскими почтовыми марками. — Если он вернул себе всю свою силу, то вероятно вернулся к работе. Этот парень никогда не умел отдыхать. — Ты пробовал ему позвонить? — спросила Мива, её глаза были такими же влажными и мягкими, как у того кролика. Мегуми замедлил шаг. — Пробовал. Его телефон всё ещё не в сети. Глаза Мивы многозначительно расширились. — Видишь! — Но этого и следовало ожидать, если он снова потерял его в том бою… Иори-сэнсэй тоже потеряла свой. — Но у Утахиме-сэнсэй уже есть новый. Хочешь сказать, что у Годжо-сэнсэя не нашлось времени, чтобы… — Слушай, он просто всегда такой, ясно? — перебил Мегуми. — Он увлекается чем-то и исчезает, а потом, не успеваешь оглянуться, возвращается и снова сводит тебя с ума. Не переживай об этом. Теперь они были у двери Маки. Они оба посмотрели на изоленту, которой теперь были заклеены края двери. Кто-то также приклеил листок бумаги на ручку двери с предупреждением: «НЕ ОТКРЫВАТЬ. ВНУТРИ ЗАРАЗА». Мегуми потрогал письмо с именем Маки. Оно выглядело довольно официально, и когда он перевернул его, то увидел обратный адрес, напечатанный как здание Главного штаба магии, которого больше не существовало. Он постучал костяшками пальцев по двери. — Маки? В ответ ему донёсся жалобный стон. — Тебе письмо. Выглядит важным. — Сожги его, — прохрипела она в ответ из-за двери. Мива просматривала остальные письма. — Мегуми, у тебя тоже есть одно… похоже, то же самое. — Она указала на другое письмо в его руке, которое казалось идентичным во всём. Мегуми без промедления вскрыл его. По его опыту, ничего хорошего никогда не приходило из писем с государственными печатями. Он быстро пробежался глазами по тексту, пока Мива гладила кролика за ушком. — Маки, — снова окликнул он, всё ещё дочитывая письмо. — Нас вызывают. «Последние выжившие из клана Зенин»… мы должны поехать в Токио, чтобы помочь избрать новый Совет. — У-у, — прощебетала Мива. — Вам доверят выбирать новых Старейшин? Чувства Маки по поводу этой повестки были очевидны: — Нет, спасибо. — Должно быть, это дело рук Годжо-сэнсэя, — тихо сказал он. — В прошлый раз нас не приглашали, хотя мы были единственными… о, погоди. Тенген? — Что? — щебетнула Мива. — Нам следует пойти к Иори-сэнсэй. Как никто и не сомневался, Утахиме Иори уже была в своём кабинете, и лишь синеватые тени под глазами выдавали её похмелье. Она бросила на письмо, которое вручил ей Мегуми, самый беглый взгляд, после чего вернула его через стол. — Тенген нередко вмешивается в такие моменты, — сказала она двум своим студентам. Её взгляд на мгновение задержался на кролике в руках у Мивы, прежде чем она покачала головой и продолжила. — На протяжении веков то, как управляли обществом магов, менялось множество раз, но Тенген оставалась единственной константой. Известно, что в отсутствие лидера она использует своё влияние именно таким образом. — Но разве лидерство не у Годжо-сэнсэя? — спросила Мива. Утахиме слегка пожала плечами, её глаза были тусклыми. — Возможно, Тенген не уверена в нём, — бесстрастно сказала она. — Так или иначе, это важная возможность, Фушигуро. Вы с Маки должны поехать на саммит Тенген. — Не думаю, что Маки поехала бы, даже если бы не болела, — сказал Мегуми. Утахиме кивнула, смирившись. — Маки устроило бы только полное обнуление системы, но зачастую именно так и происходят позитивные изменения: медленно. Тенген — воплощение консерватизма. Она будет придерживаться только установленных правил и процедур, а значит, мы должны действовать в их рамках. Но у тебя есть голос, Фушигуро, в отличие от остальных нас. Так что, пожалуйста, воспользуйся им. Подумай, кого ты хотел бы выдвинуть, заручись их согласием и сделай всё возможное. — Так Тенген вмешивается сейчас, когда главой стал Годжо, но не вмешивалась, когда власть захватил Фуюки Куробане? — на лбу Мегуми залегла морщина. — Так это работает? — Не спрашивай меня, как мыслит или действует Тенген, мне это неизвестно, — ответила ему Утахиме. — А Годжо-сэнсэй ничего не сказал? — осмелела Мива. Утахиме просто посмотрела на нее, затем отвела взгляд. — Мне — нет. Мегуми сложил письмо в руках, бессознательно проводя пальцами по сгибу. — Я готов поехать, Иори-сэнсэй, но я не слишком разбираюсь во всех этих правилах и процедурах. Вы… не согласились бы поехать со мной? Если мне предстоит противостоять кланам Годжо и Камо, было бы хорошо иметь рядом кого-то, кто понимает, что к чему. — Думаешь, это я? — На её губах промелькнула легкая улыбка. — Хорошо. Не стану скрывать, что мне интересно увидеть изнанку процесса. — Вы не думаете, что это вызовет проблемы? Если вы поедете со мной? — спросил Мегуми. — Традиционно на такие собрания являются целые кланы вместе с заинтересованными сторонами. Моё появление с тобой не вызовет лишних вопросов… — Утахиме запнулась, осененная живой мыслью. — Вообще, мне только что пришла в голову отличная идея для учебной поездки — знакомство школы с гражданским долгом…

_________________________________

Февраль 2020 г. Было ясное, морозное зимнее утро, когда Утахиме прибыла в Токио со всем студенческим составом Технической школы магии. Казалось, она уже давно не видела такого чистого и голубого неба. Предвещало ли это что-то хорошее для предстоящего дня, оставалось только гадать. — Этот день может затянуться, — предупредила она Мегуми, поправляя резинку маски за ухом. В таком оживленном месте, как центральный вокзал Токио, было разумно принять меры предосторожности против воздушно-капельного вируса, даже если казалось, что смертельная пандемия была последним, о чем она беспокоилась в последнее время. — Я читала стенограммы предыдущих собраний, на которых Большая Тройка собиралась для замены отдельных членов совета, и это могло длиться целый день, прежде чем достигалось соглашение. А чтобы заменить весь совет? Нам повезёт, если это затянется всего на неделю. Не то чтобы студенты были против. Это была бы неделя, проведенная в большом городе, и некоторые первокурсники никогда раньше не бывали в Токио. К сожалению, управляться с тринадцатью подростками на одной из самых загруженных железнодорожных станций в мире было похоже на попытку провести кошек через полосу препятствий. — Смотри, куда идешь, Юджи! — крикнула она, когда студент начал идти задом, фотографируя сводчатый купол потолка, под которым они проходили. — Простите! — крикнул он Утахиме. — Извините! — крикнул он молодой паре, в которую врезался полсекунды спустя. Утахиме нашла нужную электричку и пересчитала головы, пока студенты загружались. Тринадцать. Хорошо. Она с облегчением опустилась на свое место, когда поезд тронулся, сожалея, что Кусакабе подхватил вирус и оставил ее справляться с поездкой в одиночку. Пока остальные студенты смеялись и толпились на своих местах, делая селфи или угощая друг друга закусками, Мегуми держался ближе к Утахиме. Он повернулся на сиденье, перекинув руку через спинку, чтобы поговорить с ней. — Значит, другие кланы могут просто наложить вето на любого, кого я выдвину? Поэтому эти собрания так долго длятся? — Каждая сторона имеет право только на одно вето. Вообще говоря, для утверждения кандидата нужно всего два голоса из трех, но одного вето достаточно, чтобы исключить его, — объяснила ему Утахиме. — Иногда кланы любят сначала выдвигать самых спорных кандидатов, чтобы заставить другие кланы израсходовать свое право вето, а затем предлагают своих настоящих претендентов. Мегуми покачивался в такт плавным движениям старого поезда, его взгляд был отрешенным. — Неудивительно, что это занимает так много времени… Все это звучит как показуха. — То, что это занимает много времени, может сыграть нам на руку, — сказала она. Если бы у Мегуми была такая возможность, он мог бы добиться того, чтобы его кандидаты были представлены последними. Обычно к этому моменту все уже настолько сыты по горло и измотаны всем процессом, что другие кланы могут просто махнуть рукой и согласиться без лишних споров, лишь бы ускорить окончание. С двенадцатью местами, которые нужно заполнить, каждый клан должен был вооружиться длинным списком кандидатов. Утахиме наблюдала за Мегуми в поисках признаков нервов, но он, казалось, вполне спокойно относился к своей ответственности. Утахиме думала, что в его годы и на его месте она бы просто сошла с ума от волнения. Но Мегуми был протеже Годжо. По сравнению с тем, что он пережил в прошлом, эта поездка могла показаться довольно расслабляющей. И все же она видела, что он относится к этому серьезно: он был в новой, отглаженной школьной форме с золотыми пуговицами, которые будто недавно начищали. И хотя он внимательно слушал Утахиме и задавал ей вопросы, она заметила, что по мере приближения к окраине Токио взгляд Мегуми начинал ускользать. Объект его внимания находился в другом конце вагона — там, где Мива, решив, что Юте одиноко без компании Маки, устроилась рядом, чтобы поболтать. Утахиме усмехнулась под маской, когда взглянула на него. — Тебе нужно о чем-то спросить Миву? — М-м? — Трудно было разобрать его выражение лица под его собственной черной маской, но его глаза казались довольно мягкими, когда он смотрел в сторону Мивы. — В последнее время вы стали довольно близки, — заметила она. Мегуми мог бы снова лишь хмыкнуть, и она с радостью оставила бы эту тему. Она была всего лишь учителем. Не её право лезть в чужую душу. — Да, — сказал Мегуми. — Она была хорошим другом, когда у меня почти никого не осталось. Утахиме тепло улыбнулась. — Она хорошая девочка. — Она хочет стать учителем магии, — сказал он, поправляя маску. — Как ей этого добиться? Поскольку Утахиме уже год как была наставником Мивы именно в этой цели, она подозревала, что он спрашивает не от её имени. — Ну, она выпустится в конце следующего учебного года. Её педагогическую квалификацию можно получить прямо на работе, в должности ассистента преподавателя, и завершить обучение примерно за десять месяцев. Не думаю, что у нее возникнут трудности с зачислением… сейчас во всей Японии всего два официальных инструктора по магии — я и Кусакабе-сэнсэй. Мива станет третьей. А Мегуми, возможно, станет четвертым. — А… если я выдвину вас, Иори-сэнсэй, — медленно начал Мегуми, — вы же сможете продолжать преподавать, верно? — Конечно, — успокоила она его с улыбкой. — Гакуганджи годами заседал в совете и оставался директором в Киото. Это вполне возможно. Одно дело — посмотреть на изнанку процесса, совсем другое — участвовать в нем самому. Она не могла отрицать легкое покалывание любопытства в кончиках пальцев при мысли о том, что она могла бы сделать, если бы такая небольшая власть оказалась в её руках. И это была настоящая власть. Та власть, что может менять вещи, а не просто взрывать их. Утахиме снова посмотрела на Мегуми. — Но всё это будет зависеть от того, примут ли меня другие кланы. Мы понятия не имеем, кто в данный момент возглавляет клан Камо, а я им не особо нравлюсь за поддержку некоторых членов побочных ветвей. Что касается клана Годжо… — Наверняка у вас будут хорошие шансы с кланом Годжо, если Годжо-сэнсэй снова его возглавляет. — Если. — Утахиме слабо покачала головой. — Посмотрим. Не будем обнадеживать себя заранее… но в худшем случае ты сможешь использовать меня, чтобы заставить Камо или Годжо потратить свое вето. Поезд с шипением остановился на полусельской станции на окраине Токио, где узкие извилистые дороги повели их вверх, к тому месту, где токийский кампус расположился среди холмов. Вид высокой пагоды, появляющейся над деревьями, всегда вызывал ностальгию, возвращая Утахиме прямиком в ее собственные школьные годы, и она с улыбкой наблюдала, как бывшие токийские студенты бросились вперед, зная дорогу. Первокурсники, никогда здесь не бывавшие, уже были слегка поражены размерами кампуса в сравнении с Киото. — Мы всё еще в Токио? — спросил один из них. Ворота Тории здесь были больше, лестницы — величественнее, и, достигнув первого двора, они обнаружили одного из управляющих, ожидающего их. — Добро пожаловать, добро пожаловать! — Акари Нитта тепло приветствовала их. — Я уже начала волноваться, что вы опоздаете к началу! Тенген подготовила зал для заседаний около Гробницы Звезды. — Она на мгновение замешкалась. — Вы… все будете присутствовать… как клан Зенин? — Советники клана Зенин, — пояснила Утахиме. — У нас учебная поездка, — провозгласил Юджи. — Моральная поддержка, — сказала Момо, жуя жвачку. Юта задумчиво потер щеку. — Ну, технически, думаю, меня следует причислить к клану Годжо, но… — Они все со мной, — твердо сказал Мегуми. — Окей! — щебетнула Акари Нитта, видимо, решив, что споры не входят в её должностные обязанности. — Позвольте мне показать вам дорогу! Кланы Годжо и Камо уже прибыли, так что мы сможем начать, как только доберемся туда. Акари провела их через ряд светлых дворов, пока они не прошли через восточные лунные врата, где путь раздваивался. На юг вела тенистая лесная тропа, огибавшая Сады Безмятежного Созерцания, в то время как путь на север вел к древним лифтам, у которых было лишь одно назначение — подземная Гробница, где пребывала Тенген. В прошлый раз, когда Утахиме посещала это место, она выбрала более прямой маршрут с Годжо, спускаясь вниз через пролом в крыше старой цитадели. Было приятно в этот раз воспользоваться более официальным и безопасным путем. Лифты были целиком из кованого железа и стальных блоков — несомненно, реликвии времен, когда лифты только были изобретены. Хотя они были достаточно велики, чтобы считаться грузовыми, с компанией из пятнадцати человек в лифте всё равно было довольно тесно. Плечо Утахиме столкнулось с рукой Мегуми, когда конструкция со скрипом и лязгом опускалась в темную землю, пока яркий солнечный свет не сменился свечением желтых ламп. — Волнуешься? — тихо спросила она его, но её вопрос потонул в общем гомоне. Во многом Мегуми Фушигуро был полной противоположностью Сатору Годжо, но иногда в нём проскальзывали черты, выдававшие его привязанность последнему, как сейчас — в уверенном наклоне головы. — Не-а, — ответил он. Лифт, покачиваясь, окончательно остановился. Акари с силой отодвинула складную железную решетку, и группа из Киото вышла в тусклый вестибюль, лицом к лицу с единственной низкой каменной аркой. За аркой лежала густая тьма, которая на мгновение отвлекла Утахиме. Она была уверена, что это внешний край барьера Тенген, хотя обычно он не был таким непрозрачным. Более непосредственное её внимание привлекло то, что в том же вестибюле уже ожидало множество других людей. Члены кланов Камо и Годжо обернулись, с опаской оценивая их прибытие. Взгляд Утахиме скользнул по мужчинам и женщинам клана Годжо, узнавая многих из тех, кто не так давно держал её в заложниках и угрожал убить. Бивако Годжо, занимавшая высшее положение и носившая самый богатый наряд. Вдова Йоширо Годжо и мать Шинпачи Годжо. Сам Шинпачи был среди них, и его юное лицо слегка покраснело, когда взгляд Утахиме задержался на нём. Она была рада видеть, что он вырвался из лап культа Шести Путей, хотя не могла понять, зачем клан Годжо привез на такое мероприятие столь юного ребёнка. Что еще важнее, Сатору Годжо нигде не было видно. Утахиме подавила накатывающее чувство разочарования. Она предполагала это, но теперь была уверена… Годжо не придет. Она убеждала себя, что так даже лучше. Последнее, что она хотела бы видеть, — это Годжо в кругу его семьи, зная, как тяжело ему даётся такое соседство. Рядом с ней Момо ахнула. — Камо! Не успела Утахиме остановить её, как Момо уже рванула вперед, отделившись от их группы и бросившись к клану Камо, едва не врезавшись в молодого человека, стоящего во главе. — Покажи свои глаза! — тут же пристала она к нему. — Давай же — мне нужно убедиться, что это действительно ты! Норитоши Камо был совершенно не готов к такой атаке. — Может, не надо? — сквозь зубы проговорил он, пытаясь отгородиться от маленькой блондинки. Утахиме подплыла, сложив руки перед собой. — Норитоши Камо, я немного удивлена видеть тебя здесь, — сказала она. Как и Момо, она тоже чувствовала смутное подозрение. Её всё ещё задевало, что она потратила целый вечер, уговаривая этого юношу восстановиться в школе, только чтобы узнать, что все это время убеждала Фуюки Куробане. Настоящий Камо был теперь перед ней и выглядел немного потрёпанным. Повязка на его левом ухе намекала на недавние бои. — Утахиме-сэнсэй, — приветствовал он её с неизменным уважением. — Рад вас видеть. — И я тебя, — более мягко сказала она. — Но я думала, у тебя разлад с кланом. Она окинула взглядом группу позади него, узнав несколько лиц. Последнее, что она слышала, клан Камо находился в состоянии гражданской войны после гибели Кендзяку. Тот монстр захватил контроль над кланом, уничтожил тех, кто ему противостоял, и оставил после себя невероятный вакуум власти. То, что осталось от главной семьи, с тех пор постоянно боролось за власть и легитимность с более сильными и многочисленными побочными семьями. У Норитоши Камо могла быть превозносимая семейная техника, но не воля к захвату власти. Что-то изменилось. Камо поднял голову. — Моя семья урегулировала разногласия и объединилась под моим началом, — сказал он. Утахиме удивлённо моргнула. — Должно быть, это случилось совсем недавно, — проговорила она, глядя на его повязку. — На прошлой неделе, — признался он. — Не знала, что ты на такое способен, Камо, — надувшись, сказала Момо своему бывшему однокурснику. — Раньше ты говорил, что клан Камо может пойти… — Остальных членов клана удалось убедить подчиниться. Главнокомандующий выразил необходимость… срочности, — тихо произнёс Камо. — Главно-…? — Губы Утахиме сжались в тонкую ниточку. — Ах, вот как? Значит, Годжо был занят тем, что силой заставлял клан Камо подчиняться и продвигал своего предпочтительного кандидата на пост главы клана. На это у него нашлось время. А вот позвонить — нет. Вежливое покашливание приглушило болтовню в тёмном вестибюле. — Позвольте привлечь ваше внимание, — воззвала Акари Нитта. — Мы сейчас пройдём в зал. Мастер Тенген любезно предложила провести это собрание, и, входя на её территорию, вы будете связаны клятвой ненасилия. Следуйте за мной. Акари Нитта отступила назад и исчезла в мутном тумане под аркой, мгновенно скрывшись из виду. Клан Годжо прошёл первым, возглавляемый с важным видом Бивако Годжо, которая тяжело опиралась на свою невестку. После того как последний член клана Годжо скрылся в темноте, Норитоши Камо повёл свою, меньшую по численности, группу через арку, пока не остались только Утахиме и группа стороны Зенин. — Готов? — Юджи хлопнул Мегуми по плечу. — Мы прямо за тобой, Мегуми, — потрепал его по ноге Панда. — Лосось, — сказал Тоге. — Надеюсь, это не займёт слишком много времени, — вздохнула Момо. — У тебя всё получится, — Мива сжала его руку. — Вы останетесь здесь, если будете и дальше мешкать, — предупредила Утахиме, подталкивая молодого человека. — Давайте. Поторопитесь. Мегуми двинулся вперед, подгоняемый непоколебимой поддержкой тех, кто шел за ним. Утахиме следовала вплотную и сделала глубокий вдох, шагнув под арку в объятия теней- И вдруг пошатнулась, ступив на мягкую, неровную почву, и заморгала от ослепительного солнечного света, что разогнал все тени. — Что за чёрт… — прошептала она, на мгновение дезориентированная внезапной переменой окружающей обстановки. Теперь они оказались на улице, чувствуя теплый, щекочущий кожу ветерок летнего дня. Вокруг простиралось поле, заросшее пампасной травой, колышущейся словно морские волны. Впереди она видела кланы Годжо и Камо, пробирающиеся через поле к большому павильону, отмеченному шестами с символами каждого клана и с развевающимися красными занавесями. У Утахиме было ощущение, будто она шагнула прямиком в феодальную теледраму. Таково было представление Тенген о саммите лидеров? Военный саммит в стиле старых самураев и их военачальников? Утахиме последовала по тропе из примятой травы к тенистому павильону. По мере приближения она разглядела, что внутри их уже ожидают три человека. Тенген было легко узнать. На ней, возможно, было более формальное кимоно по случаю, но она оставалась той же слегка растрепанной и полноватой девушкой с неопрятными волосами. Она зевнула и медленно моргнула, словно уже уставшая, но улыбнулась в знак приветствия каждой подошедшей к ней группе. Несомненно, это была лишь её проекция, а настоящая Тенген свернулась клубочком в более глубоком барьере, за пределами их восприятия. Слева от Тенген стояла женщина средних лет, которую Утахиме никогда раньше не видела, но вся её осанка безошибочно выдавала госслужащую. Возможно, дело было в её брючном костюме или во взгляде, едва сдерживающем уныние от всего происходящего вокруг — человек из нормального мира, попавший в то, что маги считают своей «нормальностью». А справа от Тенген стоял мужчина, разбивший сердце Утахиме. Неудивительно, что он был здесь. Он безупречно принял на себя роль Главнокомандующего, словно она всегда ему принадлежала, и, очевидно, имел куда большее отношение к организации этого собрания, чем она предполагала. Он раздобыл чёрную униформу, весьма похожую на ту, что он когда-то носил будучи учителем, хотя воротник теперь плотно и высоко облегал его шею. Лёгкий ветерок, колышущий тканевые занавеси павильона, играл прядями его свободных волос, ниспадающих на повязку, скрывающую его левый глаз. Правый, голубой и тусклый, был прикован к Утахиме. Утахиме ощутила, как ученики вокруг неё замолчали. Обычно при виде Годжо они, казалось, теряли самообладание, но в тот момент в его манере держаться было нечто отстранённое и неприветливое. Утахиме не припоминала, чтобы видела его таким… разве что тем утром перед его боем с Сукуной. Что бы ни случилось, перед ними был Годжо, проживавший жизнь по инерции — будто она для него уже остановилась.