Эксельсиор

Свет пробивался сквозь густую пелену сознания, мерцающими бликами скользя по закрытым глазам. Воздух был наполнен слабым запахом травяных настоек и стерильной свежести — терпкий аромат, который невозможно спутать ни с чем другим. Больничное крыло. Где-то рядом что-то едва слышно потрескивало — может быть, свеча или заколдованный фонарь. Голоса, приглушённые, как будто доносившиеся издалека, звучали мягко, обрывисто, точно кто-то спорил, но старался не повышать голос. «Я сплю?» Гермиона попробовала пошевелить онемевшими пальцами, медленно, совсем неуверенно, но даже это мимолетное движение далось ей с трудом. Всё тело казалось чужим, будто её вытянули из чего-то липкого, густого, оставив измотанной и обесточенной. Она попыталась разжать губы в попытке позвать хоть кого-нибудь, но вместо слов с губ сорвался только приглушённый выдох. Тяжёлые веки дрогнули. Сквозь мутную, неясную пелену она уловила движение перед собой. Чья-то тёплая ладонь накрыла её руку — осторожно, но крепко, будто боясь, что она обратно провалится в долгий сон. — Гермиона? — тихий голос прервал гулкую тишину в голове. Знакомый. Родной. Девушка открыла глаза. Фигуры всё ещё плыли перед ней, а взгляд предательски долго отказывался фокусироваться. Но она узнала его сразу. Тёмные растрёпанные волосы, очки, вечно сползающие на край переносицы. Гарри. — Ты нас чертовски напугала, — его голос дрогнул, но он попытался улыбнуться и присел на край кровати. Она видела, насколько он вымотан. Под глазами пролегли тени, плечи напряжены, пальцы нервно подрагивают. Видимо, уловив её взгляд, Гарри вздохнул и продолжил: — Это было проклятие, — сказал он тихо. — Что-то вроде «Патронуса страха». Чёрная магия. Астория… она знала, что делает. Гермиона нахмурилась, и тут же пронеслись обрывки воспоминаний: злобная улыбка Астории, её подмигивание… и потом… Беллатриса. Холод разлился по телу. Она резко вдохнула, сердце гулко стукнуло в груди. — Это было… так реально… — прошептала Гермиона, прижав ладонь ко лбу. Гарри кивнул, его взгляд был тёмным. — Мы пытались остановить её. Но проклятие сработало мгновенно. Ты… ты закричала, упала… Никто не мог до тебя достучаться. Даже я, — голос Гарри сорвался на последнем слове. Он опустил взгляд, словно стыдился собственного бессилия. Гермиона видела, как побелели костяшки его пальцев — он так сильно сжал кулаки, что ногти впивались в кожу. — Как… как долго это длилось? — спросила она, стараясь не показать, как тяжело ей дался этот вопрос. Гарри шумно выдохнул: — Несколько минут. Может, пять. Может, больше. Я не знаю. Но казалось, что это вечность. Он провёл рукой по лицу, устало прикрыв глаза. — Я пытался тебя удержать, но ты вырывалась. Все были в шоке от увиденного, будто им только сейчас открылось, какой след оставила на тебе война. Нотт тоже… Гермиона вздрогнула. — Нотт?.. — Да, — кивнул Гарри. — Он был в ярости. Я такого никогда не видел. Он замолчал, но потом, глядя, как она сжимает простыню в пальцах, добавил: — Он схватил Асторию за запястье. Сказал, что она перешла черту. Мне показалось, что он её испугал. Гермиона молчала. Голова гудела, мысли путались. — А потом Крофт всё-таки снял проклятие, — продолжил Гарри. — Ты рухнула на пол… и потеряла сознание. Он поднял на неё взгляд — полный беспокойства, вины, не до конца высказанного страха. — Я думал, ты… — он запнулся, не решаясь договорить. Гермиона осторожно потянулась к его руке, едва касаясь пальцами. — Я в порядке, — тихо сказала она. Гарри лишь слабо покачал головой. — Кажется, мы ещё долго не будем в порядке.

***

— Ну что ж, вот и доказательство, что граница между отвагой и глупостью у красно-золотых тоньше паутины, — протянул Блейз, устало откидываясь на диван. На его лице скользнула ленивая, чуть насмешливая улыбка. Он вовсе не злорадствовал над чужим несчастьем — просто с каплей иронии даже самые неприятные события казались легче. Тлеющие дрова в камине потрескивали, испуская мерцающий свет, который мягко скользил по стенам гостиной, наполняя её обманчивым уютом. На первый взгляд всё казалось как обычно — та же комната, тот же огонь, те же знакомые силуэты, но в воздухе висело нечто неуловимое. Напряжение, густо стелившееся в тени, было почти осязаемым — невидимой красной нитью сплетало всех присутствующих, связывало их взгляды, сжимало грудь, заставляя молчать дольше, чем следовало. Для каждого из друзей случившееся на ЗоТИ всколыхнуло свои, глубоко спрятанные воспоминания. Малфой, порой, всё ещё просыпался в холодном поту, слыша во сне приглушенные рыдания Луны, той самой ночи, когда она, дрожащая и одинокая, впервые переступила порог Малфой-Мэнора, оставшись без защиты отца. А крики Гермионы, полные ужаса и боли, эхом отражались в его сознании, будто ударяясь о стены совести, оставляя на них глухие, но неизгладимые трещины. Драко был готов дать клятву на крови, что, окажись у него выбор, он никогда бы не пошёл по стопам отца. Но когда ты растёшь под гнетом навязанных убеждений, где вместо сказок на ночь тебе твердят о чистоте крови и великом предназначении, волей-неволей начинаешь верить в свою непогрешимость. Но никакого разговора о прелюдом покаянии не идёт и речи: даже если весь мир ополчится против него, единственное, что ему остаётся — сохранять невозмутимость. Их истории с Ноттом до жути перекликались: отцы, одержимые безумием собственных идеалов, тягучая, как пролитый яд, тень тёмной магии, неотступное желание избавиться от части себя, словно можно было просто отрезать руку и стать другим. Но то, как они научились защищаться после войны — вот что по-настоящему разделяло их. Нотт до дрожи ненавидел одно лишь предположение, что его могли ассоциировать с Волдемортом. Сама мысль об этом вызывала в нём леденящее отвращение — как если бы его волочили по грязи прошлых ошибок, к которым он никогда не хотел иметь отношения. Он рос в доме, где имя Тёмного Лорда звучало как благословение, а не как проклятие, но теперь эта связь сковывала его, мешала дышать. Он хотел найти своё место в мире, вырваться из пепла прошлого и доказать — прежде всего самому себе, — что он не очередной наследник заблуждений, а человек, способный быть полезным. Он не искал искупления, не пытался заглушить вину — он просто хотел жить, строить, быть частью чего-то большего, чем пустые амбиции его семьи. Но, пожалуй, главное, что отличало его от остальных — в нём не было злости. Он был полон любви, той самой, что не требовала ничего взамен. И эта любовь не была слепой или наивной — она была осознанной, глубокой, настойчивой. Он хотел дарить её миру, людям, друзьям. Он знал, каково это — расти в холоде, и теперь отчаянно желал согревать других. — Астория просто истеричка, — язвительно произнесла Пэнси, её голос был полон презрения. — В то время, как мы пытаемся держаться подальше от лишних глаз и не нарываться на проблемы, эта сука разбрасывает проклятия направо и налево. Что ей вообще не угодило в Гриффиндоре? Не то, что бы я стала на сторону этих, но она уж точно не была в гуще всех событий, не участвовала в самой передовой части нашего конфликта. — «Нашего» конфликта? — с усмешкой ответил Драко, его глаза метались по комнате, словно оценивая каждое слово. — Не помню, чтобы ты хоть раз сделала что-то, кроме как жаловаться на каждый взгляд, что был направлен не так, как тебе хотелось. Что-то в груди Паркинсон неприятно кольнуло, но уже не с такой силой, как раньше. Отношения с Драко, если их можно было так назвать, для Пэнси всегда были как тайна, которую она прятала в самых темных уголках своей души. В тот момент, когда она впервые увидела его, мальчишку с горящими глазами, смотрящего на новую метлу в Косом Переулке, её сердце буквально застыло в груди, не в силах унять бешеный трепет. Казалось, что каждый взгляд, каждый жест Драко сковывал её и поднимал невидимую стену между ними, которую она никогда не могла преодолеть. С годами эта стена становилась всё толще, но чувство, которое она прятала глубоко внутри, оставалось неизменным. Теперь, сидя перед ним, она всё так же ощущала тот же трепет, ту же пульсацию в груди, когда их тела были слишком близки, а её разум слишком ослаблен. Секс с ним был всегда бурным, захватывающим, как морская буря, которую не остановить, но она знала — это была лишь игра, его игра. Он использовал её, как использует все, что ему нужно для достижения своей цели, оставляя её пустой и лишенной смысла. Но теперь ей было уже не так страшно. Тот огонь, что горел в её душе, постепенно угасал, и оставалась только тлеющая угроза, что она уже слишком поздно осознает: ей пора выбрать себя. — Но я из-за каких-то взглядов не кидала затуманеневшее разум проклятие в человека на уроках, — указала Пэнси и отвернулась от Малфоя. Тео, который до этого с отсутствующим взглядом наблюдал за тусклым пламем, медленно поднялся с дивана, словно пробуждаясь от глубоких раздумий. — Мне нужно проветрить голову. Схожу покурю, — будто отчитываясь перед кем-то, произнес парень. Чувства Тео были как тёмный шторм, внезапно налетевший на его сознание. Он был по ту сторону баррикад, и память о том, что происходило на войне, снова терзала его душу. Его голова болела от воспоминаний, от ощущения собственной беспомощности, когда он видел, как Гермиона страдала. Он переживал за неё, как за того, кого не мог спасти, несмотря на все усилия. Это было больше не о любви, а о той бесконечной боли, когда ты знаешь, что невольно стал частью этой разрушительной машины, и теперь, находясь среди неё, не можешь изменить исход. Каждое её страдание, каждое воспоминание о тех временах снова вызывало в нём тревогу — за неё, за последствия тех решений, что он когда-то принял. Тео сам не заметил, как покинул гостиную Слизерина. Его шаги, сначала медленные, постепенно ускорялись. Он пересёк коридор, мимо статуй и картин, которые казались теперь не более, чем размытыми тенями. Отдавая себе отчёт, что надо двигаться в сторону больничного крыла, он свернул в лестничный холл и поднялся по ступеням, забывая о привычном течении времени. Коридор второго этажа был пуст, не слышно было шума студентов. Он шёл, не замечая ни пыльных факелов, ни заброшенных комнат по бокам. Зал, в котором часто стояли старые портреты, тёмные углы, казалось, поглощали его. Всё вокруг, его окружающая реальность, как будто тускнело, и единственным ориентиром оставалась дверь в конце коридора. Тео дошёл до лестницы, ведущей на третий этаж, где в дальнем конце, среди высоких дверей и завихрённых коридоров, его взгляд наконец остановился на нужной. Ещё несколько шагов — и вот перед ним появилась знакомая дверь больничного крыла, запертая, но с тусклым светом, пробивающимся из-под щелей. — Да, Мадам Помфри, покой и никакого стресса, я поняла, — приглушенный голос прозвучал за дверью, но с каждым словом звук становился четче. Нотт застыл на месте, будто мальчишка, которого поймали и ему срочно нужно сбежать с места преступления, но он не мог сдвинуться. Он судорожно то засовывал руки в карманы, то скрещивал их на груди. Тео беспокойно теребил края своего свитера, словно маленький ребенок, который не знает, что делать с собой. Взгляд метался, и даже его обычно уверенная осанка теперь казалась неловкой, как у подростка, пойманного на горячем. — Да что я, черт возьми, делаю… — дверь резко открылась, выпуская запах лекарственных зелий и свет от догорающих свеч. Глаза их встретились, и Тео не мог не заметить темные синяки под глазами, такие глубокие и яркие, что казалось, даже самые сильные чары гламура не смогли бы скрыть их. Тео на секунду застыл, глядя в глаза девушки, его сердце больно кольнуло в тревоге за самочувствие Гермионы. — Привет, — аккуратно произнесла Грейнджер, закрывая за собой двери, — Что ты здесь делаешь? Ее голос звучал мягко и тихо, едва слышно, словно каждый звук давался ей с трудом. Видимо, восстановление связок заняло гораздо больше времени, чем Тео мог предположить. — Я хотел навестить тебя, — Гермиона вопросительно воскликнула бровь и, прежде, чем она успеет вогнать его в краску, Тео продолжил, — Можно я тебя провожу до комнаты? — Слушай, если ты чувствуешь вину за то, что снова наделала твоя подружка… — начала устало Гермиона. Её уже порядком утомили постоянные выходки от этой истеричной змеи. — Она мне не подружка, ладно? — возможно слишком резко сказал Тео, — Я просто… Я не разделяю ее взглядов. Я никогда ничьи взгляды не разделял. — Сликшом двусмысленно произнес Нотт. Гермиона бросила взгляд на Тео и заметила, как его лицо было напряжено: скулы подергивались от напряжённой челюсти, а глаза, опущенные в землю, выдавали чувства, как будто он действительно ощущал свою вину. — Хорошо, ты можешь меня проводить. Они шли рядом, шаги сливались в одно беззвучное эхо, и воздух между ними становился всё более густым, как если бы каждое молчание накапливало невидимую тяжесть. Иногда их руки случайно соприкасались, и этот мимолётный контакт оставлял на коже горячий след, несмотря на прохладу коридора. Каждый из них ощущал это напряжение, которое становилось почти осязаемым, как туман, затмевающий разум. Тео, сдерживаясь, избегал взгляда Гермионы, его лицо всё так же было напряжено, но дыхание стало чуть глубже, а его шаги чуть медленнее, когда их руки встречались. Гермиона чувствовала это молчаливое напряжение и сама, невольно, сокращала шаги, чтобы не нарушить этот странный, хрупкий момент между ними. Когда они подошли к портрету Толстой Дамы, Тео не мог больше молчать, и, наконец, нарушил тишину: — Гермиона, я… я правда хочу извиниться за всё, что случилось. За Асторию, за всё это… Я даже не знаю, как ты смогла всё это пережить. Гермиона покачала головой, пытаясь не обратить внимания на ту излишнюю серьёзность в его голосе. Она остановилась на мгновение, развернулась к нему и с лёгкой улыбкой ответила: — Тео, если ты будешь извиняться за каждого, кто мне когда-то чуть не порвал нервные клетки, мне нужно будет столько времени на их принятие, что я и в больничное крыло не успею добежать. Тео замолк, явно не ожидав такой реакции. Он слегка приподнял брови и тихо засмеялся, но сразу же снова стал серьёзным: — Ты правда думаешь, что я виноват в том, что она снова наделала глупостей? Ты же знаешь, я не… эээ, как это сказать… не тот, кто за этим стоит. Гермиона взглянула на него с искренним любопытством. — О, да, конечно. Ты точно не тот, кто за этим стоит, — засмеялась она. — Просто так получается, что все твои друзья приходят ко мне, чтобы потренировать свои магические способности. Тео нервно засмеялся, а затем вдруг замолк, ощущая, как она снова серьёзно взглянула на него. — Ты знаешь, — произнесла Гермиона, — я не держу зла. И тут же, не дождавшись ответа, улыбнулась, слегка коснувшись его руки. Тео снова рассмеялся, но уже не так серьёзно, как раньше. Он был таким искренним, таким растерянным, и всё это смешивалось с тем, как он её защищал, как переживал о ней, даже если порой это шло вразрез с его собственными желаниями и страхами. Когда его рука случайно коснулась её, а их взгляды встретились и задержались, она почувствовала, как будто всё внутри неё замерло. Неужели это возможно? Неужели она, сражающаяся с его семьей, готова идти за ним, следовать за этим глупым, безумным, но таким живым желанием, которое вдруг вспыхнуло, как неведомый огонь в её груди? Гермиона сделала шаг вперёд, её сердце забилось в груди, а дыхание, как ни странно, стало спокойным, почти медитативным, несмотря на тот накал страстей, что бурлил внутри неё. Она могла почувствовать его присутствие всем телом: тепло его кожи, лёгкое дрожание, когда их дыхания сливались в одно, как будто сама вселенная замерла, чтобы они могли понять, что происходило. В этот момент всё, что они знали о мире и о себе, исчезло, оставив лишь жгучую близость и молчаливое понимание. Её рука, как бы невзначай, скользнула по его плечу, на миг задержавшись, и её пальцы почувствовали напряжённые мышцы под тканью. Тео, слегка наклонив голову, дотронулся до её подбородка, его пальцы коснулись её кожи с такой мягкостью, что это ощущение почти заставило её дрогнуть. Он поднимал её лицо, словно приглашая, как будто спрашивая: «Можно ли?» и Гермиона, ощущая, как внутри неё разгорается огонь, сделала последний шаг навстречу. И вот, когда расстояние между ними исчезло, их губы встретились. Это было нечто большее, чем просто поцелуй. Его прикосновение было настойчивым, но в то же время осторожным, как если бы он боялся сломать этот момент, который казался таким хрупким, но вместе с тем таким необходимым. Их губы сливались, и Гермиона ощутила его тепло, мягкость его прикосновений, которые уже не были просто прикосновениями. Это было что-то глубже, что-то, что проникало в самую душу. Её язык, застенчиво, но решительно, коснулся его, и это ощущение было таким непривычным и новым, что она на миг забыла обо всём, кроме этого поцелуя. Он ответил на её движение, и каждый его жест казался продиктованным теми же безумными, сокровенными эмоциями, которые переполняли её. И вот теперь, когда их языки встретились в этом плавном, почти неведомом танце, Гермиона поняла, что это не просто мгновение, а целая вселенная, в которой только они вдвоём. Профессор Крофт, проследивший за ними от самого больничного крыла, стоял в тени, наблюдая за ними из-за угла, не двигаясь, не издавая ни звука. Его глаза, сосредоточенные и холодные, не отпускали пары, которая была так поглощена друг другом, что не замечала ничего вокруг. Когда их губы встретились, Крофт почувствовал, как напряжение в воздухе стало почти осязаемым. Он медленно выдохнул, не отрывая взгляда, и на мгновение его лицо исказила злобная усмешка. Словно удовлетворённый тем, что он стал свидетелем этого момента, он произнёс короткое «Нокс», потушив свет на своей палочке. Он поправил штаны, которые стали ему тесны, когда в его животе, словно иглы, пронзило странное чувство возбуждения. В этот момент его тело отреагировало так, как не следовало бы для профессора, и штаны сжались вокруг бедер. Он ощутил нечто большее, чем просто контроль над ситуацией — это было неуловимое возбуждение от того, что он мог наблюдать, как эти двое нарушают границы, которые ему самому хотелось бы раздвинуть. Крофт, откашлявшись и в какой-то степени подавив странное волнение, сделал шаг назад. Он злобно ухмыльнулся, а в его голове медленно стали расползаться фантазии.