ЛИЦЕНЗИЯ НА УБИЙСТВО

      Ваня попросил рассказать ему сказку на ночь.       — Мама и бабушка всегда мне читают, — послышался из детской его звонкий капризный голос.       Белый шнырял по комнатам с трубкой около уха, то и дело отвлекаясь на очередной пиздецки важный звонок, и ему было не до сына и сказок — он сочинял собственную. По правде говоря, сказочник из Александра Николаевича такой, что Пушкин, лёжа в гробу, завидует. Под стать тем сказочникам в депутатских палатах, в которые он метит.       — Сына, тебе уже пора самому читать, — кивнул Белый, подобрал какую-то запылённую книжку с комода и дал — спасибо, что не швырнул — пацану. — Вот, как раз тебе тренироваться… читать по слогам.       Стало ясно сразу, что его сыну сказки сегодня не видать… Да и видать ли в его сумбурной жизни, наполненной потрясениями хлеще, чем у героев русской классической литературы? Разве что калмыцкую, об орле и вороне… из… «Капитанской дочки», вроде, или… из «Дубровского»…       «…скажи, ворон-птица, отчего живёшь ты на белом свете триста лет, а я всего-навсего только тридцать три года? — Оттого, батюшка, — отвечал ему ворон, — что ты пьёшь живую кровь, а я питаюсь мертвечиной»       Карельский и сам удивился, что вспомнил строки, которые с трудом выучил в школе. И получил за них то ли тройбан, то ли парашу… И ответ на эту историю тоже пришёл к нему: «Но жить убийством и разбоем — значит по мне клевать мертвечину».       Саша думал, что Ванька ничего не понимает. Но малой, услышав хлопок входной двери, швырнул подаренного отцом огромного льва в стену и упал лицом в подушку, накрывшись одеялом.       Максим посмотрел в окно на Белого, мерившего шагами периметр двора, и зашёл в комнату Вани. Макса не надо ни о чём просить — он сам догадывался, где и перед кем нужно прикрыть Белого.       — Ванька, сказку хочешь? — Макс присел на край кровати и тронул мельтешащую под одеялом ногу пацана. — Давай прочитаю. Что там у тебя?       Ваня оживился и передал Максу книгу. И у Карельского едва глаза на лоб не полезли: Пушкин «Сказка о рыбаке и рыбке»! Это ж нихуя себе! Особенно для пацана, который толком читать-то не умеет, который только-только с матерью начал букварь рассматривать… Было бы что попроще… «Винни-Пух» там что ли… Или «Карлсон»…       Но других книг Карельский пронырливым взглядом не обнаружил, а потому, вздохнув тяжко, принялся читать Ване то, что предлагал ему Пушкин:       — Жил старик со своею старухой У самого синего моря; Они жили в ветхой землянке Ровно тридцать лет и три года.       Ванька стал слушать. На удивление, внимательно, не дёргаясь. То ли Макс так хорошо читал — увлёкся, вспомнил школьные годы и наставления училки про выразительное чтение, и школьный театральный кружок, в котором вечно играл всяких злодеев, то ли у Ваньки просто не было выбора. Как и всегда: когда он хотел провести время с отцом — он проводил его с дядей Максимом. И сейчас Карельский просто читал. А Ванька слушал, потом смеялся, потом спрашивал его про незнакомые слова, или с азартом ждал, чтоб наглую бабку уже, наконец, привели в чувства… И тут голос Карельского стал тише:       — Не дождался, к старухе воротился. Глядь: опять перед ним землянка; На пороге сидит его старуха, А пред нею разбитое корыто.       Со стороны двери Макс услышал шорох. Это Белый. Он посмотрел на отброшенного сыном льва и вдруг улыбнулся:       — Молодец дядя Максим, сказки тебе читает, — прервал он тишину, повисшую в детской; Макс мог поклясться, что от этого тона почувствовал вдоль спины холодок, которого уже давно не припомнил.       Саша хлопнул Карельского по плечу и кивнул сыну:       — А ты потом папке почитаешь, да, Ванька? О чём сказка-то, понял?       — О рыбаке и рыбке, — сердито насупился Ванька и несколько попятился на кровати от отца.       — О любви сказка, Ванька, — Макс щёлкнул его по носу, и мальчик улыбнулся на мгновение.       Белый замолк. Его губы сжались в тонкую полоску. Как знак затишья перед бурей.       «Это с хуя ли она о любви?» — так и вопрошал взгляд Саши.       И вправду, с хуя ли? Карельский и сам засомневался в том, что выпалил, — Саша умел заставить людей сомневаться в правильности их слов и поступков. Но сейчас он не просто заставил усомниться. Сейчас одним своим молчанием он показывал Карельскому, какой он долбоёб. А Макс… Макс нихера не помнил, почему он решил, что «Сказка о рыбаке и рыбке» — это сказка о любви. И тщетно искал себе оправдание.       Наверно, потому что такова реальность: ради действительно любимого человека, любимого и с его недостатками, пороками, грехами, ты будешь жопу рвать. Ты будешь грудью подставляться пулям автоматной очереди пиздеца, которым так щедро наполнена жизнь, лишь бы ни одна не задела любимого человека. Ты будешь до усрачки радоваться каждой улыбке, каждому просвету в дорогих сердцу глазах… И всё это делала в сказке далеко не сама рыбка — она лишь инструмент.       — О-о-о! — протянул Белый, и потерявшегося в собственных мыслях Макса неслабо тряхнуло от звука его голоса. — Дядю Максима, наверно, неслабо контузило в Афганистане, — хмыкнул Саша с ехидной ухмылкой.       Макс, почувствовав в пальцах левой руки тремор, сжал их в кулак.       Да. Вот только после афганской контузии у него всё стало гораздо проще: Макс смотрел на мир не под сбитым прицелом, как у Белого, а сквозь самую точную оптику. И для него впустую разбрасываться красивыми словами о любви — это расстрельный приговор, объявленный жизненным трибуналом. По-настоящему любимого человека он готов был бы тащить на себе по пустынным горам Афганистана, под палящим солнцем, превозмогая жажду, голод, усталость. Любовь — это не называть её «маленькая моя». Это ответственность перед собой. Перед любимым человеком. И перед Богом. Если ты любишь — ты не пиздишь, не подставляешь. Не трахаешься на стороне с мымрами-актрисульками. И твоя рука не поднимется на этого человека. Ты не допустишь даже мысли навредить ему.       Глаза Карельского отвечали за него: «Да, я контуженный ко всем херам. Но контуженной башкой, получше, чем ты здоровой, понимаю, что в этом блядском лицемерном мире нельзя предавать доверие близких людей, Саша. Из нас двоих именно ты нихрена не умеешь любить. Никого».       — Сказку о жадной бабе, которой всё мало, чего бы ей ни делали, назвал сказкой о любви, — Белый, будто хотел напомнить о своём существовании, ещё раз коснулся плеча Макса, но на этот раз грубо сжал его. — Нахрен такую любовь, Ванька, — он глянул на притихшего сына, — и жадных баб нахрен.       Карельский не стал спорить. Не потому, что ему не позволено. Спорить с таким человеком, как Саша Белый — бесполезно. Белый считал, что знает всё и лучше всех. Лучше самого Пушкина! У Белого есть средства, есть люди — и сам Макс в их числе — умеющие всех в этом убеждать. И есть огромная колокольня, с которой Белый ссал на мнение окружающих.       Как любил говорить Саша: «Начерта обострять?». В последние две недели он заведённый, точно ревущий движок жигуля. А жадная бабка из сказки — тут и к гадалке не ходи — напомнила ему Олю. И ему всё равно, что в страхе сбежавшая от него жена ни капли не похожа характером на упрямую бабку. А сам Саша ни черта не смахивает на деда, который рвёт жопу ради комфорта своей женщины — ненависть и собственные амбиции застилали ему глаза.       С ним не спорить надо. Ему надо проломить башку, окунуть в сортир, ещё раз проломить, ещё раз окунуть в сортир и держать там до громкого задыхающегося бурления, пока бы он в панике дёргался и пытался выбраться… Санузел как раз рядом. А у Макса с тех пор, как он увидел побои на теле Ольги Евгеньевны, чертовски чесались ладони. Но он сдержался. Накинул невидимые кандалы, не позволяющие это сделать сейчас — его время ещё не пришло.       — Давай, Ванька, отбой — спать ложись, — Белый махнул сыну, будто бы не заметил, как тот пожирает его сверкающими глазёнками, затем жестом позвал за собой Макса и ушёл.       Макс подмигнул Ване и последовал за дверь.       — Ты с Ванькой лучше ладишь, чем все остальные. Посиди с ним, — шепнул Белый.       Почему-то Макс нихера не удивился этим словам.       — Я отъеду со Шмидтом по делам. Может, улететь придётся на пару дней. В общем, за старшего ты.       — Может, Саш, к матери его отвезти? — подкинул Макс идею.        Максу показалось, что в него расстреляли всю обойму, к счастью, мысленно, — Белый нахмурился. Но тут же прыснул смехом:       — Макс, я чего-т не пойму… С луны ты упал сегодня? Каши мало ел?       Дрожь прошла по скуле Белого.       — Или я на английском заговорил?       По-английски Белый бы не заговорил никогда, потому что не хотел ничерта учить, даже при необходимости вылетов за границу.       — Нет, Саш, ты на русском говоришь, — поспешил заверить Карельский, поглядывая на тянущуюся к кобуре правую руку Белого.       — Если я сказал, что с Ванькой сидишь ты, то значит с ним сидишь ты. И никаких твоих тупых предложений я слышать не хочу.       — Понял, Саш, — Макс кивнул.       — Всё, рядовой, марш работать.       «Рядовой, сука», — внутренний голос повторил слова Белого.       Когда хлопнула входная дверь, Карельский врезал по стене. Костяшки пальцев оставили красный след на бежевой поверхности.       Самое паршивое чувство — это осознание, что враг рядом, но убить его нельзя.