ЛИЦЕНЗИЯ НА УБИЙСТВО

      На окраине Балашихи, в самом лесу, затаился коттедж, заброшенный Володей Кавериным. Год назад он забросил строительство — когда узнал, что его жена, для которой и строился этот двухэтажный дворец, наставила ему рога во время его отсутствия. Хотя и Светлане Кавериной этот дворец оказался не нужен. Иначе она бы легко уговорила мужа его достроить, ведь Володя любил её, несмотря ни на что. Однако Володя никому не перепродал эту хату, не переписал на друзей, не развалил к херам собачьим. Он просто бросил её, словно хаты никогда в его жизни не существовало.       Когда Ольга Евгеньевна попросила Макса порешить своего мужа, он не нашёл иных вариантов, где бы укрыть её от глаз общественности, бригадиров и федералов в случае, если уборка пойдёт не по плану, кроме как — здесь. И он не боялся слухов и криминальных слушков об этом городе и его окраинах. Да и Оле не было страшно; она решительно сказала Максиму, что дождётся исхода здесь и просидит, сколько от неё потребуется. Никогда прежде в ней не было столько решительности, как тогда. И Макс надеялся, что ни одна местная ОПГ не тронет забытый богом особнячок, который строит бывший мент — ведь даже у бывшего мента есть свои преимущества. Однако чёрт знает, что случилось у Оли, поэтому на всякий случай Карельский мчался на пределе возможностей.       Подъехав к дому, он прислушался. Кругом тишина. Трескучая тишина. Из-за неё слышен малейший скрип. Да и биение сердца как будто бы стало громче.       Максим вошёл во двор, освещая себе путь карманным фонариком и держа наготове пушку. У порога дома валялось несколько маленьких перьев, а около них разбрызганы мелкие тёмные капли, которые уже засохли. Догадаться о произошедшем труда не составило — лиса. Наверно, зацепила какую-нибудь птицу у соседей и протащила через двор — в заборе вокруг коттеджа много щелей.       Макс быстро вошёл в дом, ища Олю. Она стояла недалеко от входа, и её внезапно возникший силуэт, который словно образовался из тьмы, вызвал дрожь под скулами.       — Что случилось? — спросил Максим, судорожным взглядом неосознанно ища на ней новые побои и следы травм.       Она стояла, согнув одну ногу в колене, одетая в коротенькую ночнушку и длинную вязаную кофту, в упор смотрела в его глаза, как будто это от неё сейчас стоило ожидать чего-то непредсказуемого. Затем Оля будто проснулась и медленно подошла к нему, всё так же не разрывая зрительного контакта. От её взгляда в груди Макса точно что-то полыхнуло. А потом Оля коснулась распахнутой куртки, провела вдоль застёжки, следуя взглядом за рукой, положила ладони на грудь и кончиками пальцев взобралась к плечам. Молча, на носочках, Оля приподнялась и поцеловала его в губы.       Её губы были холодными, но Макса точно шарахнул солнечный удар.       Прежде она так не вела себя. Было в движении её губ нечто тёмное. Макс мог поклясться, что в её светлой голове не могло быть даже тени мысли обнимать его — чаще всего она смотрела на него или с равнодушием, или с напускной доброжелательностью, или с раздражением, но никак не с такой пылкостью. А он изо всех сил старался не думать о жене босса, какой бы чертовски привлекательной она ни казалась. И для этого он не гнушался сравнивать её с другими бабами, убеждая себя, что Оля такая же, блядь, как и все, ничего в ней особенного нет… жопа как жопа, сиськи как сиськи, глаза как глаза… Как долго продолжался этот ебучий самообман…       И он, выставив руки вперёд, постарался удержать Олю на расстоянии, остановить её, но не так, чтобы она приняла это за отказ. Он пытался показать ей, что он ещё приличный человек, не какой-нибудь хмырь по типу Белого, думающий не головой, а головкой, стоит бабе сунуть в его рот свой язык.       Но на самом деле Макс знал, что не сумеет бороться. Стоило ей поцеловать его, как всё его умение стратегически и хладнокровно действовать резко ретировалось. ГОЛОВА отключилась. Карельский понял: он попал на мину, и та лишь чудом не разорвалась под ним.       Потому что эту мину сдерживала Ольга.       Он не заметил, как куртка слетела с его плеч на пол. Как Оля аккуратно вынула из его руки пистолет и с небрежным грохотом — будто бы он мешал ей целоваться — кинула на тумбочку у входа.       Макс ответил на поцелуй только тогда, когда она, невзирая на его халтурную попытку всё это остановить, потянула его на себя. Теперь он уверен железно, что ей нужно сейчас…       Её пальцы слишком поспешно расстёгивали пуговицы рубашки, пропуская каждую третью. Фонарик остался где-то в коридоре у входа, и сейчас, стоя уже в другой комнате, Макс не видел её лица, её эмоций, но чувствовал интуитивно: её глаза горят. По её движениям, по тому, как её руки шарят по его одежде, Макс чувствовал — она хочет. Она позвонила не потому, что испугалась лисы, не потому, что услышала подозрительный звук. Хотя это нихера не увязывалось с ней. Однако Макс не мог понять, кого она в данный момент хочет — его ли?       Он, не разрывая поцелуя, бойко прокрался пальцами под сорочку, разгоняя тёплой ладонью холод неотапливаемого дома, запечатлённый на её покрытых мурашками бёдрах. Она вся сжалась, как от страха, когда он прикоснулся между ног и раздвинул сжатые бёдра в стороны, оперлась на его плечи, приоткрыв губы на сдавленном выдохе. У него и самого мурашки пробежались вдоль поясницы от её дыхания.       И всё же сейчас, дрожащая от его прикосновений, подставляющая шею и грудь его хаотичным поцелуям, Оля не была такой, каких много. Не для Макса. В том, какая она сейчас, виноват исключительно Белый.       Осознание шарахнуло по голове резко, словно мина взорвалась: Оля отринула все свои принципы, все своим нравственные идеалы. Ей хотелось оторваться за годы унижений, хотелось взбунтоваться, насолить Белому, и плевать, что тот даже не видит происходящего, не увидит, и не узнает… потому что если бы он увидел и узнал, то Макс бы прямо здесь свернул ему шею, как лиса свернула шею долбанной курице.       Такой, какая Ольга сейчас, Макс хотел её ещё больше.       Комната, отведённая под спальню, где находился диван, всего в двух шагах. Однако Макс не выдержал. Он прижал к своему бедру согнутую в колене ногу Оли, спустил бельё и взял её у стены. Грубо, резко, слишком торопливыми движениями, не дав ей и себе время на осознание. Оля вскрикнула и дёрнулась. В ответ он крепче прижал её к себе, не дав отпрянуть. Она тихонько, почти шёпотом, постанывая около его губ, задвигала бёдрами навстречу и позволяла целовать там, где он мог дотянуться.       Мышцы гудели от неудобства позы. Но от удовольствия кровь била по вискам. Макс двигался всё быстрее и быстрее, теряясь в смешанных чувствах. Её пальцы и губы, ещё несколько минут назад холодные, теперь казались раскалёнными. Стало жарко в этих объятиях.       Оля послушно следовала заданному им темпу и вторила каждому движению. Сжав её бёдра, Макс заставил её податься навстречу. В темноте он нащупал её губы своими. Она вздрогнула, не то от холода, не то от грубого толчка, но не отпрянула, дала поцеловать, впустила его язык, не шевеля в ответ своим. А затем… прикусила нижнюю губу. Макс едва не отпустил её: боль столь внезапно поразила его, что возбуждение почти сразу исчезло. Однако когда его слух различил вздохи Оли, стоило ей повести назад бёдрами, насаживаясь глубже, в нём точно открылось второе дыхание.       Его ладонь легла на грудь под сорочкой. Оля вся сжалась, и он подумал, что сделал что-то не так: слишком поспешил… Хотя её отвердевшие от нескольких касаний соски говорили о верном возбуждении, как и то, насколько мокрая, горячая она внизу. Она распалена, но словно… неискренне?.. Словно всё это какой-то фарс.       — Да, — выпалила внезапно Ольга, и это завело сильнее — Макс сжал губами изгиб её шеи до мелкой дрожи в её теле, а затем отпустил.       Пальцы её то царапали панели на стене, то впивались в его волосы и оттягивали до боли. Если бы Оля попросила остановиться, он бы исполнил её просьбу. Но она молчала. Она продолжала откликаться на его слепые поцелуи, двигаться навстречу. Её томное тёплое дыхание касалось его шеи. Поэтому остановиться Макс уже никогда бы не смог.       Не здесь. Не сейчас. Не с ней.       Кровь прилила к низу живота, тело скрутило напряжение. Макс прикусил губу, со спины притянул Олю к себе, вынуждая прогнуться в пояснице, чтобы быть ещё ближе. За этим чувством он не обратил внимания, что Оля оттолкнула его. Она резко, молниеносно, замахнулась и проехалась ладонью по щеке.       — Чёрт, — Макс выпустил её, сделав шаг назад.       Он не узнал Олю, трепыхавшуюся минуту назад в его руках, в стоящей напротив женщине.       — Прости, — коротко и раздражённо бросила Оля и метнулась в следующую комнату.       Макс не сразу отошёл, пытаясь разобраться, что произошло. Половина лица его горела; он тронул пальцами пылающую щёку и посмотрел вслед ушедшей Оле. Она ли только что была с ним? И было ли это всё на самом деле? После недолгих размышлений Макс последовал за ней.       Спустя некоторое время они сидели в комнате, где стоял диван, который Оля разложила и не убирала, видимо, с тех пор, как переночевала тут в первый раз. Макс курил и вдыхал её запах, запечатлённый даже на простынях — и терпкий аромат табачного дыма не мог развеять этого. Ольга пила чай, сидя позади него. Оба молчали. Она не говорила о том, что произошло между ними. Максим тоже не говорил — не знал, как даже подступиться, какой вопрос задать и ответит ли она на него.       — Что-то случилось? — поинтересовалась Оля.       Видимо, её его молчание начало напрягать. Макс не стал скрывать:       — Холмогоров умер.       Молчание. Снова. Его рука с сигаретой дрогнула, но Оля не шелохнулась.       — Небось, передознулся, — хладнокровно проговорила Ольга и отодвинулась.       В горьком дыму снова показалось искажённое лицо Космоса, задыхающегося, а после резко отключившегося, и беспомощного Белого… наверно, в первый раз в своей жизни осознавшего свою беспомощность перед смертью, его слёзы, его всхлипы. Его слова снова прозвучали в тишине: «Ты мой единственный друг», да так, что Максу показалось, будто Белый стоит в этой комнате. И сквозь дымку воспоминаний он не сразу разобрал ответ Оли.       — Ч-что? — Карельский резко повернулся к ней, когда смысл её слов дошёл до него.       Оля смотрела на него без тени жалости во взгляде, хотя упомянутый Холмогоров никогда за всю свою жизнь не сделал ей ничего плохого. В эту секунду Олю точно подменили. Это была не она. Вернее, то была другая её сторона. Макс пока не осознал, настораживала ли эта внезапная перемена в ней, или… манила? Как там, в коридоре…       — Умер от передоза? — она переформулировала вопрос. — С его образом жизни…       Вздохнула. Так, словно на долю мгновения пожалела этого долбанного наркомана. Глядя на неё, Макс задумался, почему сам он так жалел этого человека. Была ли эта жалость жалостью к Косу или к самому себе?       — Хотя бы недолго мучался, — мрачно заметил Максим.       Оля чуть дёрнула вверх уголком губ, не то лукаво, не то иронично. В её глазах промелькнула странная печаль. Это не сочувствие, не боль утраты. Она не таила ни капли жалости. А затем как будто бы тень удовольствия от озвученной новости поразила вспышкой её побледневшее в синеватой темноте лицо.       — Жаль, что недолго, — процедила Оля.       Холодок куснул Макса за открытую шею. Оля не шутила. Она сжала край сорочки левой рукой, будто старалась выместить некую накопившуюся боль.       — Жаль? — он вытащил изо рта сигарету.       Неужели не только Белый доводил её до слёз?       — Что он сделал?       Макс мог поклясться, что, скажи Оля, он бы сейчас помчался в ту больницу или морг, куда доставили тело Космоса, достал бы его с того света, оживил и убил бы ещё раз, но более мучительно.       — Ты ещё спрашиваешь? — Оля всплеснула руками. — Этот ублюдок испоганил мне всю жизнь!       Она вспорхнула с дивана — её босые ноги зашлёпали по паркету, а эхо шагов отразилось от стен — и остановилась у окна.       — Что он сделал? — терпеливо повторил Максим.       Ольга нахмурилась. В её глазах метались искры ненависти. И вопрос только всколыхнул пламя, заставив его взвиться выше в воздух. Но больше всего Макса поражало то, что он не хотел унять её гнев. Он хотел видеть её такой. Такой… сильной.       — Саша уже всем растрещал эту историю о том, как Космос убил брата Каверина, а Каверин повесил всё на Сашу. Если бы не эта мразь… — Она сжала руки в кулаки и заходила по комнате широкими шагами. — Саша бы таким не стал.       Конечно… Белый что-то пиздел про Каверина, про Муху, про былое, про друга, который ему как брат, которому готов простить любую оплошность, даже если тот его дерьмом обольёт с головы до ног. Но тогда Макс не придавал значения очередному пиздежу Белого — просто было похеру. Вся эта романтика братвы не вштыривала Макса, в чём он абсолютно солидарен с Кавериным. Несмотря на их громкие заявления, каждый в бригаде действовал сугубо в личных интересах, пытался урвать лучший кусок. Узнай подобную тайну сам Макс — не оставил бы такого «друга» в живых.       — Если бы этот урод не связался с ворами, то нам бы не пришлось прятаться в сарае хер знает где. И ты ещё смеешь спрашивать, в чём он виноват?!       — Оля, — Макс встал, осторожно шагнул к ней.       — Да тебя самого тогда чуть не грохнули!       — Оля, тише…       — А помнишь, как он обдолбался в больнице? И Сашу он подбил обдолбаться. Хорош друг! Лишь одни проблемы от него. Всем разрушил жизни: отцу, друзьям, мне…       Макс подошёл к ней и заключил в объятия. Оля заупиралась, но потом ослабла. Часто дыша, посмотрела на него.       — Я срывалась на тебя, Макс. Тогда мне было непонятно… а теперь… — губы её вновь тронула улыбка. — Я знаю, в этом нет твоей вины.       Если бы она не сказала, Максим и не вспомнил бы те случаи, когда она вымещала злость, адресованную Белому и бригадирам, на нём. Однако даже помни он, Макс не стал бы припоминать Оле, какой она в тех случаях выглядела стервой по отношению к человеку, который её защищал. Нет, блядь. Макс просто не посмел бы. Да он бы сам себя вскрыл, поступи он с ней таким образом.       — Всё хорошо. Я никуда не денусь. Ты можешь на меня рассчитывать.       Оля прижалась к его груди. Она не всхлипывала, как Белый, но чуть слышно шмыгала носом, сжимая его плечи.       — А Саша что? — Оля вдруг подняла взгляд. — Он… страдал?       «Не так, как ты», — мелькнула мысль в его голове.       Максим заметил, что её глаза снова загорелись. Таким огнём, в котором давно сжигали еретиков и ведьм. От этого взгляда ему стало не по себе. Он коснулся упавшего на её щёку локона и убрал за ухо, чтобы видеть её блестящие влажные глаза. Она хотела знать, что Белый страдал, что ему хотя бы немного было больно. Не так, как ей, но хотя бы что-то…       — Да, — сухо ответил Макс.       Новый поцелуй обжёг его губы. На этот раз солоновато-горький, и всё же безумно приятный. До дрожи в коленях. Оля, порывисто целуя, прикусила нижнюю губу, но Макс позволил ей причинить эту боль. Ему понравился солоноватый привкус собственной крови на языке и вкус её языка, смешавшийся с ним.       — Пчёлкин сбежал за границу, — добавил Карельский, уверенный в этом.       Она уже и не слушала: толкнула его к постели, взобралась на его колени, продолжая целовать. Её бёдра заманчиво двигались взад и вперёд, словно она танцевала. Затем её тёплая ладонь оказалась внизу, под его пахом, и там очень грубо, очень быстро задвигалась.       Макс не мог оторвать от неё взгляда. От того, как эти тёплые нежные ладони настойчиво дрочили ему, и как сама Оля двигала телом взад-вперёд, словно насаживалась на его член. Вспышки удовольствия сменялись резкими ощущениями боли от неосторожных движений её пальцев, но он не успевал их осознать и прочувствовать.       Когда она села сверху, Макс замер. Его колени вздрогнули. Он затянулся воздухом и подался губами навстречу, но она толкнула его ладонями вперёд, вновь зашарила ими по телу, раздвигая полы рубашки.       «I just died in your arms tonight», — пронеслась в его голове строчка из какой-то попсовой песни, популярной в восьмидесятых. Слишком попсовой, слишком сладкой для этого момента. И всё же...       Отныне скрывать нечего. Ни от неё, ни от самого себя. Ради тепла этих рук Макс пойдёт на всё.