Не поддаётся классификации

      У Оли на столе царил творческий беспорядок. Арсений, сколько её знал, — а знал он её с класса десятого, — не мог перестать удивляться тому, с какой лёгкостью она могла найти в этом месиве из вещей и мусора нужный ей предмет. В противоположность этому, стоило Арсу, как преданному другу и добродушному соседу по общажному блоку, прибраться и разложить всё по полочкам, как Парфенюк тут же терялась, не замечая очевидного перед собственным носом. Арсения, конечно, раздражала вот эта её черта, но больше всё-таки удивляла.       А Варю так вообще не трогала.       Когда Оля бросила перспективную должность в бизнес-центре с офисами под облаками и по первому зову подруги детства согласилась стать обычным секретарём частной медицинской конторки, Арсений только повертел пальцем у виска. Сам-то он уже как пару месяцев на чистом энтузиазме работал с Варей, держа оборону перед бесконечными жалобами пациентов, но собственную жертву считал не настолько важной, как жертву Парфенюк, буквально закопавшей карьеру топового менеджера по подбору персонала. Наверное, их обоих можно было назвать сумасшедшими романтиками-трудоголиками, потому что, даже когда Щербакова согласилась перевестись в бедную обычную муниципальную больницу, бросив прибыльный огромный труд пяти лет своей жизни, они даже бровью не повели.       Что самое странное — до сих ни разу не пожалели.       — Ты перегнул, — громко сюрпая из своего стаканчика ванильный раф, в который раз за день произнесла Оля.       Арсений закатил глаза, но не остановился ни на секунду, продолжая копаться в ящиках её стола в поисках клея.       — Врачи в поликлинике сидят до десяти вечера, хотя их приём кончается в восемь, — неохотно, но твёрдо ответил он, — На них висит огромная нагрузка: в записи нулевыми только человек пять! И они не позволяют себе закрыть дверь перед пациентами, хотя имеют на это право. Почему тогда медсёстры уходят за два часа до конца смены и ни о чём не волнуются?       — Нет, с этим я не спорю. То, что они ошалели в край, это факт, — примирительно подняла руки Оля. Подошла к Попову со спины, бегло оглядела собственный стол и вытащила тюбик ПВА прямо из-под руки друга. Ещё и потрясла перед лицом, издевательски ухмыляясь и переходя на напыщенный строгий тон, — Но и караулить их в коридоре ту мач!       — А как мне ещё следить за ними? — возмущённо скрестил руки на груди Арс.       — Я всегда смотрю по камерам, — пожала плечами Варя, неловко вклиниваясь в спор. Друзья обернулись на неё с выражением крайнего неодобрения, но Щербакова ни на секунду не смутилась, с неподдельным удовольствием запихивая в себя последний кусочек круассана.       Расправившись с не самым полезным завтраком, главная хитро протянула:       — Кстати, недавно просматривала записи и заметила, как Шастун в ночи потащился в кофейню.       Оля сразу же подобралась, переглянулась с Щербаковой и, мгновенно уловив направление её мысли, присела рядом. Арсений был менее догадлив, да и само звучание имени фельдшера было для него нехилым триггером — Попов тут же нахмурился, принимаясь с большей агрессивностью перебирать бумаги на столе:       — Он постоянно выходит во время смены. Я уже не знаю, чем и как на него влиять.       — Ой, да боже! Пусть ходит, куда хочет и когда хочет! — тут же вступилась за подчинённого Варя. Мечтательно подставила под голову ладони, будто явственно представляла Антона прямо перед собой, и тяжело вздохнула, — Бедный. Он столько дырок нам закрывает, что почти живёт здесь.       Парфенюк рядом сочувственно покивала. Ей не доводилось очень уж часто встречаться с Антоном, но трудоголик трудоголика чувствовал на расстоянии. Особенно, если с этого расстояния было видно круги под глазами.       — Вопрос в другом, — в голос главной прокрался настолько заметный хитрый подтон, что даже Арсений это заметил. Оторвался от документов и сконфуженно уставился на подругу, отчего та расплылась в совсем уж неприлично довольной улыбке, — Не знаешь, для кого он тащил айс американо?       Оля ахнула, театрально прижимая ладони ко рту, а Арсений неожиданно покрылся светлым розовым румянцем.       — Он помогал мне с жалобами, — тихо, едва слышно пробормотал он.       Женщины переглянулись, обмениваясь торопливыми восторженными взглядами и едва ли не вслух пища от радости. В следующее мгновение они бросили свои места, подсели ближе к Арсению и с готовностью уставились на него во все глаза.       — Рассказывай.       — Нечего рассказывать, — упрямо поджал губы тот, через силу продолжая собирать в папку документы. Дрожащими пальцами.       — Да между вами так и искрит! — возмущённо вскрикнула Оля, выхватывая несчастные листы из его рук.       — Я это даже через экран на записи с камер вижу! — подхватила её Варя, — Как это нечего?! Ты что, собрался завести служебный роман в тайне от нас?!       — О чём вы вообще? Мы же на дух друг друга не переносим! — краснея пуще прежнего, схватился за сердце Арсений. В его глазах читалось искреннее удивление вперемешку с возмущением, но Оля с Варей не казались убеждёнными. Спустя пару мгновений скептического молчания, Попов устало вздохнул, теряя всякую надежду на спокойное продолжение рабочего дня, но грубое раздражение из его голоса никуда не делось:       — Просто его помощь пришлась кстати, когда я перебирал жалобы, потому что, очевидно, на него писали так много, что он в этом спец. Всё!       Варя недовольно хмыкнула, а Оля подхватила её настроение, дохлёбывая свой раф одним глотком. Как бы между делом она оглянула свой стол и указала на один из небрежно брошенных на клавиатуру листов:       — Вчера ещё одна пришла, кстати.       Арсению, и без того заведённому неуместными разговорами на рабочем месте, хватило одного взгляда на километровую жалобу, чтобы вспыхнуть окончательно. Чуть ли не проломив стационарный телефон пальцем, он набрал внутренний номер ординаторской и, дождавшись ответа, злобно прошипел:       — Шастун у вас?       — Да, — раздалось оттуда робким девичьим голосом.       — В кабинет главврача. Быстро.       Секундная заминка очень сильно не понравилась доведённому до кипения Попову. А когда на той стороне провода послышалось неуверенное «он сейчас не может», у Арсения и вовсе сорвало все крышечки на люках:       — Если сказано, что надо быстро, значит, через секунду уже должен стоять тут! Что в этом непонятно?! — уже натурально кричал он, стуча по столу кулаком, — Мне прийти и лично его оттащить?!       В ответ послышались глухие стуки шагов, сбивчивое шебуршание и отдалённые многоголосые разговоры, а затем, — совсем близко, будто прямо на ухо интимным шёпотом, — знакомый низкий голос:       — Сейчас буду.       И гудки.       Арсений швырнул телефон на место, встряхивая головой, будто пытаясь из неё что-то выкинуть. Напряжённое молчание в комнате не сразу обратило на себя внимание, но, стоило Попову поднять на подруг затуманенный жаром ярости взгляд, как он тут же стушевался.       — Что?       Варя и Оля выглядели так, будто они на пару защитили ещё одну докторскую. Парфенюк и вовсе оглядела красного Попова насмешливым взглядом и хитро протянула:       — Да-да, между вами определённо ничего не происходит.       Арсений же только снова закатил глаза, поправил трубку телефона, чтобы противно не гудела, и сел на место, принимаясь за работу и полностью игнорируя их существование.       Конечно, злиться долго на них он не мог.       У Арса просто не было так много друзей, чтобы разбрасываться обидами, а эти двое и вовсе были так давно с ним знакомы, что это казалось физически невозможным. В самом деле, как бы он мог злиться на Олю, с которой прожил в одном блоке всю студенческую юность, прикрывая её от неудачных ухажёров, за что она не раз прикрывала уже его перед преподавателями? Или как он мог вычеркнуть из жизни Варю, что в ночи тащилась через весь город из своего мед городка, лишь бы сходить с ним вместе в гей-бар и поржать с манерных придурков?       В действительности, когда Варя, движимая своим вселенским альтруизмом и бесконечной жертвенностью, решила оставить деньги и известность и перебраться в бюджетную больницу, где хлопот было больше раз в сто, думать никто и не собирался. За годы так сдружились и сработались, что других вариантов не оставалось: либо вместе, либо никак.       Да и во всём были свои плюсы. Для Арсения это были короткие пробежки вокруг корпусов в пять утра, торопливые завтраки выпечкой и кофе в приёмной, вид на густой лес из окна его кабинета, обеды в компании Славы, приправленные интересными фактами из мира таинственной медицины и.. перепалки с одним жгуче-привлекательным фельдшером?       Арсений замер, уставляясь на свои руки, от напряжения сжимающие и комкающие листы бумаги. Фыркнул, снова встряхивая головой.       Недосып сказывался, наверное. Такие мысли могли прийти явно только в нетрезвую голову.       В коридоре внезапно стало очень тихо. Арсений понял это, когда услышал настойчивое «ку-ку» из пижонских часов в соседнем кабинете. А в следующее мгновение в дверь постучали.       Варя задорно разрешила войти, прекрасно понимая, кто к ней ломился, и уже заранее растягиваясь в ласковой улыбке. Арсений перевёл на вход скучающий взгляд, но, стоило Антону ввалиться внутрь, как за грудиной что-то задрожало от смеси страха и удивления.       — О боже! Антон Андреевич, что с вами случилось?! — подскочила на месте Оля.       Шастун был практически полностью покрыт кровью.       На его светло-голубой хирургичке алые брызги казались почти чёрными. Огромное пятно располагалось в области груди, стекая толстыми струйками к животу и бёдрам. На последних чуть менее отчётливо виднелись следы-отпечатки рук, видимо, оставшиеся после того, как Шастун пытался вытереть о них перчатки.       Пожалуй, только его ладони и остались чистыми, в то время как руки по локоть были полностью покрыты остывающей густой массой. Да даже шея и лицо не избежали участи быть испачканными кровью: бурые росчерки облепляли выраженную челюсть, путаясь в негустой щетине, подчёркивали худобу щёк и зрительно вытягивали и без того длинную шею.       Любой другой на месте Антона уже бы поторопился избавиться от всей этой грязи, но Шастун казался совершенно спокойным. Даже редкие капли на висках и возле глаз не были смазаны — фельдшер профессионально не трогал лицо во время работы. Абсолютно отрешённый от своего внешнего вида, он даже не обращал внимание на то, как выглядел в глазах окружающих.       Внезапно Арсений поймал себя на мысли, что кровавый раскрас Антона вызывал у него не только шок. Точнее, далеко не шок. Особенно в сочетании с тяжёлым, пронизывающим до самых костей взглядом.       — Роды принимал, — приподняв бровь, наконец ответил Шастун.       С трудом оторвав от него взгляд, Арсений разглядел за спиной фельдшера взволнованные лица пациентов в коридоре — мгновение тишины перед бурей сразу приобрело логичное обоснование.       Арс тут же сбросил с себя заворажённое оцепенение и торопливо подскочил с места. Приблизился, брезгливо схватившись за чистый краешек рукава хирургички, втащил мужчину в кабинет и захлопнул за ним дверь.       — Мы оборудовали душевые в подвале нового корпуса, — переводя дыхание, прошипел сквозь зубы Попов, — Почему вы не сходили туда? Обязательно нужно было расхаживать так по больнице и пугать пациентов?!       — Я не мог терять ни секунды, меня же срочно вызвали к главврачу, — томно, но грубо, с плотоядной улыбкой на губах ответил Антон, на долгую минуту устремляя свой абсолютно невменяемый взгляд куда-то в глубокую суть Арсения.       Попов сделал два позорных шага назад, ощущая, как колени задрожали от какого-то странного, первобытного страха. Не выдерживая давления, он отвёл взгляд, запоздало осознавая, что снова покраснел.       Шастун боролся с желанием додавить заносчивого придурка, не без сладкого удовольствия упиваясь его пристыженным видом. Возможно, он бы даже и продолжил начатое, но в приёмной они были не одни, а в Антоне с каждым днём слишком настойчиво зрело что-то опасно-грубое. Что-то, непривычно скребущее грудь, требующее, чтобы разрушенного Арсения он созерцал единолично. И никак иначе.       — Давайте быстро решим вопрос, и я пойду, — скрещивая руки на груди, перевёл своё внимание на главную Шастун. Мысли о Попове уже которую неделю будоражили, поэтому Антон буквально сам себя одёрнул, возвращаясь к изначальному поводу для визита, — На что там опять пожаловались? Если это тот утырок, которому я нос сломал, то я готов за это даже сесть, — мрачно улыбнулся он, — Мы мчали под сто двадцать на остановку сердца, а этот, извиняюсь, уёбок, просто хотел проверить домофон! — не выдержав, он даже всплеснул руками, повышая голос, — Вообще не собираюсь извиняться. И дверь чинить не буду.       — Дверь? — непонятливо наклонила голову Оля.       — Он домофон проверил, а открывать не захотел, — фыркнул Антон.       — Побоялся, наверное, — растянулась в улыбке Парфенюк.       — И не зря, — самодовольно ответил Антон, щёлкая костяшками кулаков.       Арсений недовольно цокнул, в который раз за день закатывая глаза, и настойчиво подсунул подруге листик с интересующей их жалобой.       — В любом случае, это не то, — получив тычок под рёбра, пришла в себя та. Мельком оглянула текст на листе и пододвинула его ближе к Антону, — Вот. Нас интересует этот случай.       Мужчине потребовалось несколько мгновений, чтобы понять, о чём велась речь в содержании жалобы. Секунда прояснения на его лице быстро сменилась выражением крайне злобного негодования, стоило ему прочитать про погнутый бампер и размер компенсации материального ущерба. Казалось, перед его глазами вспыхнул образ матерящегося придурка, из-за которого не так давно Антон собрал хвостик-пальмочку, и желание разбить ему ебало вспыхнуло тут же вместе с ним.       — Справедливо, — всё же признал Шастун спустя некоторое время, выпрямляясь и вновь скрещивая руки на груди, — Но за это тоже не буду каяться. Хоть половину зарплаты снимите для погашения этого «материального ущерба», но даже не думайте, что я буду перед ним извиняться. Мы из-за этого козла простояли порожняком тридцать минут.       Арсений нахмурился, смутно припоминая, как Слава пересказывал ему эту историю на днях. Прочитав жалобу, он даже и не догадался, что это был один и то же случай — версия «пострадавшего» исключала этот момент из хронологии событий. Теперь, когда картинка была полностью восстановлена, Попов даже почувствовал себя виноватым.       Украдкой он глянул на напряжённого, готового в любой момент защищаться Антона и поразился тому, как он мог собраться с силами в момент, когда, казалось, всё было против него. А сколько раз ему приходилось и раньше принимать на себя весь удар? Вычеты из зарплаты? Выговор и занесение в личное дело? Арсений нахмурился, осознавая, что всё, сказанное шуточным тоном в полутьме забытого кабинета, было повседневной реальностью для заваленного работой фельдшера.       Попов поймал себя на мысли, что ему впервые стало его жаль.       Очевидно, не один он пришёл к таким выводам. Варя подобралась на месте, осторожно и мягко улыбнулась и произнесла:       — Мы не собираемся тебя обвинять, Антон. Не уходи в оборону, — тот недоверчиво прищурился, сцепляя зубы, чтобы не ляпнуть какую колкость, но сдержанно кивнул, — Мы сделаем всё, чтобы этот, как ты выразился, козёл отозвал свою жалобу, но на случай, если это не произойдёт, нам нужно будет подготовить тебя к возможному судебному разбирательству.       — Которое мы выиграем, — вставила уверенное Парфенюк. Когда Шастун обернулся на неё, вопросительно вздёрнув бровь, она самодовольно дополнила:       — Мы набрали отменную команду юристов. Думаешь, какой-то мудак на Весте будет для нас важнее самого работоспособного фельдшера больницы?       Антон казался приятно удивлённым. Он расцепил руки и опустил глаза в пол, видимо, о чём-то размышляя.       — Просто напиши объяснительную и изложи в ней всё максимально честно, дорогой, — придвинула к нему белый лист бумаги Щербакова, переходя на свой ласковый, шутливо-флиртующий тон, — На суде мы будем опираться именно на неё.       — И подпиши задним числом, — поддакнула Оля. Поймав на себе недовольный взгляд Попова, всплеснула руками, — А что? Лучше, чтобы объяснительная была старше жалобы. Адвокаты спасибо скажут.       — Это не этично, — процедил сквозь зубы тот, — Даже противозаконно.       — А встать поперёк дороги и держать целую бригаду в заложниках своего упрямства этично? — повысила голос Парфенюк. Когда друг ничего не ответил, победно вскинула фак в его сторону, сопровождая унизительным:       — Сень, ротик оф.       Варя захихикала, замечая, как над Арсением сгустились тучи недовольства, но прервалась, едва поймав взглядом застывшего в восхищении Антона. Видеть его, такого расслабленного и почти готового завилять несуществующим хвостиком, было для неё непривычно. Щербакова неловко улыбнулась, осторожно интересуясь:       — Что-то не так?       — Ничего, — быстро пришёл в себя тот. Оглядев собственный вид, внезапно смутился, будто только сейчас заметил кровь, и смущённо попросил: — Дадите мне ручку? Которую не жалко.       Оля тут же кинулась к своему столу, на ходу отодвигая пыхтящего недовольством Арсения и точно зная, в какой куче у неё лежали самые лучшие ручки.

***

      Арсений ощущал себя как никогда глупо.       Движимый чувством вины, он вызвался проводить Шастуна до душевых. Он не собирался в самом деле извиняться перед ним за вспыльчивость утром, но испытывал какую-то странную потребность побыть с ним рядом подольше. Будто его розоватое смущённое выражение лица могло хоть что-то исправить.       (Могло, но Антон не хотел в этом признаваться даже самому себе.)       Душевые располагались в подвале нового корпуса. Там же были и общие раздевалки, и несколько неплохих комнат отдыха, но, как правило, все эти помещения пустовали, потому что обычно врачи для этих целей пользовались ординаторскими в отделениях. Да и душевые в хирургических отделениях были собственные, прямо на этажах, поэтому огромной удачей было встретить в общей, подвальной Журавлёва. Тот сначала сильно испугался кровавого прикида друга, но затем, слегка успокоившись, с охотой согласился поделиться с ним своей одеждой и одноразовой бритвой из новой пачки.       В момент, когда причины для нахождения рядом с виноватым лицом закончились, на пороге появился Слава. Он приветственно приобнял Арсения, обменявшись с ним пустыми короткими фразами о погоде и спасительно поведал, что на этажах временно отключили горячую воду, вот всем и приходится спускаться в подвал. Арсений ахнул, показательно повозмущался и деловито уселся на лавочку, доставая телефон и открывая диалог с коммунальщиками.       — Ого, Антон Андреевич, интересная смена? — тем временем заметил Шастуна Слава.       — Очень, — уже сдёргивая с себя задубевшую от засохшей крови ткань хирургички, отозвался тот. Не сильно заморачиваясь, он сбросил всю испорченную одежду на полу, перешагивая штаны и нижнее бельё разом, и тут же нырнул за угол, откуда валил пар.       Когда Арсений поднял взгляд от смартфона, перед ним уже лежала только куча заляпанной кровью одежды, а голос Шастуна раздавался приглушённым эхом издалека:       — Какие-то особо одарённые решили, что из достижений цивилизации им нужен только интернет и раф на кокосовом, а роддома — это для плебеев и жертв пропаганды, — Слава под боком хмыкнул, неспешно снимая с себя уличную одежду, — Рожали дома, короче, а когда лялька встряла жопкой и не сдвигалась ни туда, ни сюда, забили панику и вызвали скорую. А там безводный период почти три часа. Пришлось принимать прямо у них.       — Принял? — вклинился Дима, тоже медленно раздеваясь.       — Ага, — невнятно буркнул Шастун сквозь булькающие звуки полоскания рта, — Потом ещё массаж на кулаке сделал, чтоб уж наверняка кровотечение остановить. Плацента в тряпочку, но ничего. Привёз. Лучше так, чем вообще без.       Журавлёв сложил свою одежду в шкафчик, закрыл его, подхватил полотенце и тоже нырнул за угол. Оттуда же раздалось его любопытное:       — Почему?       — Был случай: ездил на вызов в какую-то деревню. Тоже роды, но уже стандартные, только что далеко где-то в области, — перемежая слова звучным шуршанием мочалки по телу, ответил Антон, — Так мы на пути к больнице встали в пробку, и пришлось принимать прямо в машине. А я не опытный был: роды-то принял, а плаценту вынул, осмотрел, доли пересчитал и решил, что больше она никому не нужна. Ну и открыл дверь и выкинул прямо в поле, — Слава под боком откровенно заржал, чувственно прихрюкивая, а голос Шастуна опустился до смущённого шёпота, — Мне тогда таких пиздов вставили, что до сих пор зад болит.       Арсений нахмурился, дёргая друга за полотенце и для общего развития интересуясь:       — А зачем..?       — Плаценту осматривают, чтобы убедиться, что она вышла полностью, иначе её остатки будут и дальше разрастаться в матке, — поправляя на себе сползающее полотенце, пояснил тот, — Ну и на предмет патологий всяких проверяют: если плацента с проблемами, то те же проблемы есть и у ребёнка.       И пока Попов переваривал новую информацию, Чепурченко тоже удалился к душевой зоне, задорно любопытствуя:       — А кого хоть родили, Антон Андреевич?       — Слава Богу, девочка, — уже гораздо чётче отозвался тот. Видимо, выключил воду.       — А что не так с мальчиками?       — Обычно родители стремятся дать ребёнку имя «спасшего» их медика, — Шастун аж фыркнул, всем своим тоном демонстрируя невероятный скепсис и насмешку.       Арсений, который раз за короткий промежуток времени чувствуя себя туповатым, нахмурился, пытаясь найти логику в словах фельдшера.       — Разве же это плохо? — несдержанно вслух возмутился он.       — Не хочу плодить Антонов-гандонов, — раздалось совсем близко из-за угла, после чего и сам Антон выплыл из клубов пара, словно самый коварный сон.       И, конечно, у Шастуна с собой не то что сменной одежды — у него даже полотенца не было. С запозданием Арсений осознал, что стопка вещей, что одолжил коллеге Журавлёв, лежала на скамейке прямо рядом с ним. Вместе с этим осознанием по телу прокатилась волна жара, однако что-либо делать уже было поздно — Антон потряс головой, смахивая капельки воды с волос, перед зеркалом придирчиво зализал их назад и стремительно приблизился.       Абсолютно голый.       Прежде чем Арсений успел хоть как-то это осмыслить, его взгляд осел на чужом теле. Как ни посмотри, внушительном, кстати.       То, что Шастун определённо работал над своей формой, угадывалось и в повседневности. Только слепой не мог заметить рельеф его рук, красивый и подтянутый живот, крепкую спину. Да и сам Антон, пусть и во внебольничной жизни стремился прятаться за мешковатой одеждой, в работе надевал форму, не совсем подходящую ему по размеру, отчего та плотно обтягивала его руки и бёдра и постоянно задиралась, оголяя живот и спину.       Но, пожалуй, даже это не могло подготовить Арсения к тому, что он увидел.       Антон был до безобразия хорош. Высокий, стройный. Его можно было бы даже назвать худым, если бы объём фигуре не придавали мышцы. Последние при движении завораживающе перекатывались под тёплой, мягкой кожей, усыпанной редкими родинками и россыпью рыжих веснушек.       А ещё у Антона были широкие плечи, заметил Арсений, когда Шастун наклонился рядом с ним, подбирая одолженные шмотки. Такие широкие и рельефные, что на их фоне Арсений внезапно ощутил себя маленьким.       Откровенно говоря, рядом с Антоном было тяжело не чувствовать себя маленьким, но Попов, считавший себя «выше среднего» с класса девятого, явно не успел к этому привыкнуть. Арсению вообще с трудом удавалось оценить, что именно он чувствовал по этому поводу, потому что Шастун или держался на расстоянии, огрызаясь и раздражая, или стремительно наваливался сверху, злобно рыча — и в том, и в другом случае думать и размышлять о размерах не приходилось.       А ведь размеры были впечатляющие у него везде.       — Арсений Сергеевич, а пялиться на коллег в душе этично?       Арсений остался абсолютно беспристрастным внешне, медленно увёл взгляд от внушительного достоинства коллеги и заглянул ему в глаза.       Антон с удовольствием отметил, что у Попова снова покраснели уши.       — Было бы на что пялиться, — фыркнул тот, показательно отворачиваясь.       На нос упала тёплая капля воды, а затем щёку обожгло тяжёлым дыханием. Арсений невольно повернулся обратно, вновь встречаясь с глубиной зелёных глаз, только на этот раз неприлично близко.       Антон всё ещё был мокрый, горячий и голый. Он бесстыдно нависал над ним, ухмыляясь своей самой опасной и довольной улыбкой. Его настойчивый, тёмный взгляд и давящая аура едва ли позволяли дышать. Арсений держался из последних сил, не позволяя ни единой эмоции скользнуть на лицо, но подозревал, что уши снова позорно покраснели, потому что Шастун внезапно звучно втянул воздух, подаваясь вперёд и облизываясь.       Словно не издевался, а съесть собирался.       — Думаешь, у тебя больше? — наконец вымолвил он интимным шёпотом на ухо.       Арсения словно кипятком изнутри ошпарило. Сдерживая дрожь в пальцах, он отпихнул от себя наглеца и поднялся на ноги, показательно стряхивая с одежды капли воды, попадавшие на него с чужих мокрых волос.       — Ведёте себя, как ребёнок, — вздёргивая нос, ответил Арсений.       — Хорошо, что хотя бы ты у нас профессионал, — насмешливо протянул Шастун, расправляя плечи и будто специально демонстрируя свою неприлично красивую наготу.       Попов не стал вестись на такую дешёвую провокацию. В эту игру могли играть двое.       Арсений ещё раз показательно оглядел коллегу с ног до головы, не стесняясь задерживая взгляд на внушительном достоинстве, словно прицениваясь. Полуосознано толкнувшись языком в щёку, он лишь спустя пару минут наконец поднял блестящие похабным огнём глаза, ухмыльнулся и без лишних слов ушёл.       Оставив коллегу наедине со стояком.

***

      В сложных клинических случаях, когда знаний одного врача, в силу узкой специальности, не хватало, медицинское общество предписывало собирать междисциплинарный консилиум. Одна голова хорошо, а две или три — гораздо лучше. Это ни в коем случае не уменьшало значимость лечащего врача и не унижало его достоинство: все склонны ошибаться, особенно, если пациент попался очень сложный и ни один подход не давал результата. В медицине попросить помощь никогда не считалось слабостью, наоборот, это демонстрировало невероятный профессионализм специалиста.       Тем не менее, «консилиум» всегда звучал как что-то, что проводилось в строго оговоренное время, в отдельном конференц-зале с кипой анализов и заключений под рукой и в виде дискуссии в сдержанном уважительном тоне. В реальности «консилиум» чаще случался спонтанно, в ординаторской во время обеда, когда можно было поймать максимальное количество узких специалистов вместе, без важных бумаг, чтобы не испачкать их каплями соуса из шавухи и жирными крошками от домашнего печенья.       И, если случай был совсем уж сложен, в выражениях никто не сдерживался.       — Не нравится мне он, — высказался Дима, задумчиво взмахивая в воздухе надкусанной палочкой сельдерея.       — Может, просто в ремку его спихнём? — меланхолично лёжа на диване и покачивая свисающей с подлокотника ногой, предложил Игорь.       Арсений, нависший над багровой от его близости Катей, сдержанно покашлял, привлекая к себе внимание. Не стал возникать и напоминать об этике, то ли потому что был слишком занят объяснением практикантке правильности заполнения информированного согласия, то ли потому что на его покашливание тут же обернулся Шастун. И улыбнулся, зараза, подмигивая.       Попов прикусил язык и вновь опустился в объяснения полушёпотом. Впрочем, своего он добился — Джабраилов выглядел слегка пристыженным, вставая за очередной чашкой кофе.       — Его не примут, — с запозданием ответил Антон, стоило Игорю подойти к кухонной стойке.       — Почему нет? — нахмурился тот, перебирая капсулы на подставке, — Он почти стабилен.       — Вот потому и не примут, — хмыкнул Шастун, отпивая свой холодный зелёный чай из бутылки, — К ним либо стабильных, либо совсем отходящих. А у вас даже диагноза нет.       Позов согласно покивал, звучно откусывая сочную палочку. Игорь скис прямо на глазах, без прежнего энтузиазма нажимая на кнопочки новенькой кофемашины и словно уже мысленно готовя речь для родственников своего сложного пациента.       — А что говорят онкологи? — из чистого любопытства спросил Шастун, отбирая у него контейнер, переданный Славой прямиком от жены, в котором ещё осталась парочка овсяных печенек.       Джабраилов, если и возмутился чужой наглости, то вслух ничего не сказал. Только запоздало ответил, нахмуриваясь:       — Гистология какая-то странная. Вроде и опухоль, и клетки низко дифференцированные, но структурно другие. Даже ДНК как будто не та. Гистологи прям в тупике. Говорят, не могла же атипия дойти до такого уровня?       — И на химию не отвечает, — поддакнул Позов, осторожно заглядывая в историю издалека, чтобы случайно не забрызгать её соком, — Ни на какую. Я, конечно, понимаю, что у него и ВИЧ, и СПИД, и гепатит, но ему столько препаратов влили, что динамика просто обязана быть. А в итоге гибнут только здоровые клетки, а этим, — странным опухолевым, — хоть бы хны.       Игорь задумчиво постучал по горячей кружке пальцами, после чего выдал несчастное и отчаянное:       — А если просто вырезать всё?       Дима звучал так снисходительно, будто объяснял дочери, почему нельзя забрать домой найденного на прогулке по лесу ежа:       — У него метастазы уже везде, где можно. И где нельзя, тоже. Мёртвому припарка.       Джабраилов тяжело вздохнул, одним глотком выпивая сразу половину порции крепчайшего эспрессо. Антон только сочувственно похлопал его по плечу: Игорю ещё предстояло написать заключение по ВК, заполнить несколько шаблонных выписок из истории для онкологии, а затем остаться на ночь и отдежурить в своём закрытом на карантин отделении, потому что Оля, что должна была дежурить по расписанию, внезапно узнала, что она на третьем месяце беременности, и бросать её в очаг инфекции в такой сенситивный период — кощунство. Бедному Игорю скоро ещё и замену ей придётся искать на ближайшие года три, а ведь у него и так был недобор врачей.       Антон мысленно пожелал Джабраилову удачи. Сам он, чистый, сытый и отчего-то невероятно довольный, уже собирался домой.       Как вдруг в дверь постучали.       — Антон Андреевич? — просунулась внутрь до нервной чесотки знакомая голова, — Можно?       Шастун, ещё не успевший переварить то, что его смогли найти в спрятанной в жопе здания ординаторской, оторопело кивнул. Мужчина протиснулся внутрь и торжественно протянул впереди себя магазинный тортик, обвязанный розовой ленточкой:       — Это вам!       Антон неловко принял подарок, не зная, что ответить, но пациент ему и не позволил, выдавая очередью:       — Спасибо за ваш труд, за вашу отвагу! Мы никогда не забудем вас и ту помощь, что вы нам оказали. Вы буквально подарили жизнь нашему ребёнку! — Игорь рядом закашлялся, истерически пряча смех, за что получил локтем в бок от Антона. Шастун же уже слегка отошёл, дежурно угукая и кивая.       Но только до тех пор, пока счастливый отец не сообщил:       — Мы решили назвать ребёнка в вашу честь.       — Но у вас же дочь, — осторожно поинтересовался Антон, нервно улыбаясь.       — Да, — широко улыбнулся мужчина, — Будет Антонина.       В комнате послышался коллективный кашель, но теперь Шастун даже не попытался успокоить коллег. Вместо этого он постарался добродушно улыбнуться, протягивая неловкое, нисколько не искреннее:       — А, понятно. Спасибо, да. Польщён, — и, осторожно и настойчиво выпроводив пациента за дверь, крикнул ему вслед привычное: — Растите здоровыми!       Стоило двери закрыться, как по ординаторской прокатился громкий разноголосый смех. Антон тоже улыбнулся, не способный не признать комичность произошедшего, но быстро взял себя в руки, поставил тортик на столешницу, сцепил руки на груди и строго проговорил:       — Чё за ржач? Где ваш профессионализм? — махнул ладонью в сторону рабочих столов, — Вон, берите пример с Арсения Сергеевича.       Но, стоило ему туда взглянуть, как даже напускное возмущение угасло. Попов, низко наклонившись над столом, опираясь на предплечья, мелко подрагивал от смеха, едва ли сдерживая задыхающиеся звуки и слёзы. Поймав на себе пронзительный взгляд зелёных глаз, Арс с трудом выпрямился, хватаясь за уже побаливающий бок и закусывая губу, лишь бы снова не разразиться смехом.       — Вы меня разочаровали, Арсений Сергеевич, — покачав головой, с улыбкой на губах протянул Антон.       Тот только отмахнулся от него, возвращаясь к ничего не понимающей Кате.