Обещай, что мы выйдем отсюда вместе.

Ночь была беспокойной. Нет, игроки не планировали снова устраивать поножовщину в темноте, освобождая себе путь к победе и захлебываясь в волнах крови. Они были слишком напуганы, слишком растеряны, однако Ки Хун видел, что какая-то часть смотрела на него так, словно это он убил всех тех игроков. Может, так оно и есть? Может, он виноват? Если смотреть точечно. Сону хватало мозгов, пусть и обостренных происходящими событиями, чтобы понимать степень своей вины. Он знал, на что шел, когда звал за собой людей. Только сейчас, лежа на койке и цепляясь пальцами за неприятную наволочку на подушке, Ки Хун понимал, что шел с мыслью о том, что все его союзники могут умереть. Шел, но верил в победу. И этот факт будил в груди мужчины какое-то холодное беспокойство, шкребущее невидимые стенки души. Некоторые злились на игрока 456, косо смотря на него. Злились за то, что тот остался жив. Некоторые же многозначительно улыбались и перешептывались, благодаря Ки Хуна за еще одну игру, в которой выбыло огромное количество людей. Алчные мрази, которых Сон старался всеми силами игнорировать. А иногда так хотелось ударить. Ударить, образумить, накричать. Донести, что есть только один человек, абсолютно точно и полностью виноватый во всех смертях на острове. Так думал Сон, в порыве ненависти к ведущему. Ненависти за все, что прожил Ки Хун. Казалось, во всем виноват фронтмен. Игрок думал, что, убив эту мразь, он сможет не только почувствовать себя немного лучше, но и остановить ужасы и жестокость. В момент излечить темные части общества. Глупо ли это? Ки Хун так не считал, лежа и думая о смерти своего заклятого врага, не подозревая, что враги находятся гораздо выше, что они больше самого фронтмена. Опаснее. Отбой дали уже много часов назад. Темнота и тишина, давящие на бодрствующих и убаюкивающие спящих, поглотили огромный зал. Кому-то даже удалось уснуть, что можно было понять по негромкому храпу, разносившемуся по залу эхом. Уснуть после произошедшего... Уснуть после стольких смертей... Уснуть в лужи крови, захлебнуться в ней. Ки Хун лежал на постели, смотря в потолок. Ему казалось, что на его грудь положили что-то безумно тяжелое, и это что-то давило, но не так сильно, чтобы убить мужчину. Оно мучало его. Наказывало за содеянное. Перед глазами были те, кто пошел за ним. Кто-то выжил, и Ки Хун был невозможно благодарен высшим силам, или кого там нужно благодарить (в Бога мужчина не верил уже давно), что смерть обошла некоторых стороной. Двоих, если быть точными. Дэ Хо и Хён Джу. Как Сон боялся, что, придя обратно в общий зал, он не увидит никого. Совсем никого. Никого, кроме себя в отражении огромной свиньи-копилки. Он боялся, что всех расстреляют, хотя выстрела в лоб заслуживал только Ки Хун. Пустое общежитие. Одна кровать. Пустые коридоры. Этого вида Сон боялся больше смерти, больше самой ужасной смерти. Того вида, что открылся перед ним после победы три года назад, после всех потерь. Тогда пустое общежитие, на полу которого до сих пор виднелась кровь игроков, поселило в душе Ки Хуна безумно сильную панику. Он задыхался от страха, от своей беспомощности, даже не глядя на огромную сумму денег в свинье-копилке, на которую Сон ранее смотрел с некой надеждой. Надеждой на лучшую жизнь, на то, что он перестанет быть посмешищем, убожеством. Перестанет быть жалким, тем, от кого можно откупиться, кому можно кинуть несчастную купюру, лишь бы тот отстал. Он хотел стать человеком. Для мамы. Для дочки. В голове промелькнул образ ведущего, направившего дуло пистолета в сторону игрока 456. Только так он называл Сона. «Игрок 456»… Своим холодным и неживым голосом, резко вылетающим сквозь черную маску. Она не двигалась, придавая этому человеку еще более неживой вид. Словно тот и вправду был монстром в личине человека. Бездушное существо в кожаной оболочке. – Стреляй. Стреляй. Стреляй в меня... – прошептал в темноту Ки Хун, видя перед собой фронтмена, прокручивая снова и снова ту сцену. Ох, как бы было легко, если бы ведущий выстрелил. В голову Сона. Прямо в лоб, размозжив уставшее сознание по цветным стенам. Тело Ки Хуна бы потом убрали в коробку, закрыли и увезли в крематорий. Сожгли. И не было бы вечно страдающего мужчины, не было бы этого болтающегося на дне черного океана жалкого подобия успеха. Бывший победитель, имеющий миллиарды и не имеющий одновременно с этим ничего. Некоторым покажется, что Сону не на что жаловаться. Не за чем приходить в эти стены снова, выставлять свою жизнь на игровое поле, где победа определяется количеством выпавших очков на кости, не за чем вписывать свое имя в список кандидатов на участие в азартном забеге. Эти люди будут не правы. Ведущий этих проклятых игр будет не прав. И Ки Хун докажет свою правоту, отомстит за умерших здесь людей, даже если это будет не легко. Даже если он продолжит после этого каждый день желать собственной смерти. Сон стоит на коленях перед холодной маской. Фронтмен медленно спускается с цветной лестницы. Каждый его шаг тихим эхом отлетает от стен, пробегает по коже взбунтовавшегося игрока. Сначала Ки Хун видел только туфли, блестящие в холодном свете ламп, однако сразу понял, кто это. Кто подходит так медленно. Сердце сжалось, по спине побежали мурашки. Вот она – цель Сона. Цель уже как три года. Стоит прямо перед ним, смотрит на игрока через прорези маски. Нельзя шевельнуться, иначе солдаты сзади пустят в спину очередь пуль. Грудь Ки Хуна быстро поднималась и опускалась, он плавно поднял голову на того, кого сейчас и последние три года ненавидел больше, чем кого-либо за всю свою длинную жизнь. Объект концентрации его ненависти. – Игрок 456, вам понравилось играть в героя? – произносит низкий и спокойный голос, приглушенный маской. Ки Хун молчал. Он сжал губы от злости, чуть скрипнув зубами. И вот, на него направили дуло пистолета. Дрожь в теле. Нет, он не боялся умереть. Смерть – спасение от душевных терзаний, которые ожидали его и на которые Ки Хун обрек себя. Он боялся умереть сейчас, когда еще можно со всем этим покончить. Мужчина сверлил взглядом прорези маски ведущего, будто так мог заглянуть под нее. – Вы, похоже, еще не поняли последствия вашей маленькой игры в героя, – также бездушно отчеканил голос, повернув дуло пистолета в сторону Чон Бэ. Последний медленно повернул голову в сторону друга, округлив глаза. Они блеснули отчаянным страхом, немым криком о помощи. Сон не верил. До громкого хлопка и запаха пороха он не верил, что сейчас произойдет что-то ужасное. Что-то из самых страшных снов. Выстрел. Ки Хун пару мгновений неподвижно, даже не дыша, стоял в прежнем положении, однако, услышав кряхтение друга, рванул к нему и попытался рукой заткнуть рану в груди. – Чон Бэ! Чон Бэ, нет! – отчаянный крик разносился по цветным, бесконечным коридорам. Ведущий медленно развернулся и начал уходить, завершив работу, хотя солдаты, стоявшие около него, казалось, были в недоумении. В реальности, непосредственно на месте этих событий, солдаты не дали Ки Хуну добраться до убийцы и разобраться с ним, но сейчас, в этой фантазии, все было иначе. Мужчина вырвался из хватки солдат, откинув каждого назад, и побежал в сторону фронтмена. Ки Хун повалил его на пол, повернул маску лицом к себе и сжал его горло длинными холодными пальцами, перекрыв кислород. Ведущий лежал неподвижно, смотря на игрока сквозь свою вечную безликость. – Твои игры закончатся прямо сейчас... – в бешенстве процедил Сон, надавливая всем весом на горло фронтмена. Резко включившийся свет и музыка, которая с легким хрипом выливалась из динамиков сверху, объявляя подъём, прервали сон на моменте, где Ки Хун начал снимать маску с ведущего. В том сне все пошло лучше, чем в реальности. Какое же удовольствие чувствовал Сон, когда душил этого ублюдка, когда своими руками мстил ему за все смерти, которые пришлось увидеть собственными глазами. За Сэ Бёк, за Сан Ву, Али, за Чон Бэ и за Ён Иля. Ён Иль... Мужчина глубоко вздохнул, запустив пальцы во влажные от пота волосы, а затем повернул голову в сторону рации, которую нашел в тех коридорах, идя обратно в общий зал с поражением. Тел возле рации не было – их «заботливо» убрал персонал. Среди тех тел, скорее всего, был Ён Иль. По белой футболке и зеленому костюму с надписью «001» растеклась большая лужа крови, а красивые, просто чудесные глаза больше не выражали никаких эмоций. И эту рацию Ён Иль держал, последний раз говоря с Ки Хуном. «Простите, Ки Хун... » Сон поджал губы, чуть морщась от накатывающего на истощенный разум чувства беспомощности и вины. В носу закололо, а в груди что-то неприятно начало жечь при мысли о смерти Ён Иля. О том, как тот лежит на холодном полу и смотрит неживыми темными глазами наверх. В этих глазах можно было увидеть густой лес в ноябре месяце, кору древних дубов, таких темных и стойких. Ки Хун любил смотреть в глаза Ён Иля, даже дольше, чем нужно. И, кажется, тот был не против, иногда с некой нежностью улыбаясь и бросая взгляд на тонкие губы Ки Хуна. Как больно было сейчас. Больно думать, что в глазах Ён Иля после смерти отражались лишь яркий белый свет ламп, освещающий фиолетовые коридоры, и пестрая розовая ткань костюмов персонала, когда те уносили выбывшего игрока к подарочной коробке. Издевательство напоследок. Украшение ужасной смерти. Ён Иль был особенным. Он был чем-то родным для Ки Хуна. Тем, кто понимал. Тем, кто поддерживал. Тем, кто говорил по ночам о жизни, о тяжелых испытаниях судьбы и о простом, о чём-то обыденном. «А вы ломали что-нибудь, Ки Хун?» «Я помню, в детстве, в начальной школе, кажется, я украл из магазина шоколад, чтобы подарить его маме на ее день рождения» «Интересно, а какая на улице погода? Как вы думаете, Ки Хун?» Сон помнил, кажется, каждый момент, когда Ён Иль задерживал на нем взгляд, когда прикасался к его плечу, успокаивая, когда извинялся, сказав какую-то очередную глупость, когда шутил, заставляя Ки Хуна слабо улыбнуться. Все это было убито ведущим. И за это ведущий должен быть убит. Жестоко убит, убит с особым холодом и болью. Сон мечтал наделить последние минуты жизни фронтмена истинными страданиями, чтобы тот кряхтел, чтобы принял хотя бы часть той боли, что каждый день чувствовала его "хромая лошадь". Завтрак, как и вся еда здесь, был пресным и выглядел крайне не аппетитно, но Ки Хуну до этого не было дела. Мужчина все равно не ел, причем уже давно. Желудок перестал просить еду еще на второй день голодания. Сон взяв порцию и окинув пришедший с многоэтажными тележками персонал беглым взглядом, ушел в самый дальний угол зала, дальше от всех людей, и сел на пол, раздумывая о своем плане. Был ли этот план рискованным? Да. Мог ли Ки Хун потерять все, оплошав хоть на одном маленьком моменте? Безусловно. Стоило ли это того? Абсолютно. Каков был план? Ки Хун проигрывает в игре. Уклоняется от выстрела так, чтобы пуля попала в плечо или в руку, падает и попадает в коробку для трупов. Какое-то время Ки Хун раздумывал о том, какого солдата убить было бы легче безоружному человеку, и, конечно, это был кружок. У них не было оружия. Это персонал, занимающийся уборкой трупов, грязной работой. Все было решено. Осталось провернуть все идеально, без репетиций и проб. Не попасться на камеры, делать все быстро и тихо. Никому не говорить. Все должны думать, что игрок 456 погиб на игре, что он выбыл. Интересно было бы взглянуть на лицо фронтмена, который, по какой-то причине, оставил Сона в живых после восстания. Решил поиздеваться? Посмотреть, перестанет ли Сон "верить в человечность"? Наверное, ведущего забавляло поведение игрока под номером 456. Он снова был для фронтмена элементом азартной игры, только теперь последний смело ставил ставки, играя по крупному. Ки Хун медленно повернул голову в сторону камеры, висевшей на стене. В его груди внезапно поднялось какое-то неясное ликование, волнение. Он, сам не понимая, зачем, криво улыбнулся в камеру. В глазах его мелькнул яркий огонек, и природа его была непонятна даже самому Сону. Он знал, что ведущий смотрит. Смотрит на него сквозь прорези маски с острыми углами. Смотрит и ждет дальнейших действий. Без страха, без эмоций. Может, в огненном темном взгляде Ки Хуна играла фраза: «жди и бойся». Тот сам не знал, что испытывал, смотря в маленькую, починенную после восстания, камеру. Боковым зрением Сон видел, как с точной периодичностью мигает на ней красный огонек. *** Очередная игра из детства, которая извращалась жестокостью. В «Чам-чам-чам» Ки Хун с друзьями играл не так часто, однако случалось, когда остальные занятия надоедали. Обычная игра на внимательность, в которой нужно было повторять действия за соперником, но сложность ее сейчас состояла в том, что рядом были люди с автоматами, и за проигрыш тебя ожидала смерть. В детстве за проигрыш можно было получить максимум щелбан или пинок под зад, но никак не пулю в лоб. И это ужасало. Как эти сволочи забавляются, заставляя людей практически, а иногда и буквально, убивать друг друга на детских играх. Под веселую музычку каждый день летит кровь. Растекается лужами. Огромное помещение с цветными стенами встретило игроков задорной музыкой, что выглядело как издевательство в чистом его виде. Механический женский голос, доносящийся откуда-то сверху, из динамиков, объяснил правила детской игры, пока игроки бродили встревоженными глазами по осунувшимся и бледным лицам своих братьев по несчастью. Очередная игра, давящая на человечность. Наверное, всё это мероприятие вертится на освещении "животного начала" человека, его жестокости и инстинктах. Даже Ки Хун в свое время не прошел этот "тест" на человечность, когда, чтобы выжить и пройти дальше, начал обманывать О Иль Нама, забирая его шарики. Сону тогда было стыдно, было страшно, было ужасно больно видеть наивные глаза старика, к которому он успел привязаться. Он еще не знал, насколько ужасен этот человек. Настолько Иль Нам являлся хорошим актером. Или старик просто растерял с возрастом свое величие и благоразумие, прийдя на игры и разглядывая вблизи все ужасы человеческой натуры? Конечно, Иль Наму не удалось увидеть на пьедестале жестокого, расчетливого и жаждущего денег человека. Сон остался таким, каким был до ужасов. Он помрачнел после победы, но его душа все еще светилась той самой человечностью, которую так презирают создатели этих игр. Сейчас нужно было проиграть. Спутать конечности. Напарником Сона в игре стала Чжун Хи, игрок 222. Проиграть за ее жизнь... За жизнь ее ребенка, которому только предстояло посмотреть этот огромный и интересный мир...Так было, определенно, легче встать под пулю. Даже если что-то вдруг пойдет не так. В пару с Чжун Хи хотел встать Дэ Хо, но Ки Хун заверил тому, что все будет хорошо. Они оба понимали, что в паре с девушкой нужно будет проиграть, и Дэ Хо был готов это сделать. Отважный парень еще давно начал вызывать в глубинах души Ки Хуна благородное и высокое уважение к себе. – Выживи, чтобы быть с ней рядом позже, – тихо проговорил Сон перед тем, как игроки встали друг от друга на расстоянии, напротив своих партнеров. Игра шла довольно бодро, люди путались, выстрелы шли очередью. Поднять левую ногу. Встать звездой. Повернуться прыжком. Веселая детская музыка уже не в первый раз вызывала у Сона тревогу. Учащенное сердцебиение, из-за которого мелодии даже не слышно. В глазах плывет от страха. Если он погибнет сейчас, так глупо... Будет ли шанс у этого острова на спасение от тяжелой ноши смертей? «Пора.» – раздалось в голове Ки Хуна, и он поднял правую руку, когда нужно было поднять левую. Все случилось практически мгновенно, однако даже за столь короткое время сердце мужчины успело совершить, кажется, лишнюю сотню ударов. Послышался выстрел, пуля летела в его сторону, и Ки Хун быстро двинул тело чуть влево, будто хотел убежать. Может, и хотел. В этот момент мозг мужчины словно даже забыл о плане, о спасении других игроков, о ведущем. Обо всем. Ки Хун внезапно вспомнил маму. Сан Ву. Сэ Бёк. Ён Иля. Яркая боль в левом плече. Белая пелена перед глазами, будто на камере телефона выкрутили яркость на максимум. Сон упал на пол. В его глазах играли красные искры. Боль была резкой, от нее хотелось свернуться в клубок, шипеть и сжимать челюсти, но мужчина терпел, притворяясь полумертвым. Он задержал дыхание, когда к нему подошел солдат, выкатывая за собой тележку с коробкой для трупов. Маска прислонил к шее Ки Хуна маленькое устройство, считал чип, заново вживленный в игрока после начала этих игр. В помещении женский механический голос сообщил всем: «Игрок 456– выбыл» Все солдаты замерли и повернули головы на место, где сейчас стоял тот, кто выстрелил в Сона. Один солдат выронил автомат, уже представляя скорое сокращение персонала. Сокращение в прямом смысле. Кружок, стоявший рядом с Ки Хуном, тоже поднял голову, заметив резкую тишину. Его руки затряслись, когда он осознал полностью ситуацию. Хорошо, что наказывать будут не кружков, а треугольников. *** Сон не понимал, сколько прошло времени. Голова трещала ужасно. В какой-то момент, упав после выстрела в зале, он потерял сознание, хотя старался находиться в чувствах и слушать звуки проиходящего вокруг кошмара. Выстрелы. Он слышал выстрелы. Крики. Мужчина смутно чувствовал, как тело поднимают чужие руки, а затем вырубился. В глазах у него потемнело, уши не слышали, конечности стали слишком тяжелыми. На коробке Ки Хуна его же кровью был нарисовал крест. Извращенный вариант гроба какое-то время стоял среди других, ожидая, видимо, очереди в крематорий. Наконец, в комнату кто-то зашел. Двое. – …и он просто взял и направил автомат на этого.. Как его.. 456-ого, – говорил один голос, чуть усмехаясь. Он взял тележку с коробкой, где лежал Ки Хун. – Охуеть… И что, где он сейчас? Уже где-то в океане, кормит рыбок? – тоже посмеялся второй, видимо, просто зашедший за компанию. – Босс вызвал всех треугольных к себе. Вот олухи! А чего, кстати, этого трогать нельзя? Мужчина кивнул головой на неподвижно лежащего в коробке Сона. – Хер его знает. Босс слишком о нем печется что-то. Они пару секунд помолчали. Ки Хун обрабатывал информацию, которую услышал. Босс приказал не трогать его? С какой такой милости? Восхитился тем, насколько сильно Сон подкосил количество сотрудников? – А босс – гомик? – вдруг спросил один из них, наверное, второй. – Ты че?? Даже если гомик, этот не особо симпатичный. Ты его видел? Старый какой-то... – громко засмеялся первый. Второй вдруг приподнял крышку коробки Ки Хуна, заглянув. – Да не, глянь. Вроде симпатичный. Боссу бы понравился, – второй пожал плечами. – Может, ты тоже гомик, раз тебе мужики кажутся симпатичными? А, номер двадцать шесть? – Пошел ты, двадцать третий. У меня знаешь сколько телок было? Двадцать шестой уперся кулаками, обтянутыми черными перчатками, в изгибы талии, смотря на собеседника сквозь сетчатую маску. – И на всех не встал? – усмехнулся солдат, закрыв крышку коробки Ки Хуна и двинувшись вперед. – Ты-…! Пошел нахуй, – второй развернулся и вышел из помещения, фырча и, кажется, бурча под нос какие-то невнятные проклятия, смешанные с матами. Ки Хун из этой беседы выяснил одну важную вещь. Это помещение и коридор, видимо, без камер. Иначе эти дураки, по другому их не назвать, не вели бы себя так раскрепощенно. Теперь солдат остался тут один. Тележка поехала вперед по коридору. Ки Хун чуть приподнял крышку и выглянул. Везде здесь были двери, видимо, какие-то маленькие кладовки для хранения коробок. Шаги были одиночные. Никого больше нет. Нет камер. Ки Хун резко перевернулся, уронив коробку на пол и вывалившись из нее. Он прошипел от резкой боли в раненном плече и встал с пола, перед этим ударив солдата по ногам, чтобы тот потерял равновесие. Ки Хун схватил его за шею, прижав спиной к себе, и затащил в маленькую комнатку рядом, где закончил дело. Задушил солдата, а затем еще раз, чтобы наверняка, ударил тяжелой штукой, которую нашел в полутьме, по виску. Сон устало фыркнул, стягивая с плеч зеленую кофту с номером 456. Перед тем, как уйти из маленькой комнаты, мужчина бросил короткий взгляд на труп сотрудника, который постепенно начинал холодеть, лежа на полу с открытыми стеклянными глазами. *** Офицер твердой походкой шагал по коридорам, смотря в одну точку. Гул в ушах. Слишком много поступившей информации за последние три часа. Сон Ки Хун, будь он трижды проклят и убит резкой пулей в лоб из автомата, умер на играх, а затем убежал – черт его дери, убежал! – из коробки. Офицер ненавидел этого буйного игрока всем сердцем. Не понимал ведущего, который каждый раз выгораживал этого сумасшедшего придурка, возомнившего себя героем всего человечества, каждый раз не убивал его, хотя мог. Мог еще в зале, еще тогда, когда выхватил у своих же солдат оружие. Мог просто застрелить этого безумца с тягой к вселенской справедливости, и все было бы проще. Лучше. Спокойнее. Но нет! Фронтмену зачем-то сдался этот Сон Ки Хун. Надо же! Сдался тот, кто нарушил миллион правил этого места, хотя раньше таких игроков ведущий устранял моментально! Конечно, черный квадрат не был дураком. Нельзя было говорить ведущему о том, что некоторые лица занимаются здесь дополнительным заработком. Сона везли в операционную позже всех убитых игроков. Путь должен был проходить через печь крематория. Но Ки Хун сбежал раньше, чем попал на операционный стол. Пришлось придумывать что-то похожее на то, что случилось. – Босс, – позвал черный квадрат фронтмена, пока тот, кажется, уже собирался застрелить виновного в "смерти" Ки Хуна треугольника, – Игрока 456 не было в коробке, когда его привезли в крематорий. Игрок 456 жив. *** Ки Хун шел по цветному коридору, смотря на все через маску. Костюм был удобным, хоть и не таким, как спортивный зеленый. Ткань непривычно шуршала при движениях. Сколько всё-таки прошло времени? Выстрелов уже не было слышно, как и шагов. Абсолютно ничего. Не могло же пройти больше часа? Его везли в крематорий, но почему одного? В коридоре больше не было коробок. Ки Хун шел, не зная даже, куда идти. Просто шел вперед, переходя из коридора в коридор и смотря на длинные лестницы, висящие над пропастью этажей. Вдруг, сзади Сона послышались топопливые шаги, а затем и голос, измененный аксессуаром на лице. – Двадцать три. Куда ты идешь? Ки Хун обернулся на звук и увидел солдата с маской квадрата. Мельком мужчина заметил висящий в кобуре на поясе сотрудника пистолет. Что-ж, нужно быть осторожным. Включить актерские навыки. – Я заблудился, – спокойно сказал Сон, хотя, признаться, волновался. Руки тряслись. Один неверный шаг – и все пропало. Один шаг не туда – и он снова перед ведущим, безоружный и беспомощный. Жалкий. – Ты вообще в курсе, сколько сейчас времени? Ты должен сейчас быть на кухне и варить чертов сахар на завтрашние игры. Быстро! Почему я должен заставлять тебя работать?! – повысил голос старший по званию солдат, надвигаясь ближе на Сона. Ничего страшного не случилось. Незнакомец лишь небрежно толкнул Ки Хуна к стене, чтобы пройти вперед. «Варить сахар?» – промелькнуло в голове мужчины, когда квадрат уже скрылся за углом. Фразу про время Сон тоже не до конца осознал. Здесь не было часов, что довольно сильно дезориентировало. Ни окон, ни часов. Только бесконечное цветное пространство с детской мелодией, которая чередовалась со спокойной классической музыкой.