II
23 февраля 2025 г., 12:22
***
— Очнись ото сна, да придёт Судный день. Разве то, что зовёшь ты смертью, не есть воскресенье? Чужое пение вырывает из крепкого сна. Арсению едва удаётся разлепить веки. С трудом вспоминает, где он и что произошло. Впрочем, хитрая улыбка щурящего на него глаза Антона помогает быстро прийти в себя. — Что ты со мной сделал? — сипит Арсений, оглядываясь вокруг. Они сидят на скамейке в саду у какого-то частного дома. Из открытых окон здания доносится живая музыка, звон посуды и смех. О нет… — Ты притащил меня на свадьбу к цыганам? Серьёзно? — сипит Арсений, протирая лицо. — Просто убей уже меня. — У меня нет цели сжить тебя со свету, Арс. Как раз наоборот. Хочу, чтобы ты тут зажил. — На цыганской свадьбе? — Не конкретно тут, а тут в смысле в мире живых, на планете Земля, вот тут. — Почему тебя сюда пригласили? — собирая себя в кучу и, получается, смиряясь со своим положением, спрашивает с тяжким вздохом Арсений. — Они любят хороших духов, а я люблю весёлых людей. — Чего тогда ко мне прицепился? Я уж точно не весёлый… — Я помню тебя другим, — улыбается хитро Антон. — Помню человека, который из говна и палок мог сделать интересную скульптуру волшебного зверя. Помню человека, который сочинял песни на ходу и пел, когда никого не было дома. Помню человека, который не расстраивался, когда дождь смывал его рисунок мелками с асфальта, ведь можно было нарисовать новый. — Этого человека уже давно нет, Антон… — Как нет? Он же сидит со мной на одной лавочке, — смеётся Антон, закуривая сигарету. — Может, ты чего-то не знаешь о людях. Не знаю, как у духов, но люди меняются… — Представь, что ты краска, — начинает городить неизвестно что Антон, резко вставая на спинку скамейки, принимаясь балансировать на ней, ходя из стороны в сторону. — Что может изменить краску? Если с ней смешаются другие? Ну, это может поменять цвет, оттенок, но не саму краску. Если её нанесут на холст? Нет, теперь это будет краска в мозаике картины, но всё ещё та же краска. Если её спрячут в шкаф? Не-а, это будет та же краска, только теперь в шкафу. Понимаешь метафору? — Смешивание красок — влияние на тебя других людей. Становление частью картины — социализация. А шкаф… Наоборот, изоляция. — Ну да, типа того, — дурачась, перепрыгивает с одной лавки на другую. — Так а краска-то одна и та же. Как была масляной, так и осталась. Может, со временем, будучи на холсте, немного потускнела цветом или пошла трещинами — всё равно. Масляной быть не перестала. Вот и ты не перестал быть человеком, про которого я сказал. Часть краски у тебя на картинке, это твоя со-циа-ли-за-ция. Другая часть спрятана в шкафу. Где-то ты пошёл со временем трещинами, где-то потускнел со временем, но ты — это всё ещё ты. А если не ты? То кто? — Что?.. — Ну, если ты это не ты, то кто? — Я сейчас — это я. Но я, который был тогда, это уже не я. — А кто тогда тот, кто был тогда? — Тот, кто был тогда! — Но он это не ты? — Он это я, но не теперешний! — раздражаясь, выпаливает Арсений. — Так он — это он? Или он — это я? Он не может быть я, он это он, а я это я. — Что… Хватит чушь пороть! — Вон она это она, — показывает на женщину в окне Антон. — А я это я. А ты это должен быть ты. А у тебя ты это какой-то он. — Аргх, хватит! Замолчи! — зажимая уши ладонями, вскрикивает Арсений. — Нет, мне разобраться надо. Какой это у тебя там он в тебе? — Хватит, прошу! — Он в тебе может быть только, если он буквально вошёл в тебя. А тут важно уточнить, говорим мы про мужской секс или про одержимость. Если про первое, важно ещё уточнить, было ли это по обоюдному согласию. А если одержимость, так ведьмака звать надо или экзорциста. — Я это я! — вспыхивает Арсений. — То-то же, — расплывается в широкой в своём самодовольстве улыбке Антон. — Приятно познакомиться, «ты». Я — я. Ну, в смысле, я — это я. А не я-я, в смысле «да-да» на немецком. — Просто убей меня… За что ты мучаешь меня??? — Да не убиваю я никого. И не мучаю, — весело закатывает глаза Антон, спрыгивая со скамейки на землю. — Ты же любишь играться со словами, Арс. Я знаю. — Это была не игра со словами, это уже какое-то издевательство было! — Ну, когда ты начинал меня каламбурами своими засыпать, я не жаловался. — Это… Было давно… — Всего-то пару лет назад. — Для меня это давно, — вздыхает Арсений, зарываясь пальцами в волосы. — Почему… Если ты дух, почему я помню тебя из детства так, будто ты… Будто ты тоже был ребёнком? — Потому что я был ребёнком тогда, — пожимает легко плечами Антон. — Ну, мы с тобой ровесники, прикинь? Правда в моём семействе такой возраст — это типа я малой ещё совсем. Зелёный. — Почему-то мне стало от этого легче… — Почему-то? — с насмешкой тянет Антон. — Почему-то, Арс? Это же было бы пиздец стрёмно, если бы за тобой старпёрный дух с пелёнок приглядывал! А так, считай, росли вместе, в одной песочнице играли. Понял каламбур? Песочница. Песочный человек, дух сновидений, играли с тобой в одной… Ай похуй, забей. — Я понял, — неожиданно для себя прыскает со смеху Арсений. — Кхм, так… Если ты мой паранормальный друг детства, который всё знает обо мне… Почему я не могу хоть что-то узнать о тебе? — Кто сказал, что не можешь? — хлопает глазами Антон. — Можешь, конечно. Но не сейчас. Если продолжим тут трындеть, точно пропустим всё веселье. — Я туда. Не пойду, — с расстановкой выжимает из себя Арсений, косясь на здание, откуда доносится вперемешку весёлый шум и музыка. — Они тебе ничего не сделают! — Обкрадут. — Фу, какие мы стереотипщики, — резко кривится Антон. Становится похожим на мемного кота, которому банан дали понюхать. — Посмотри на этот дом, Арс. Думаешь, людям из таких хором нужен твой самсунг с забитой памятью? Я тебя умоляю. Пошли уже. — Бабушка говорила, что они детей воруют, — шипит Арсений, ловя Антона за локоть. — Во-первых, бабушка ещё говорила, что в холодильнике живёт бабайка, которая тебе голову откусит, если лазить туда будешь. Понимаешь, к чему я? Во-вторых, хорошо, что мы не дети. В-третьих, Питера Пэна вы заромантизировали, а он вообще-то детей крал, а цыгане у вас вселенское зло. — Питер Пэн — придуманный персонаж! — Да-да, конечно, — буркает Антон. — Знаешь, почему, по моему нескромному мнению, все недолюбливают этот народ? Да потому что они единственные в роде человеческом научились жить свободно и в кайф себе! Они непосредственные, свободолюбивые, весёлые. У них есть свой народ, культура, язык, но у них никогда не было своего государства, своей страны. Они и не претендуют, потому что им и так в кайф! Им насрать на политику, они не делят Землю на разноцветные кусочки стекла в витраже. Они страдали не меньше других народов, которые подвергались гонениям и ущемлению прав, но их не сломили. У них нет эгоистичных амбиций в виде жажды власти, им просто хочется жить. И если учится у кого-то тому, чтобы кайфануть от жизни, то у них. — Я… Не разделяю твоих взглядов, — осторожно говорит шёпотом Арсений. — И мне кажется, это ты романтизируешь… — Гитары, гадание, свобода любви, кочевники… — Дети… — Арсений, — буркает недовольно Антон. — Детей у них своих достаточно, вот по горло, нахера им ещё чужих воровать? Мне баро мануш говорила, что раньше у них в семье были чужие дети, потому что они приёмышей оставленных роднёй к себе принимали. Для их женщин — большая гордость: вырастить ребёнка, а если ещё и не родного, то тем более. — Баро мануш? — Ну, это типа важный человек в семье. В этой семье нет конкретного главы, там скорее демократия, — тянет весело Антон, закуривая. — Но есть люди, взрослые люди, чьё мнение обладает значительным весом. Их называют «баро мануш» — «большой человек». А ещё у них судами заправляют женщины. И вообще, Арс, ты в курсе, что обобщать по народному, национальному признаку — это расизм? Вот в этой семье строгое табу на любую преступную деятельность вообще-то. Я тебя к друзьям на праздник привёл, а ты… — Ну прости, — вздыхает прерывисто Арсений. — Я не могу ручаться за всех, но эти рома мои друзья. Не обидят тебя, обещаю. — Там так шумно… — Именно поэтому мне и нужно, чтобы ты туда пошёл, — улыбается Антон. — Хочу выбить из тебя эту дрянь. — Какую дрянь? — Стыд. Смущение. Зажатость. Нет лучше места и мероприятия, чтобы раскрепоститься. — Теперь мне ещё страшнее… — Должно быть страшно, — неожиданно говорит Антон, смотря куда-то вдаль. — И надо встретиться со страхом лицом к лицу. И испугаться на тысячу процентов. Только потом придёт облегчение. — Поэтому ты создавал мне кошмары? — смотря удивлённо на Антона, неверяще спрашивает Арс. — Ух ты, дошло. Нет-нет, конечно, нет, я делал это, потому что ты визжал во сне забавно, я же зло-о-ой дух. — Антон. — Я же сказал. Я создавал сны, исходя из того, что тебе нужно. А ты… Столько дерьмовых эмоций наподавлял, они там уже в такой комок говна слепились, что дышать было нечем! Я ждал, надеялся, что ты что-то с этим сделаешь. Продолжал ждать, успокаивал иногда во снах, а ты продолжал это дерьмо накапливать, ну и я… Решил пнуть его ногой, чтобы уже съебалось из сознания! Но это же не так просто работает! Не приснится же тебе типа тупо начальник, который орёт на тебя в офисе, всё равно из-за моих способностей всё переворачивается в образы. Вот и получилась в итоге какая-то зомбивидная тварь в подвалах! Я-то изначально создавал прямо копию твоего босса, а твои подавленные эмоции через призму сна изуродовали мужика в… в ЭТО! Иносказание — это, конечно, круто, сильно с точки зрения искусства. Но я ж с тобой не искусство хотел взрастить, а помочь с башкой, — взмахивает рукой Антон, ворочаясь из стороны в сторону беспокойно. — Ничего у меня, блин, не получается, — раздосадованно пыхтит он, пиная ногой камушки на тротуаре. — Хотел как лучше, получилось, как всегда. Ещё прижал мне руки дверцей холодильника! За сыр! — Антон, — окликает тихо, ловя за запястье. Антон перестаёт метаться, смотрит как-то переменчиво: то жалостливо, то с вызовом, хорохорясь. И правда… Арсений его знает. Невероятно… — Прости, — с нерешительной улыбкой говорит Арсений, оглаживая большим пальцем прищемлённую вчера ладонь. — Давай пойдём домой, я просто хочу говорить с тобой. Я не видел тебя, кажется, целую вечность. Почему я не схожу с ума от того, что ты оказался духом, а не выдумкой из моего сна? — Потому что ты всегда это знал, — буркает Антон, смущённо отводя взгляд в сторону. — Просто почему-то запихал это знание глубоко в… — Амал! — доносится окрик из окна. — Привет, Лачи! — чуть ли подскакивает радостно Антон, разворачиваясь всем корпусом к окну на втором этаже, задирая вверх голову. — Я с другом, можно? — Мы его уже заждались, а он спрашивает, можно ли! — вскрикивает Лачи, заливаясь звонким громким смехом. — Домой надо, — отступая на шаг назад, шепчет Арсений. — Со мной друг! Он никогда не был на праздниках у рома! — О боже… — Бедный душка! Ты не представляешь, что упустил в этой жизни! — вздыхает громко Лачи, хватаясь за сердце. — Упущу, пожалуй, уж до самого конца… — Арс, — зыркает раздражённо Антон, наступая на Арсову ногу. — Они уже тебя ждут. Во сне ты ходил со мной гулять. — Не к цыганам же. — Ну да, к крокодилам! Они во много раз опаснее, вообще-то. — Обещай мне, что я смогу уйти сразу, если мне что-то не понравится. — Ага. Хуй там, — обрывает Антон, толкая в плечи ко входу. — Тебе щас всё не понравится, потому что ты зажатый терпила, у которого всё тело краснеет от любого проявления эмоций. Тебе там с первой секунды не понравится, но хуй убежишь. — Антон, ты, кажется, не расслышал, — нервно усмехается Арсений, всеми силами упрямясь, пока его тянут ко входу в дом. — Я попросил обещать, что ты меня отпустишь, а не закроешь там. — Всё я услышал, — усмехается Антон, заталкивая в дом. — И ответил честно. — Анджело! — хватая Антона за щёки, широко улыбается мужчина в прихожей. — Рад тебя видеть, мальчик мой! — Здравствуй, Данко, — держа крепко Арсения под локоть, улыбается Антон. — Поздравляю со свадьбой, счастья молодожёнам. — Лучше скажи это молодожёнам, мальчик мой, мы уже за них счастливы, — охрипло смеётся мужчина, хлопая по плечу. — Ты к нам с амал? — С другом, да, — кивает активно Антон. — Сыр тут кхарэн? Арсений косится непонимающе на Антона. Что тут с сыром??? — Данко интересуется, как тебя зовут, — прыскает со смеху Антон. — Это Арсений. — Арсен, что значит «благородный воин», — пожимая руку Арсу, смеётся Данко. — Будь другом в нашем доме. — Спасибо, — пожалуй, невпопад ляпает Арсений, стараясь не смотреть во все глаза на чужое смуглое лицо с умными, мудрыми карими глазами. — Проходите. Чего стоите? Лачи! Проводи гостей! Из огромной гостиной, кусочек которой Арсений видит уже сейчас (и ужасается количеству там людей), выбегает Лачи, девушка, которая была в окне. Ей лет восемнадцать, не больше, настоящая тростиночка, кажется, одной рукой можно талию обхватить. Пышная синяя юбка в цветочек подскакивает на коленях от малейшего движения. А белая блуза, из-за выреза которой виднеется немало золотых украшений, развевается свободно на широких рукавах. — Данко снова назвал тебя не тем именем? — смешливо спрашивает Лачи, подхватив Антона под локоть. — И Арса тоже, — усмехается дух, переводя взгляд к Арсению. — Он любит переиначивать имена на манер рома. И хотя у рома в обиходе имя Антонос, что мне, своего рода, греку куда роднее, но он почему-то выбрал называть меня «Анджело». — Потому что это значит «ангел», а ты самый настоящий ангел! — восклицает с улыбкой Лачи. — Я не… А-а-ах, бесполезно, — качает головой, улыбаясь. — Как бы и я не цеплялся к формам моего имени, — осипло шепчет Арсений, — это вообще не то, что меня сейчас волнует… Он озирается боязливо по сторонам, вжимает голову в плечи от каждого заинтересованного взгляда в свою сторону. По людям в зале сложно понять, кто здесь невеста и жених, потому что нарядно одеты абсолютно все, и Арсений не может найти взглядом фигуру в белом платье. На любых мероприятиях торжественного характера, как бы ни был дружен коллектив, Арсений всё равно всегда подмечал, что все делятся на кучки, на группы. Кто-то ходит парочками, кто-то стоит четвёркой с бокалами шампанского… А здесь такого нет. Если не считать отделённых от общей массы музыкантов, которые, впрочем, то и дело стремятся заполнить собой всё пространство зала, все остальные не раздроблены, а сидят одной огромной кучей, рассказывая друг другу какие-то, судя по смеху, весёлые истории. Зачем он здесь? Арсений тут явно лишний. Он не знает этих людей, он из другого мира, других взглядов, другой «морали». Зачем ему тут быть? — Затем, чтобы увидеть жизнь, — шепчет на ухо Антон. — Яркую и чувственную, а не ту, что живёшь ты в каменной коробке. — Ты можешь читать мои мысли? — Скорее считывать переживания и самостоятельно их интерпретировать. Я очень хорошо тебя знаю, Арс, — шепчет Антон. — Лачи! Скажи, что я пришёл с другом. — Зачем, — одёргивает за рукав байки Арсений. — Не надо привлекать ко мне внимание, я не… — Амала! — торжественно вскидывает руки Лачи, притягивая к себе взгляды всех, кроме музыкантов. — Наш славный дух всё-таки нашёл минутку к нам заглянуть, не это ли благословление этой прекрасной пары! — Эй, не меня представлять надо было, меня тут уже все знают, — буркает Антон, принимая приветственные рукопожатия, объятия и поцелуи. — Счастья вам, мои хорошие, — целуя в щёки, видимо, жениха и невесту, улыбается широко Антон. — Это Арсений, друг. Он, кстати, дизайнер интерьеров, так что, когда надумаете свить своё собственное семейное гнёздышко… А не подумал ли Антон, что сначала у Арсения надо спросить, прежде чем рекомендовать его незнакомцам в качестве дизайнера??? — У него кое-какие предрассудки и он в целом несколько зашуганный малый, но сердце доброе, — добивает своей честностью Антон, целуя в щёку старшую на вид женщину в семье. — К предрассудкам мы привыкли, нативо, — улыбается мягко женщина, сжимая мягко Арсовы руки. Седина так ярко контрастирует со смуглой кожей, что создаётся впечатление, будто это не женщина, а какое-то волшебное древнее божество. И тёплая мудрость в глазах добавляет этому образу доброты. — Антон грубоватый в своей прямолинейности, — будто оправдываясь, начинает Арсений. — За прямолинейность мы его и любим, — утягивая Антона на диван неподалёку от стола, смеётся Лачи. — Сейчас принесу твои любимые, для тебя специально оставили. — Да хранит вас весь Олимп, — выдыхает Антон, у которого в момент загораются глаза. — О чём речь? — хмурится обеспокоенно Арсений, усаживаясь зажато рядом с духом. — Сейчас увидишь. Арсений не знает, чего ждать. Что там могли припасти для духа? Животных для приношений? Ожерелье из зубов детей? Заливные человечьи ушки? — Пиздец ты жуткий тип, Арс, — морщится рядом Антон. — Только не съедай всё за раз, — отдавая Антону большую тарелку с какой-то выпечкой, улыбается широко Лачи. — Моя прелесть, — Антон вдыхает глубоко аромат выпечки. Арсений уверен, что увидел, как расширились на всю радужку зрачки закатывающихся зелёных глаз. — Пирог с коноплей, что ли? — шёпотом спрашивает Арс, неуютно ведя плечом. — Лучше. С творогом и ма-а-аком. — Возьми кусочек, Арсений, — отрезая ломтик рулета, улыбается тепло Лачи. — Это савиако — рулет с творогом и маком. Сладкий. Я сейчас принесу тебе вина! — Мак… Обычный? — Перестань быть таким предвзятым, Арс, — буркает Антон, а у самого едва ли слюни не текут при взгляде на пирог. — Ты же ешь булочки с маком? А это в разы вкуснее. — У тебя такая слабость перед сладкой выпечкой? — улыбается умилительно Арсений. — Нет… Перед маком. Для духов сна он… В общем, как для вас алкоголь. Поэтому лучше не есть много. Арсений кивает в благодарность Лачи, принесшей бокал с вином. Но не ест и не пьёт. Наблюдает со стороны за возрастающим за столом шумом. — Пусть гость рассудит! — Он гаджо, он не поймёт! — Что такое «гаджо»? — хмурясь, спрашивает Арсений шёпотом. — Так они называют не рома. Человека без романипэ — цыганского духа. — Да нам и не надо, чтобы кто-то поддакивал! — взмахивает эмоционально руками Данко. — В том-то и дело, что нам нужен взгляд со стороны! Баваль, скажу ему! — Я бы послушала нашего гостя, — улыбается Баваль, пожилая женщина с благородной сединой. — Он гаджо, дай! — Ты забываешь то, чему я тебя учила, Ило, — с несменной мягкой улыбкой говорит спокойно женщина, а шум за столом стихает, как ветер после всполоха бури. — Идите ближе к нам, — продвигаясь по своему диванчику, зовёт Баваль, стуча ладошкой рядом с собой. На испуганный взгляд Арсения Антон только смеётся, подскакивая с ним с дивана, на котором они сидели, пусть и не на большом, но всё ж таки на расстоянии от общей толпы. — Садись-садись, — машет рукой Баваль, кивая на место рядом с собой. Арсений не успевает решиться, его уже усаживает на место рядом с Баваль крепким нажатием на плечи Антон. — Что ты знаешь о рома, гаджо? Арсений смотрит на жрущего рулет с маком Антона. Понимает, что от него помощи никакой не будет. Ладони вспотели, всё тело дрожит, а щёки горят настоящим огнём. Сердце вот-вот из груди выпрыгнет. — Не бойся честности, куч, — улыбается успокаивающе Баваль. Так странно… Так странно смотреть в совершенно не похожие глаза и лицо, а видеть… Маму. Так странно и тепло. — У меня не было личного опыта общения с вашим народом, — тихо говорит Арсений, чувствуя, как стыдливый жар сменяется теплом чужой, ничем необъяснимой нежности во взгляде Баваль. — С одной стороны у меня Антон, который говорит о том, что вы — единственный народ, живущий в своё удовольствие. А с другой стороны — бабушка, которая… Впрочем, Антон прав, она многое рассказывала… — О чём и была речь, — фыркает молодой парень, закатывая глаза. — Как он сможет рассудить наш спор, если он!.. — Прости моего мальчика. У него пылкое сердце, — смиряя тёплым взглядом Ило, улыбается Баваль. — Моя вина, назвала сына Ило, назвала его «сердцем». — Может, Ило ругается до горящих лесов, но и в любви страстнее него нет никого! — громко говорит Данко, вызывая взрыв смеха за столом, а Ило горделиво задирает подбородок. — Я же сказала немного! — взвизгивает сзади Лачи, ловя едва стоящего на ногах Антона под руки. — Данко, неси березовый сок! — Дух нажрался до состояния нестояния на свадьбе моей дочуры, ох добрый знак, ох как заживут! — Данко, сок!!! — Опять мака наклевался, — смеётся охрипло Баваль. — Алкоголик паранормальный. Говорила же не давать ему сразу целый савиако, по кусочкам надо было. — Я думала, он может себя контролировать! — обмахивая раскрасневшееся лицо блаженно улыбающегося Антона веером, восклицает Лачи. Арсений смотрит с улыбкой за тем, как Антона отпаивают берёзовым соком. Видимо, для духов это что-то вроде рассола, потому что Антон на глазах немного трезвеет. А как только выравнивается в пространстве, подхватив Лачи под локоть, убегает танцевать. — Он тоже мне как сын, — улыбается мягко Баваль. — Я его ещё маленьким видела, от него тогда столько бед было, — посмеивается она, подливая себе вина. — Так вот, Ило, я отвлеклась. Не будь так предвзят к гаджо, я тебя не этому учила. — Ну я же не со злостью, дай, я про то, что они не поймут… — Все всё поймут, коль ты постараешься объяснить, — качает головой Баваль. — Но прежде чем что-то узнавать, а уж тем более понимать, нужно очистить сердце от всех сомнений и неприязни, а голову — от предрассудков и чужих выводов. Наш гость сказал, что сейчас у него есть только чужие выводы, но готов ли он от них отмахнуться, чтобы получить опыт только-только свой? Карие глаза смотрят прямо в душу пытливо. Арсений неуверенно кивает. — Нас не представили. Меня зовут Баваль, а тебя, амал? — Арсений… — Приятно узнать тебя, амал Арсений. От того, какие чувства останутся от этой встречи, зависит только от нас с этой секунды, не позволь ничему извне повлиять на твои чувства от праздника моей семьи. Арсений снова неуверенно кивает. — Ило с Данко начали спорить как раз-таки на эту тему. Данко считает, что нет ничего плохого, что большая часть рома «осела», пустив корни в конкретном месте. Ило же считает, что рома должны вернуться к кочевничеству, это наше наследие, часть нашего духа. Что ты думаешь, Арсений? — Как… Как я могу решать, что вашему народу лучше? — потерянно спрашивает Арсений. — Как могу решать, как вам жить? — А кто сказал, что Данко с Ило что-то решают? — усмехается мужчина с другой стороны стола. — Они так, размышляют. Вот и ты поразмышляй, раз голову носишь на плечах, амал. — Исходя из того, что я знаю из истории, — неловко потирает ладони под столом Арсений. — Все народы мира так или иначе были в самом начале кочевниками, а потом останавливались на одном месте, образовывали своё государство и… — Если такое случится с рома — это будет смерть рома! — всплёскивает руками Ило, Арс только дёргается от громкого вскрика. — Ило очень чтит наши традиции, — с мягкой улыбкой говорит Баваль, успокаивая одним только своим голосом. — А по нашим верованиям… Бог подарил рома всю землю. Каждый уголок мира может стать их домом, временным или навсегда. Это не значит, что мы что-то захватываем. Выбирая своим домом землю, мы не делаем эту землю своей. Пора бы всем понять, что не земля принадлежит людям, а люди — земле. Земля кормит, растит, воспитывает, делает сильнее. У рома нет своей земли, зато у земли есть свои рома. Арсений хмурится растерянно, это сложнее, чем разобраться в паранормальном… — За такой дар, за такую жизнь мы благодарим тех, кого встречаем на той земле, в которую пришли. Развлекаем музыкой, угощениями, гадаем девушкам, берём под своё крыло сирот. Это наша благодарность людям, живущим на тех землях, куда мы пришли. И это благодарность Богу за то, что мы можем прийти куда угодно. — Но разве… Разве вы бы не хотели своей земли? — поджимая губы, спрашивает растерянно Арсений. — У вас нет своего государства, где вы бы могли быть едины с каждой семьёй своего народа. Нет страны, разве это не грустно? Этот вопрос неожиданно встречают добрым смехом. Арсений запутывается всё сильнее с каждой минутой. — Грустит ли птица, покинувшая клетку? — с улыбкой спрашивает Баваль. — Плачет ли мышь, вырвавшаяся из мышеловки? — хмыкает Данко. — Плохо ли соколу, который может перелетать куда захочет, ведь небо принимает его по-родному везде? — спрашивает Ило. — Но, простите, я ни в коем случае не хочу вас обидеть, — качает головой Арсений, сжимаясь. — Но деление на государства помогает миру, это лучше для поддержания экономики, так лучше, как не посмотри, это помогает балансу. — Скажи мне, Арсений, — грустно улыбается Баваль, показывая Арсу пустое блюдце. — Делают ли трещины тарелку крепче? — Нет… — Единственный достаток осколков в том, что их из-за маленького размера разломить сложнее, чем большую тарелку. Но а если бы не было этого монстра, который бы зачем-то стремился разбивать тарелки с осколками? Если бы не было человеческой злости и жадности, разве была бы настоящая необходимость разделяться, становиться осколками одной большой тарелки? — Моё любимое, — усмехается громко Данко. — Смотреть, как у гаджо становятся другими глаза. Видеть, как бодрствующий человек отходит ото сна. Выпей с нами, амал. За пробуждение! — вздёргивая вверх бокал, разливая половину, восклицает Данко. — За лёгкое отрезвление! — восклицает сзади Антон, подлетающий с Лачи к Данко. В этот раз Арсений выпивает. О боже! Это не вино! — Что это??? — сипит Арсений, хватаясь за обожжённое изнутри горло. — Чача, — заходится смехом Баваль. — Грузинская виноградная водка. — О боже… Арсению заботливо пододвигают тарелки с разной закуской, и он хватает с разных тарелок что только видит, заглатывая, даже не сильно прожёвывая. Щёки вспыхивают жарко, но не от стыда, а от ударившего в голову напитка. — А теперь пойдём потанцуем, — смеётся Антон, утягивая за руки к музыкантам. Арсений слышит, как на Антоново приглашение с восторгом реагируют вообще все рома. И уже через несколько секунд с музыкантами танцуют все, живот горит изнутри от чачи, голова кружится — не понятно, от чего больше: от виноградной водки или от кружений в танце с Антоном и Лачи. Такой лёгкости в теле не было, кажется, уже лет пятнадцать. Будь Арсений трезв, смотри на танцующих и поющих, громко смеющихся и что-то кричащих рома, он бы немедля сказал, что это бал Сатаны по Булгакову в жизни. Будучи в центре этого, у Арсения в голове ни одной мысли. Сердце выскакивает из груди, а на лице во время танца с Лачи неожиданно находится широкая улыбка. Весёлая музыка скрипок и гитар не подпускает к сердцу ни одной плохой эмоции, в голову — ни одной плохой мысли, ни единого сомнения. Арсений выпивает ещё. Заедает чем-то, название чего не знает, и говорит открыто Баваль, что это самое вкусное, что он пробовал. В ответ тепло посмеиваются. А Антон утягивает за плечи обратно в танцы. — Ты так забавно танцуешь под эту музыку, тебе шляпы и маракасов не хватает, — звонко смеётся Антон. В любой другой момент Арсения бы это зацепило, сейчас он почему-то смеётся в унисон с Антоном, кружась с ним, взяв за ладони. — Скажи, что у тебя сейчас так сердце стучит не от страха? — наклоняясь к уху, с усмешкой шепчет Антон. Прислушиваясь к своим чувствам, Арсений понимает, что в нём нет ничего и близко похожего на страх. В нём — красные всполохи эйфории, оранжевые искры восторга. Сердце заходится, иногда сжимаясь, но сладостно, и это совершенно другое чувство. Не страх. Антон замирает позади, когда Арсений запрокидывает на его плечо голову, чтобы говорить ближе к уху. — Кажется, я влюблён, — с широкой улыбкой и горящими глазами, громко говорит Арсений. — В меня или в рома? — усмехается уголком губ Антон. — Во всё.***
На улице начинает светать. Целый день, можно сказать, да и целую ночь Арсений провёл с Антоном на цыганском празднике жизни. До сих пор пьян, не смог даже в дверь выйти, когда уже расходились к рассвету гости, не попал в дверной проём. Антон подхватил к себе на спину, везёт до дома. Транспорт ещё не ходит. Кажется, он решил нести Арсения на себе до самой квартиры… — Битый небитого везёт, — пьяно хрюкнув, усмехается Арсений. — Ага, прямо как в детстве, — посмеивается Антон. — Помнишь? — Напомни, пожалуйста, — жмякая пальцами Антоновы щёки, просит с улыбкой Арсений. — Ты был летом у бабушки. И ушёл гулять один в лес. Я решил составить тебе компанию, мы ходили по лесу весь день, забрели далеко, а потом на нас напал кабан. Ну, точнее, на меня напал, — смеётся весело Антон. — Я его отпугивал от тебя, а он ка-а-ак разбежится! И прямо мне в грудь! А потом, когда он всё-таки ушёл, у тебя так тряслись ноги, что ты не мог встать. И я нёс тебя домой. — Я думал, это был сон, — утыкаясь лбом в затылок Антона, шепчет Арс. — Или моя выдумка. — Нихуя себе выдумка, мне тётка потом ребра лечила два часа! — А кто твоя тётка? — А ты о которой спрашиваешь? У меня их шесть. Та, что ребро лечила, — Алкиона. Много лет назад она была любовницей аж самого Посейдона. Впрочем… Не единственной. Этот хер половину моей семьи переебал. Как и Зевс, — буркает недовольно Антон. — Расскажи мне, — обнимая за шею, просит с улыбкой Арсений. — Мы знакомы с самого детства, пережили столько приключений во снах вместе, но при этом… Ты никогда ничего не рассказывал. Ни о себе, ни о своей семье. — Ну, — шея Антона становится горячей. Арсений видит и то, как покраснела в рассветных сумерках кожа. Засмущался. — Ты раньше не спрашивал, вот я и не рассказывал. Ты же мне на самом деле тоже ничего не рассказывал, но мне не надо было спрашивать. Может, не рассказывал, а я всё равно всё про тебя знаю. — Это странно… — Что именно? — У нас никогда не было знакомства, но мы знаем имена друг друга. У нас никогда не было вопросов-ответов, но ты знаешь, что со мной, где я, в каком состоянии… И да, я понимаю, что дело в том, что ты входишь в моё сознание, чтобы создать сон, вот и видишь всё, но не знаю, странно. — Мне не нравится это слово, — передёргивает плечами Антон. — Давай лучше будем говорить «необычно». — Хорошо, — легко соглашается, улыбаясь, Арс. — Необычно. Расскажи о семье, Антон. О своей семье, о себе… — Ну, я уже сказал, что у меня шесть тёток. Они вшестером и моей мамой — нимфы, плеяды. Моя мама — старшая из сестёр, её зовут Майя, она покровительствовала плодородию. Тётя Алкиона, тётя Келено, тётя Меропа… А вот тётю Астерию и тётю Электру я не успел узнать. Тётя Астерия умерла задо-о-олго до мего рождения, впрочем, как и тётя Электра. — Как это случилось?.. — Тётя Электра не смогла перенести падение Трои. Для неё это был удар… — Троя? — переспрашивает удивлённо Арсений. — Это было настолько давно? — Угу, — кивает Антон. — А вот у тёти Астерии другая история, которая должна стать для тебя поучительной. — Это почему? — Тётя Астерия была единственной из семьи нимфой, которая выбрала себе в супруги смертного. Она так стыдилась этого, та-а-ак стыдилась, что медленно начала угасать, стыд сжирал изнутри. Она медленно потухала, а в один день… Вовсе перестала светить, — тяжело вздыхает Антон. — Стыд, когда он становится не эмоцией, а хронической болезнью, хуже всякого проклятия. — Сочувствую твоей семье, Антон… — Тёти Электры и Астерии больше нет, а вот ты есть. Так что… — Ты поэтому взялся мне помогать? Из-за того, что моя история напомнила тебе о том, что уже случилось в твоей семье? — Я начал тебе помогать, потому что ты мой друг. Я уже понял, что половину нашего времени ты списал на свои глюки, половину от другой половины вообще забыл, а вторая половина половины была во снах… Но мы с детства дружим, Арс! — Прости, что так плохо помню, — улыбается грустно Арсений. — Мы… И правда друзья? — Друзья, — пыхтит упрямо Антон. — Не друзей на своём горбу не таскаю. — Спасибо, — прыскает со смеху Арсений. — Кажется, я уже протрезвел, смогу идти сам. — Да расслабься, мне не тяжело, наоборот… Даже приятно. Скучал по такому. — По тасканию на своём горбу пьяного друга? — По тебе. У Арсения щемит сладко сердце, и он позволяет себе быть с Антоном таким же, каким был, каким себя помнит из детства. Обнимает чуть крепче за плечи и дурашливо трётся щекой о щёку. — Тогда это было поприятнее, — смеётся Антон, — ты не был колючим. — Надо бриться, вечно на выходных это дело запускаю. — Чёрный ёжик ты. — А ты ушастый ёж. — Всё-таки что-то ты помнишь с детства, — буркает недовольно Антон на кличку, данную Арсением в детстве. — Теперь я знаю, что я это не придумал. — Вообще-то обидно, как легко ты поверил в то, что меня выдумал. Одного слова отца хватило, чтобы поверить, что меня не существует. — Он… Говорил так? — Не помнишь? Мне кажется, ты именно из-за этого перестал обращать на меня внимание позже. Арсений поджимает тоскливо губы. Он помнит это, помнит, как начал игнорировать присутствие Антона, приходящего к нему играть, потому что поверил в то, что это его вымышленный друг. Правда, Арс не помнит, чтобы отец говорил ему о том, что Антон ненастоящий. — Прости, — шепчет Арсений. — Я не хотел тебя бросать. — Никто никого не бросал, — фыркает смешливо Антон. — Я от тебя не отстал. Ну да, перестал приходить в реальности, но продолжил появляться во снах, потому что там ты меня не игнорировал. — Прости… — Перестань. Я не обижаюсь. Правда. Почти пришли, не засыпай, хорошо? — Так забавно слышать от тебя со знанием того, кто ты, — хихикает Арс. — Да-да, посмейся. Вот как доберёмся до дома, так сразу ляжешь в кровать. А после такого дня отрубишься моментально. — И встречу тебя во сне? — Ну… Я вообще тоже хотел поспать. Раз уж на этой неделе мой физик-атомщик пашет в ночные смены… — Стой, а у него, получается, ночью день, а значит, он отсыпался днём, а значит… — Ну поспит со своими снами, пару дней без меня. Справится, хочу побыть с тобой. — Тебе за это не сделают никакой выговор? — пряча умильную улыбку, спрашивает Арсений. — Да ну их. Тьфу. На них и их выговоры. Я десять лет пахал без отпускных, а не пошли бы они на член Аргуса? — Кто такой Аргус? — Здоровенный великан! — Ух ты, настолько тебя начальство задолбало? — Как и тебя. Пусть твой и мой босс идут оба на хуй Аргуса. — А кто твой босс? — смеётся Арсений с чужого бурчания. — Старший братец Гермес, — передёргивает плечами Антон. — Ну, вообще, мы сводные братья, по матери. Он-то сын самого Зе-е-евса, а я так, пыль под ногтями. — Кто твой отец? — В душе не ебу. Семейка у нас с прибабахом, да в целом пантеон. Там кто с кем только не переебался, это прям… Иу. И родственники уже переебались, и в виде животных кто-то кого-то выебал. Ну, античность, маловато было выбора для размножения, видать. А вот и дом, теперь слезай, а то в подъезде и лифте неудобно будет. Арсений слезает осторожно со спины Антона, улыбается ему смущённо, говоря «спасибо». А Антон только плечи расправляет горделиво, зачёсывая рукой волосы. И правда, есть в нём что-то греческо-божественное. Кудри, телосложение, глаза цвета оливок. — В романтику тебя понесло, — усмехается весело Антон, придерживая перед Арсением подъездную дверь. — А ты из моего сознания не выходишь, что ли? На постоянном подключении? Беспрерывная связь??? — Нет, просто когда ты подвисаешь со сложным выражением лица, мне любопытно, о чём ты там думаешь. Вот я и узнаю. — Антон, давай договоримся кое о чём, пожалуйста, — улыбается мягко Арсений, заходя в лифт. — Как друзья. — Э, хорошо. — Не читай мои мысли, не лезь в мою голову, по крайней мере, пока я не сплю. — Ладно, — буркает недовольно Антон, нажимая на кнопку в лифте. — Но вообще мне в твоей голове очень нравится. Я бы из неё не выходил. Опять эта двусмысленность, — резко супится он. — Что ж у вас за язык такой, что ни скажешь, так всё с двойным дном получается. — А какой твой родной язык? Греческий? — Ага. И к сожалению, в древней своей форме. Сейчас так никто не говорит. Но вообще я на русском с детства говорю, так что он мне, считай, второй родной. Я хотел… Понимать тебя, — почему-то на несколько тонов тише говорит Антон, выходя из лифта. — Так вот, возвращаясь к теме, — встряхивается он, — мне нравится в твоей голове. Хотя этот мусор, о котором я уже говорил, меня вообще не устраивает. В тебе не должно быть стыда, Арс. Тебе нечего стыдиться. И неуверенности не должно быть, и этого душащего смущения. Ты прекрасен. И ты же как художник знаешь, что, когда что-то прекрасно, это надо подчёркивать, а не прятать. Арсений уже в третий раз не может попасть ключом в замочную скважину двери. — Вот даже сейчас нервничаешь, — вздыхает Антон, разворачивая к себе лицом, взяв за плечо. Смотря взволнованно на нависшего над ним тенью на лестничной клетке Антона, Арсений жмётся сильнее спиной к двери. — Ты считаешь меня чем-то прекрасным? — спрашивает неожиданно Антон прямо в лоб. — Ты же сам сказал, что меня понесло в романтику… — Арс, вот вечно ты… Юлишь. Перестань. Отвечай прямо. — Я уже говорил, — шепчет Арсений, тупя взгляд в плитку пола. — Ты — самый приятный персонаж моей жизни. Да, я думал, выдуманный персонаж, а оказался реальным, но сейчас это неважно. Наши приключения в детстве, наши прогулки и истории во снах… Это лучшие воспоминания, самые тёплые воспоминания для меня. А с неприятными людьми, ну, или духами, с теми, кто тебе не нравится, такого не может быть. А если бы мне с тобой не нравилось… — Прекрати. Юлить, — с расстановкой приказывает Антон, склоняясь ближе. — Конечно, прекрасен, — с силой жмурясь, выпаливает Арсений. — А ты бы хотел, чтобы я это прятал? — Что? Конечно, нет! — Вот и я не хочу, чтобы ты прятал свою красоту, — стукаясь коротко своим лбом в лоб Арсения, усмехается Антон. — Поэтому-у-у у меня есть план. Но для начала давай ты всё-таки откроешь квартиру. Или мы будем на площадке ночевать? Арсений кивает суетливо, разворачивается к двери. И почему у него трясутся пальцы? Себе-то можно не врать, знает, почему… — Что за план? — наконец проходя в квартиру, интересуется Арсений. — Пойдём завтра с тобой по магазинам, будем обновлять тебе гардероб. — Антон… — Арс, — с издёвкой, в тон Арсению тянет Антон. — Ну что? Я готов это финансировать, если тебе денег жалко. Мы будем подчёркивать твою красоту. А то ты как завядшая роза, которую забыли на шкафу, и она пылью покрылась. Не дело! — Мы живём в разы меньше духов… — Что? Да я не про возраст твой говорю, Арс! Я про то, что ты с этими сомнениями и стеснительностью увял совсем и таким уже серым стал, что, если фотку с тобой в чэ-бэ пропустить, ты там нахуй с фоном сольёшься. — Речь идёт об обновлении гардероба в смысле… Добавлении ярких цветов? — И это тоже, — кивает активно Антон, появляясь на глаза уже в совершенно другой одежде. В пижаме. Когда он успел переодеться? Или это глупый вопрос? — У тебя вообще сейчас со шмотками туго. Надо что-то такое, что будет подчёркивать твою красоту, ту же фигуру, да ёптыть, кто из нас дизайнер в конце-то концов. — Я дизайнер интерьеров, Антон. Хочешь, чтобы я собрал себе образ из подлокотников и абажуров? — Это было бы забавно, — усмехается Антон, заваливаясь в кровать. — Поспим семь часиков, получается… До двенадцати, встанем и пойдём в магаз. — Не нравится мне твоя затея. — Про свадьбу рома ты так же говорил, — фыркает Антон, зарываясь руками под подушку. — Хм, а тебе нравится этот одеколон? — бубнит в подушку. — Что? — Ну, подушка пахнет тобой, тебе нравится твой одеколон? — Ты и это хочешь поменять? — Если тебе нравится — нет. Мне нравится твой запах. — Спасибо, — бормочет Арсений, пытаясь спрятаться от смущения. — А почему от тебя пахнет зимой, когда на дворе лето? — Зимой?.. — Вчера от тебя пахло снегом и соснами. — А, я создавал тому физику сон, где он уехал на Северный полюс, вот и пропитался запахом снега. А сосны… Даже не знаю, может, это мой запах? Антон принимается обнюхивать себя с разных сторон, хмурится забавно. В итоге пожимает плечами и зарывается под одеяло. — Мне тоже нравится, как ты пахнешь, — тихо говорит Арсений. — Я в душ, — спешит тут же убежать из спальни, чтобы не продолжать этот разговор. Под водой получается немного успокоиться. Постепенно приходит трезвость ума. Когда насыщенные эмоциями приключения проходит быстро, за сутки, например, как с этой свадьбой, когда ещё и так внезапно происходят, чуть позже появляется чувство сюрреализма. И мысли, мол, это и правда было на самом деле? В юношеском возрасте друг Арсения подбил его на поездку «туда-сюда» в Иркутск. Это было очень спонтанное и быстрое приключение. Сели на поезд в ночь, с утра начали бегать по городу, посмотрели, что хотели, а вечером снова сели на поезд и вернулись домой. И не верилось позже, что вот на «а давай» провернули такую авантюру за сутки. Арсений уже думал, что у него никогда не будет времени и сил на что-то такое. Внезапное, насыщенное, яркое, сумасшедшее. А с Антоном вон легко получилось. На всё то же «а давай». Странно… Ох, простите, необычно сейчас себя чувствует. Антон реален. Он его на самом деле знает. Действительно дружил с ним с самого детства. Да и приключений у них совместных что в реальности, что во снах немало было. А сегодня продолжились… Если Антон был в его сознании так часто, он наверняка знает… — Как глупо, — шипит на себя Арсений, вжимаясь лбом в холодную плитку душевой. Антон снился ему нередко, Арсений смог убедить себя в том, что он — его выдумка. И всё же это не помешало в него влюбиться в своё время. И уже несколько лет, как Арс был твёрдо уверен, что это время прошло. Встреча с Антоном лицом к лицу вчера взбудоражило всё, что было погребено под тысячами «странно», «глупо», «нелепо». А будто это не так? Будто влюбиться в человека, которого, как тебе кажется, ты сам придумал, это не глупо? Будто влюбиться в мираж это не странно? Будто жить с влюблённостью в сон — не нелепо? И этот день ещё… Антон такой родной, такой близкий, знакомый, изученный его глазами за много встреч до последних. Ничего ведь в нём не изменилось. Он всегда был тем, кем был. Проблема в том, что Арсений сделал его кем-то другим, и это только его оплошность. Если так посудить, у Арсения был первый поцелуй именно с Антоном. Разве что во сне… В каком-то лихорадочном, смятом, размыленном и разбитом. Будто сквозь помехи, будто в ту ночь у Гипноса была мигрень и во снах был плохой сигнал трансляции. Зато мокрый сон с Антоном был очень чёткий, черти бы это всё побрали. Арсений не выбирал, Антон сам появился там, в этом сне, это всё случайность и!.. Нет. Антон появился там, на том самом месте, в той самой роли, потому что именно он был нужен влюблённому Арсению на этом месте. Именно Антон был в том сне, потому что в реальности не нашлось человека, которого Арсению бы захотелось хоть приблизительно так же, не то что сильнее. Должны ли они об этом поговорить? Обсудить как-то, чтобы не было неловкости? Да со стороны Антона, кажется, никакой неловкости и не было. Он вспомнил это как какой-то забавный случай из прошлого, чтобы Арсения подколоть. Будто вспомнил, как на Арсения вылилась половина бутылки газировки из-за того, что вспенилась. Вот так, а не словно вспоминал сон, в котором Арсений жадно вбивался в его тело на мягкой постели, вгрызаясь в плечи и моля мысленно о том, чтобы это был не сон; моля о том, чтобы Антон был реален, был живым, настоящим человеком, был вот так с ним. От таких воспоминаний надо бы завестись и подрочить, как раз же в ванной, в душе. А почему-то вот не встаёт, почему-то глаза жжёт и в груди колет. Наверное, от воспоминаний, каково было просыпаться в своей реальности без Антона и понимать, что он — лишь плод воображения. А Арсений — одинокий двадцатилетний парень, на которого мальчишки не кладут взгляд, а пренебрежительно косятся. — Ты там не повесился на шланге от душа? — слышится громко из-за двери. Арсений сразу же выключает воду, вытирается быстро полотенцем, одевается в чистое. — Я думал, ты уже спишь, — открывая дверь и смотря на почему-то расстроенного Антона, говорит Арс. — Ты в порядке? — Думаю, это у тебя надо спрашивать… Ты просил не лезть в голову, а я сказал, что не буду. И я не лез. Но я всё равно чувствую эмоции, даже без «подключения». А из ванной прям тянуло каким-то унынием, безнадёгой и тоской. — Минутка рефлексии в душе, люди так делают, — улыбается устало Арсений, беря осторожно ладонь Антона, идёт с ним в спальню. — Я в порядке, просто в очередной раз думал об этом всём и… Как-то грустно от того, что я считал тебя ненастоящим. Чувство, будто… Будто из-за этого заблуждения я очень много потерял. — Не понимаю, — хмурится потерянно Антон. — Что потерял? Коротко взглянув в взволнованные глаза, Арсений улыбается грустно, головой коротко качает. В этот раз Антон почему-то не требует от него ответов, не просит не юлить, не настаивает. Видимо, чувствует атмосферу. Понимает, когда стоит проявить настойчивость, а когда — нет. Так и держа Антона за руку, он ложится в кровать. Они лежат лицом друг к другу, на достаточном расстоянии, чтобы видеть хорошо эмоции, мимику, но не на достаточном, чтобы не хотеть к Антону прикоснуться. — Расскажи мне ещё больше о себе, — просит с улыбкой Арсений. — Я хочу знать тебя. — Ты знаешь меня, Арс. Вы, люди, не тому придаёте значение. Знать кого-то — это не про то, где он учился, не про его адрес, семью. Это про его характер, чувства, взгляды, привычки. Про его шрамики, родинки, повадки, юмор. Неужели ты не помнишь, какой я? — Помню, — тихо, на выдохе. — Ты знаешь меня, — улыбается Антон. — Может, не знаешь чего-то о моей работе, семье, о моей сути, но как личность ты меня знаешь. Мне не сложно рассказать, не сложно ответить на вопросы, но я хочу, чтобы… Пожалуйста, Арс, не говори, что не знаешь меня. От этих слов колет болезненно сердце. Щиплет глаза. Почему-то в этих словах, в этой просьбе слишком много грусти. Почему в этой просьбе Антон кажется очень уязвимым. — Я знаю тебя, но хочу знать ещё лучше, — сжимая трепетно Антоновы пальцы, шепчет Арсений. — Да… Так звучит намного лучше, — выжимает из себя улыбку. — Что именно ты бы хотел узнать? — Я не помню, видимо… Не понимаю, почему ты прицепился, ну, в хорошем смысле прицепился ко мне. Почему выбрал в друзья меня. Даже если ты нашёл меня интересным, как ты заметил меня среди такого количества людей? — И правда не помнишь? — расстроенно поджимает губы Антон, сведя брови. — Вы с бабушкой ходили по грибы. Пока она срезала кучку найденных лисичек, ты отошёл от неё. В это же время в том же лесу меня учила превращаться в зверя тётя Тайгета, — улыбается грустно Антон. — Ей-то легко, она-то теперь постоянно лань, как её Афродита заколдовала, — тут же надувается. — А у меня никак не получалось… И вообще! Мне было пять! Я хотел бегать по лесу и шишками в леших кидаться. А она мне свои уроки трансфигурации, то же мне профессор Макгонагалл. — Я убежал от своей бабушки, а ты от своей тёти? — расплывается в улыбке Арсений. — И так мы встретились? — Не совсем, — качает головой Антон. — Как я и сказал, тётю Тайгету Афродита превратила в лань, ну, это долгая история, хотя можно и вкратце. Ёбаный ёбарь Зевс мало того, что мою мать выебал, так и тётку хотел. Он вообще много кого хотел, сраный дед-извращенец, — бубнит с открытым отвращением Антон. — А Афродита заметила убегающую от Зевса мою тётку и превратила её в лань. И я вот не знаю… Это она так пошутила зло, мол, убегаешь, да? Вот и будь ланью. Или всё-таки она тётю Тайгету так спасла… Мама говорит, что спасла. Потому что тёть Тайгета потом родила в благодарность Афродите ту самую Керинейскую лань. С золотыми рогами. Правда эту лань в итоге Геракл спиздил… Но это вообще уже другая история. — Какая у тебя… Насыщенная семейная история. — Да это ещё только времена античности… Потом они подуспокоились маленько, — будто бы оправдываясь, нервно усмехается Антон. — Я отошёл от темы. Так вот, мы с тётей Тайгетой, которая лань. В лесу. И вот учит она меня учит, с одного места на другое перескакивает, что-то объясняет, а я… На мухомор отвлёкся. Всего на секунду! А она как завопит, запищит на весь лес! Я в пять лет чуть не поседел от ужаса! В общем… Допрыгалась тётка, прямо в капкан запрыгнула. — Какой ужас, — бледнеет тут же Арсений. — Да нормально с ней всё, она же дух, одна из нимф Плеяды, повезло, что она в этот капкан попала, а не простая зверушка. — Я не уверен, что это хорошо: вот так говорить о своей тёте, Антон. — Вот ты же ломал себе в детстве ногу? Что ты до сих пор охаешь-ахаешь, это вспоминая? Конечно, сейчас я уже спокойно, даже с язвительностью, может… Но тогда я был в ужасе. Я ещё совсем маленький был… Плохо знал местность, не умел перемещаться, не умел выходить на связь со своими, а тётка-то воет в капкане! Ну и что делать? Начал по лесу искать помощь, — тихо говорит Антон. — Добежал до какого-то озера. Русалки говорят, что из воды они, видите ли, не полезут. Лешего хер днём добудишься. Моховики-то всегда помочь готовы, да что с них толку! Они размером с мой ноготь, как они мне капкан открыть помогут? А потом нашёл в лесу тебя… Сидит под ёлкой ревёт. — Я потерялся??? — Ну да, шаг от бабушки, повилял меж сосен — хоба, в незнакомой части леса! Ну, ты, конечно, плакал, но как-то не было времени тебя успокаивать, у меня там тётка вообще-то в капкане застряла, а мне чёт делать с этим надо. А я тогда… В общем, ни бэ, ни мэ по-русски не умел. Ну и… Подлетел к тебе ураганом, начал на греческом тебе картину объяснять, а ты ка-а-ак вскочил и побежал! Как заорал на весь лес! Сейчас-то я знаю, что ты там орал. За лесовика меня принял, — смеётся озорно Антон. — А я, ну, решил не церемониться. Догнал, за ноги схватил, ну и… Потащил, куда надо, чтобы ты мне помогал. — Парламентёр из тебя, Антон… — Я не знал твоего языка! Я сначала пытался жестами, блять, пантомимой, кривлялся, показывая, чё случилось. Так ты, видать, решил, что я тя околдовываю, проклинаю насмерть! Впрочем, — усмехается Антон, — история циклична, да? В новое наше «знакомство» тоже ведь меня злым сделал. — Я совсем не помню то, что ты рассказываешь, пожалуйста, продолжай, — просит с искрящимися глазами Арсений, сжимая крепче чужую ладонь. — Я притащил тебя за ноги к тёте Тайгете, а ты… В общем, довольно быстро взял себя в руки. Понял наконец, что я от тебя хочу. Сначала ты пытался соорудить что-то, пытался раздвинуть лопасти капкана двумя палками, но не получалось. И мы решили вручную. Не договариваясь словами… Просто посмотрели друг другу в глаза и поняли, что надо вдвоём раздвигать лопасти руками в разные стороны. И раздвинули… Так что да, Арс, может, нашёл я тебя случайно, но другом к тебе прицепился не просто так. У меня из живых тёток только три осталось, а одна из них — лань, блять. И ты помог её спасти. Вот. — Я совершенно этого не помню, — с каплей досады, но всё-таки больше с восхищением шепчет Арсений. — Зато помнит твоё тело, — тихо говорит Антон, поднимая к их лицам левую ладонь Арсения. — Я даже с закрытыми глазами могу сказать, где он… Сбоку от указательного пальца левой руки, чуть ниже середины первой фаланги. Арсений смотрит на привычный ему шрамик от рваной раны из детства. Он не помнит, что это была за рана, но бабушка говорила, что Арс… Поранился в лесу. — С первого раза открыть капкан не получилось, — с закрытыми глазами шепчет Антон, оглаживая подушечкой пальца границы шрамика. — Не с первой попытки разобрались, как лучше браться за лопасти, чтобы уж точно открыть. Ты сначала взялся неудобно, едва начали открывать, у тебя соскользнула рука и зубец капкана счесал тебе сильно кожу. До крови. До мяса. Я испугался. Не мог смотреть на кровь, аж затрясло всего. И… До сих пор не понимаю, как мог так стойко отреагировать и продолжить пытаться после такого ранения мальчик, который буквально только что плакал под деревом и орал, убегая от меня. Хотя нет… Теперь я этим восхищаюсь. Тем, каким сильным и смелым ты становишься, когда решаешь стать для кого-то героем. А когда не надо никого спасать, тогда можно и поплакать под деревом. И это тоже мне нравилось. А сейчас… Сейчас ты никого не спасаешь, потому что нет на это сил. И не плачешь, потому что стыдишься этого. Хочу… Хочу, чтобы тебе не было стыдно за себя и свои чувства, в которых нет ничего такого. Хочу, чтобы у тебя восстановились силы для того, чтобы быть собой. Арсений не знает, что ответить. В нём сейчас так много чувств, так много всполохов самых разных эмоций. А преобразовать хоть одну из них в слова не получается. Вместо слов он сжимает мягко ладонь Антона в двух своих. Может, это молчаливое обещание? Обещание вернуть себе себя. — Меня с детства окружали такие истории, у меня был ты, но я всё это благополучно забыл, а потом ещё и умудрился обидеться из-за того, что паранормальные, видимо, меня недолюбливают, потому что я за жизнь с ними не пересёкся. Да уж… — Так, во-первых, если не считать меня, то паранормальные действительно держались от тебя подальше, потому что, в общем, кажется, это мой прокол. — Ты отпугивал от меня других духов??? — Что? Нет, конечно! Хотя, если бы были какие-то злые, то и отпугивал бы. Да только нужды не было. Они сами все от тебя шарахались. Как и добрые. Но это не твоя вина, правда. Не принимай на свой счёт. Тут вот какая история: когда человек каким-то образом спасает духа, именно человек духа, не наоборот, не в других вариациях, именно так. В таком случае на ауре человека остаётся след, который мы, духи, видим. — Так, подожди, — хмурится Арсений. — То есть, у меня на ауре, которую вы видите, буквально написано, что я помог одному из ваших, и вместо того, чтобы подружиться со мной, они начинают от меня убегать??? — А вот кому «одному из наших», Арс? Нас дохуя, как и вас. Откуда им знать, какому именно духу ты помог? Там, на ауре, это не написано. Не высвечивается у тебя над головой «Спас по просьбе Антона, сына Плеяды Майи, нимфу Тайгету». Не написано, Арс. А откуда им знать, какого там духа ты спас? Злые сторонились, потому что понимали, что ты мог спасти кого-то светлого и влиятельного, а соответственно ты под их покровительством теперь. А светлые думали: «Так, мы про него не слышали, вполне возможно, что он связался контрактом с каким-нибудь чертом, ну его нахер». — Ну зашибись просто, — буркает недовольно Арсений. — А тебе меня не хватает??? — Хватает-хватает, — смеётся нервно Арс. — Но… Я бы и на других духов глянул хоть одним… Ты чего, Антон? — хлопает глазами удивлённо, когда Антон резко переворачивается в кровати, укладываясь к его лицу спиной. — Вот и смотри на своих других духов одним глазком. На меня ж ты уже насмотрелся, походу. Буду спать, раз я тебе надоел и других смотреть хочется. Боже, серьёзно? У него ревнивый дух сновидений? Хотя, если вспомнить некоторые моменты… Кажется, Арсений уже это подмечал. Как Антон в детстве обижался, когда Арс говорил, что он пойдёт гулять с другими друзьями. Как не разговаривал с ним всю следующую неделю после этой прогулки. Он дулся на попытки девятилетнего Арсения найти домового, сидел, насупившись, и всё причитал: «Тебе, что, меня не хватает?». — Вот так значит, — расплывается в хитрой улыбке Арсений. — То есть, тебе можно создавать сны какому-то там физику-ядерщику, а мне на других духов даже посмотреть нельзя? — Я!.. Это!.. Это работа! — резко поворачиваясь обратно, взмахивает рукой Антон. — Он мне не друг, он просто моя работа! — Ах ну да, как же, — тянет Арсений, едва пряча в уголках губ улыбку. — Ну-ну. Работа. Я так и понял. — Я с ним не дружу, мы ни разу не общались! Я к нему во снах не являлся ни разу даже! — Ну конечно, рассказывай, ага-ага. Антон пытается что-то возразить, но у него явно не находится слов, только задыхается от возмущения. А через минуту резко превращается в цветастый шарик света и принимается врезаться в Арсения со всех стороны, пихая. Только не болезненно это совсем, а щекотно. — Антон, перестань, да я же шучу! — визжит со смеху Арсений, пытаясь поймать шарик, но тот слишком быстрый. Арсений переворачивается на спину, заворачивается плотно в одеяло как в доспехи. А светящийся шарик начинает в его лоб биться. — Антон, я пошутил! Пошутил, хватит! — Он пошутил, — принимая привычную форму, раздражённо усмехается Антон. У Арсения перехватывает дыхание. Ему обязательно было перевоплощаться в телесную форму вот так? Чтобы сидеть теперь у Арсения на животе, зажимая ногами бёдра? — Юмор у тебя всегда был так себе, Арс. — Эй! — Ой, а я пошутил, — с широко раскрытыми глазами выпаливает Антон, тут же в пакостной усмешке расплывается. — Что? — резко пригибается к лицу. — Не смешно? Честно? Арсению вообще не до шуток сейчас. — Слезь с меня, пожалуйста… Так тяжело дышать, — с загорающимися щеками шепчет Арсений, пряча лицо в своих локтях. — Я же не давлю на тебя своим весом. Или дышать тяжело из-за другого давления? — смешливо дёргает бровью Антон, когда Арсений выглядывает из-за своих локтей. — Давление сексуальное? Место смущения быстро занимает раздражённый азарт. Подтянувшись выше на локтях и ловко вытянув из-под Антона свои ноги, Арсений обхватывает ими Антона за пояс и скидывает с себя на вторую половину кровати. Антон пытается сопротивляться, бухтит что-то возмущённо, пока Арс заворачивает его в одеяло, не давая вывернуться. — С тобой, как с котом, Антон, — посмеивается злорадно Арсений, пеленая в одеяло и не давая выбраться. — Если хочешь, чтобы спокойно полежал с тобой, надо в плед завернуть, как в пелёнку, и зажать. И всё равно ведь, ых, не перестанет брыкаться! — Мне так неудобно! Я так не усну! — протестует Антон, продолжая выкручиваться ужом на сковородке. — Мне надо, чтобы ноги с руками были по всей кровати раскинуты! Я так не усну! А-А-А, СВОБОДУ ДУХАМ! Выпуская из хватки дёргающийся одеяльный кокон, Арсений смеётся звонко, в голос. И возня вдруг стихает. — Давай ещё, — сверкая глазами, говорит высунувшаяся из-под одеяла головешка Антона. — Что ещё? Ещё тебя закутать в одеяло? — посмеивается Арсений. — Да не это. Давай ещё так посмейся. Мой самый любимый в мире звук. Арсений улыбается смущённо. Чтобы не показывать Антону заалевших щёк, прижимает головой к своим ключицам, обнимая за шею. Командует спать. — Надо бы, — соглашается Антон, а потом зевает с каким-то протяжным «ой-ой-ой». Арсения опять смехом пробирает. — Ты сам сказал, что надо спать! — Ты с детства так смешно зеваешь, я не могу это игнорировать! — Обычно я зеваю, — с напускным ворчанием, со слышной в голосе улыбкой возражает Антон. — Давай спать, Арс… Завтра будет насыщенный день. Пойдём по магазинам, — тянет он с улыбкой, сладко причмокивая губами. — Насчёт завтра, — вдруг вспоминает Арсений, отстраняясь резко, чтобы взглянуть в лицо. — Кажется, я натравил на тебя ведьмаков. — Ты про Олесю с Журавлём? — Да, — сводя брови, выдыхает Арсений. — Я же думал… Во-первых, я боялся, что ты злой. А даже после того, как увидел тебя вчера… Ну, уже позавчера, получается. Я думал, что, может, ты какой-то дух, который принял образ того, кого я знал из снов. — Не. Я это я. Я уже говорил. И никакой я не злой. Так что ведьмак с ведьмой мне ничего не сделают. Если, конечно, они не собираются вломиться к тебе в дом с ноги, распыляя снотворный мак. — Для тебя это яд? — Обычный мак, который в булочки добавляют, для меня как алкоголь… А снотворный, на основе которой люди делают опиум, — да, ядовитый… Говорят, что капля никотина может убить лошадь. А одна капля опиума — духа сновидений. Ну метафорично, опиум же не в каплях. Вообще все ваши наркотики для нас убийственны. — Даже морфий? — Ненавижу твои каламбуры, — бурчит Антон. — Назвали в честь одного из наших богов, в честь бога сновидений Морфея эту дрянь, которая наш род может выкосить… Жестоко. — А никотин тебе не вредит? Ты куришь, Антон… — Не-а, он скорее бодрит. Снотворный мак — яд. Обычный — выпивка. Никотин — энергетик. Чтобы не засыпать. — Интересно, — улыбается мягко и уже сонно Арсений. — В общем, я же благодаря твоему сознанию и с этими ведьмаками знаком. Они знают, что не все духи злые, а значит, не будут пытаться меня сразу убить. А в таком случае, ну, всё будет нормально, да? — Да, — обещает Арсений, приглаживая русые кудряшки на затылке. — Я не дам тебя в обиду. — Сам натравил их на меня, сам защитил, — усмехается Антон. — Это твоя черта характера. — В каком это смысле??? — Сам загнался — сам себя успокоил. Сам придумал — сам разубедился. Сам пошутил — сам посмеялся. — Ой всё, спокойной ночи, Антон. — Да-да, спокойной, — хихикает вредно. — Я могу, не работая, оказаться у тебя во сне. Это не так, как обычно, в общем, без подключения к подсознанию, довольно поверхностный контакт. Просто окажусь у тебя во сне, а в реальности мы оба будем отдыхать. — Звучит идеально, — улыбается тепло Арсений. — Но за счёт моей сути у меня сновидения в отличие от большинства вашего рода — осознанные. Так что… Ты можешь выбрать локацию, в которой мы будем тусить во сне. — Хочу в тот канадский заповедник, — тут же просит Арс. — Я знал, что ты это попросишь. Значит, поедем в Канаду… Может, однажды… Я бы очень хотел, Арс, хотел бы побывать там с тобой по-настоящему. — Я тоже, — шёпотом признаётся Арсений, грустно улыбаясь. — Антон, я ведь… Я ведь не умер? — А чувствуешь себя мёртвым? — Ощущение, будто оторвался от реальности и приблизился к раю. — Ну ничего, Арс, увидишь завтра цены на шмотки — быстро с небес на землю спустишься, — усмехается язвительно Антон. — Давай спать. — Можно последний вопрос? — Будто ты уснёшь, если не удовлетворишь своё любопытство. Давай. — Как ты «подключаешься»? Как входишь в сознание? Как это происходит? — Ну… Если честно, я не знаю, просто делаю. Вот подними руку. — Зачем? — Просто подними руку. — Поднял. — Как ты это сделал? — Э… Взял и поднял? — Но как именно твоё желание поднять руку действительно её подняло? Ты знаешь прям на сто процентов, как происходит контроль твоего тела? Как мысль «вот я встаю с дивана» превращается в мозговой импульс, распространяется по нервным окончаниям, добегает до нужной конечности, а потом активируются мышцы, суставы, связки? Знаешь это на сто процентов? Или «ну я подумал это сделать и сделал»? — То есть, для тебя это что-то настолько же естественное, как и поднять руку? — Да, — тихо говорит Антон. — Я просто делаю то, что умею. Вот ты понимаешь, как у тебя получается рисовать? Не уверен, что кто-то это понимает, хотя знатоки, конечно, найдутся, а я… Я не знаток. Я не знаю, как получается входить в сознание, как получается создавать сны, как получается перевоплощаться, я просто это делаю и… Я не глупый, — неожиданно резко говорит Антон, становясь на ощупь в разы холоднее. Арсений смотрит удивлённо в чужое лицо, видит обиженно поджавшуюся губу и уязвимый, отведённый в сторону взгляд. Только хочет сказать, что и не думал, не собирался назвать Антона глупым, как проясняется одно из старых воспоминаний из детства. «Я настоящий!», — эмоционально восклицает маленький дух, появляясь ровно перед Арсением, собирающимся уйти из леса. «Папа сказал, что я тебя придумал! Ненастоящий!». «Да кому лучше знать, настоящий я или нет: мне или твоему папе?!». «Если ты настоящий, то настоящий кто???», — всплёскивает руками Арсений. «Дух! Дух я, кто ещё-то!!!». «Какой дух? Дух чего? У всех духов есть названия! Что ты за дух, а?». «Я… Я н-не знаю...». «Ха, ну конечно! Потому что никакой ты не дух. Ты не знаешь, какой ты дух, потому что ты ненастоящий дух, потому что я тебя придумал, но не придумал, какой ты дух. Вот ты и не знаешь. Был бы настоящим, знал бы». «Но я настоящий!!!», — дрожащим голосом вскрикивает Антон, сжимая маленькие трясущиеся кулаки. «Настоящий дух, который не знает, что он за дух, ага». «А ты уже сейчас знаешь, что ты за человек?!». «Да! А раз ты не знаешь, то либо ты не настоящий, либо ты очень глупый дух!». «Я не!.. Я не… С-с-сам ты глупый!!!» — восклицает обиженно Антон и тут же исчезает. — О боже, — крепко жмурясь, выдыхает Арсений. Обжигается собственными словами, собственным воспоминанием. — Прости, Антон. Прости, мне так жаль… — За что ты извиняешься? — Я вспомнил… Ссору, после которой начал тебя игнорировать… — Вот как, — хмыкает горько Антон. — Значит, память не безнадёжна. — Мне так жаль, я не хотел тебя обидеть. Я так верил отцу, что… — Не верил самому себе. — Да, — тихо вздыхает Арсений. — После такого это ты должен был начать меня игнорировать. — Мы умнее вас, — буркает Антон. — Да, — улыбается мягко Арс, обнимая за шею, прижимая макушку Антона к своей груди и зарываясь пальцами в кудряшки на затылке. — Да, ты прав. Намного умнее… Прости меня, пожалуйста. — Я не в обиде, Арс. — Может, не на меня, но мои слова до сих пор… — Я достаточно поплакал, чтобы отпустить. Просто… Вспомнилось. — Я ещё и плакать тебя заставил, просто шикарно, блять. — Плакать хорошо, — вздыхает тихо Антон, обнимая за пояс. — И тебе тоже надо поплакать. Когда захочется поплакать, плачь, пожалуйста. — У людей так не принято. Обычно мы наоборот просим не плакать, когда успокаиваем. У нас «поплачь» обычно говорят с какой-то насмешкой. — Говорю же, — хмыкает Антон. — Мы умнее. Но, Арс, ты очень умный человек. Хоть иногда и делаешь те ещё глупости. Но и духи горазды на глупости. — То есть, не так сильно мы отличаемся? — Ты давай тоже, не преувеличивай уже. — А ты случайно не в козла превращаешься? — Ой, а иди ты лесом! — Пойду, — смеётся Арс. — Во сне. С тобой. — Не подлизывайся. — Даже не пытался. Какой высокомерный дух сновидений. — Будешь в канадском заповеднике от гризли убегать. — Не надо, пожалуйста… — Посмотрим. По твоему поведению, — буркает Антон. — Сладких снов, Арс. — Спокойной ночи.
