III
23 февраля 2025 г., 12:22
***
Просыпается Арсений один. От этого стучит безумно сердце и начинается тревожная гипервентиляция лёгких. От одной только мысли, что ему снова всё только приснилось, не было Антона на самом деле, это был длинный-длинный сон, в который уместились события целых суток, начинают лезть слёзы на глаза. Подушка рядом холодная, никаких следов чужого присутствия и близко нет. У Арсения разрывается сердце. Дрожат руки, притягивающие к себе подушку, но на ней нет чужого запаха. Нет-нет-нет. Не могло же всё приснится. Вот висит на спинке стула одежда, в которой он был вчера на празднике у рома. Правда, в этой же одежде он был и в пятницу на работе… — Арс, ты чего? — выскакивает из дверей напуганный явно его эмоциями Антон. — О боже… Наконец получается вдохнуть полной грудью. Из-за резкого перехода из чувств болезненной уязвимости, паники и опустошающего ужаса в состояние облегчения начинает кружиться голова. — Тебе приснилось что-то под утро? — обеспокоенно спрашивает Антон, садясь рядом и склоняясь, чтобы заглянуть в лицо. У Арсения сейчас всё тело дрожит, а в голове звенит пустота, он ничего не может ответить Антону. Но и не делать ничего не может, эти эмоции не получается сдержать. И пусть слёзы, которых не чувствует, уже потекли по щекам, этого всё ещё мало. И ища телесного контакта для уверенности в реальности, для полного облегчения, Арсений совсем по-детски перелезает к сидящему рядом духу на колени, обнимая его руками и ногами крепко. — Всё в порядке, — шепчет Антон, обнимая бережно под руками. — Поплачь, мой хороший… — У-у-у… — Ага, в голос даже лучше, — с ласковой улыбкой шепчет Антон, поглаживая по лопаткам. — Что тебе такое присниться успело, пока я завтрак ворганил? — Я испугался, что мне приснилось всё, — плача, выдавливает из себя Арсений. — Ты ж мой слабоверный ёж, — вздыхает тяжело Антон. — Не приснилось. Ничего тебе со мной не приснилось. Настоящий, вбей уже в голову. — У-у-у. — Давай-давай, ничего не оставляй в себе, не жадничай. — Ты уверен, что это более правильное утешение, чем «не плачь»??? — Ещё как уверен, — кивает важно Антон. — Плакай-плакай, Арс. — Больше не хочется, — шмыгает носом Арсений, чуть отстраняясь, заглядывая в зелёные глаза. — Точно? — Точно. — Значит пришло время подышать и выпить водички, — кивает Антон, беря под бёдра и вставая прямо так, с Арсом на руках. — Не бойся, не бойся. Не уроню. — Я могу идти сам, Антон, ты меня смущаешь! — Значит, я всё делаю правильно, — пыхтит он, чапая вразвалочку на кухню с Арсением на руках. — Хотя… Спорно. Со стыдом и смущением не так, как со страхом. От них не избавишься, если застыдишься или засмущаешься в край. К ним другой подход, — усаживая Арсения на кухонный диванчик, вздыхает Антон. — Вот бы мне кто дал инструкцию… — А у вас нет рабочих правил? — Ага, одно. «Слушай своё сердце», — кривляясь, пищит Антон. — Бьётся, ебать! — всплёскивает одной рукой, наливая Арсению воду в стакан. Смеха сдержать не получается. Из-за эмоционального взрыва и слёз звучит охрипло, надрывисто, но дышать становится легче. Подтянув ступни на диван, прижав колени к груди и улёгшись на них щекой, Арсений наблюдает с улыбкой за возящимся на кухне Антоном. Он налил воды, но отвлёкся на выкипающую из кастрюли воду. — Что ты готовишь? — Пюрешку. С котлетками, — нараспев говорит весело Антон. — Ваша аква. — Аква? — Вода, — кивает Антон, ставя стакан. — Я знаю, но… Не думал, что ты будешь вот так вставлять что-то на греческом. — Вообще-то это с латыни, — тянет с важным лицом Антон, поднимая вверх указательный палец. — А на греческом вода будет «нэро». — А как сделать комплимент? — А какой ты хочешь комплимент сделать? — Хочу сказать, что ты очень красивый, — разглядывая Антона со спины, улыбается Арс. — Бля, ну… Красивый — это «оморфи». — Подожди… Мне кажется, или там буквально… — Что? Затерялось имя Морфея? — хмыкает Антон. — Морфос — это форма. Морфей буквально переводится как «тот, кто формирует», ну, в его случае сны царям. Красота, форма, Морфей… Эх, замудрённый язык. — А какие у тебя отношения с Морфеем? — Бля, да я не видел его ни разу, — пожимает плечами Антон. — Когда я говорил, что я типа его посыльной, я не имел в виду в прямом смысле. Я имел в виду то, что куда меньшая единица, которая тоже занимается созданием снов. Но босс, я уже говорил, — Гермес. — А… Я вчера не спросил, но… Антон, ты относишься к психопомпам? — Ух ты-ы-ы, какие мы слова знаем. Ну да. Но я, так, низшее подразделение этого отряда. Всё из-за происхождения… Я уже говорил, я не знаю, кто мой батя, но… Судя по слухам, это был смертный. Я как-то спросил у мамы, но она же!.. Тц, вредная нимфа, — бурчит Антон, принимаясь остервенело ворочать котлеты. — Ей смешно от того, что я любопытствую, а она хранит тайну! — Говорят, девочки выбирают романтических партнёров, похожих на отцов. А мальчики — похожих на маму, — тянет с улыбкой Арсений. — Это ты к чему сейчас? — вздёргивая в сторону Арсения жирную лопатку, резко щурит глаза Антон. — Да так… Просто вспомнилось почему-то. — Нет, ты давай договаривай! — Просто вспомнилось, Антон, — расплываясь в широкой улыбке, машет ладонями Арсений. — Я вижу по глазам твоим пакостным, что ты недоговариваешь! — Всё я договариваю, у тебя паранойя, Антон. — Нет у меня паранойи! Я тебя знаю! Улыбка эта лисья, глаза весёлые, азарт! Я же не отстану, пока ты не скажешь! — Мне просто вспомнилось, правда-правда. — Ты сейчас ведёшь себя точно так же, как моя ма!.. Антон замолкает резко, глаза округлились. Арсений старательно поджимает губы, чтобы спрятать неконтролируемую улыбку. Видит, как вспыхивает резко красным у Антона лицо. Как он спешит отвернуться обратно к плите. А уши январскими закатами горят. — Как-как я себя веду, Антош? — Не шути так надо мной, — расстроенно шепчет Антон. Улыбка становится грустной. Проходя на кухню, Арсений обнимает бережно со спины, прижимается виском к спине меж лопаток. — Прости, я не со зла, — шепчет Арсений. — Для тебя это что-то вроде больной темы? — Что именно? — Подколки про романтических партнёров. Не в ладах с этим? — Ты странно интерпретируешь мои эмоции и реакции. — Неправильно? — Скорее… Не до конца. — Могу я влезть в эту часть твоей жизни своими вопросами? Антон выключает плиту, поворачивается полностью к Арсению, почему-то хмурится как-то растерянно. — Так общаться, так тебя понимать тяжелее. — Без чтения моих мыслей? Без подключения к сознанию? — Угу, — кивает как-то понуро Антон. — Теперь, пожалуй, ты должен понимать, откуда все людские беды, — улыбается грустно Арсений. — Даже если мы говорим на одном языке, мы часто друг друга не понимаем, неправильно понимаем эмоции друг друга, реакции… — Ужас какой-то, — растерянно шепчет Антон. — Мне больше нравилось, когда я мог просто почувствовать твои мысли и эмоции изнутри… Как оно для тебя. — Понимаю. Если бы у меня была такая возможность, я бы тоже хотел, Антон. Но тут уже идёт речь о личных границах. О… — Тебе за что-то стыдно передо мной? — Антон выглядит ещё более потерянным. — Я уже сказал, за что мне стыдно. Стыдно, что так легко поверил в то, что ты ненастоящий. Стыдно, что обидел тебя из-за того, как легко поверил отцу. Стыдно, что начал тебя игнорировать, будто открестился от тебя. — За это не надо, — качает головой Антон. — Я не в обиде, я понимаю, Арс. Ты же был ребёнком. — Но и ты ведь. — Ну, я был ребёнком-духом, который точно знает, что он существует. А ты тогда был… Одиноким ребёнком, который рвался в компанию сверстников, но часто оказывался там чужим. Ты был ребёнком, которому нужно было отцовское признание. Ты был неуверенным в себе ребёнком, который смог убедить себя в том, что скорее он дружит с иллюзией, чем с настоящим духом. Я не обижаюсь на тебя, Арс, потому что я знаю всё, что было в твоей голове. Всё, что было у тебя на сердце. Конечно, иногда меня что-то очень сильно цепляло, я, повторюсь, тоже был ребёнком. Но сейчас-то я взрослый, ну, по своим и вашим меркам. Для тёток и мамы я вообще младенец. — Ещё бы… Они живут со времён античности. — Вот и я о том же. Сейчас я понимаю в разы больше, Арс. — Но тогда ты не понимал, но всё равно остался. — Для меня ты был важнее моих собственных чувств и обид, — грустно улыбается Антон. — Это то, что сейчас называют токсичными отношениями? — Надеюсь, нет, — горько усмехается Арсений, качая головой. — Ты всегда был нужен мне. Настолько, что забывались обиды. Настолько, что искались лазейки, чтобы продолжать общаться. Может… Иногда я задумываюсь: а был ли я духом сновидений изначально? Или я стал таким, чтобы сохранить дружбу с тобой? Может, нет никакого призвания по рождению, может, как люди выбирают профессию, так и мы, исходя из своих талантов и потребностей, выбираем свой путь? — Какой же ты удивительный… — Ты не менее удивительный, — тут же расплывается в широкой улыбке Антон. — Прости, что порчу нам такой момент, но мы отошли от темы. — От которой? Я уже хотел спросить, не намекаешь ли ты мне на то, чтобы я разрешил вернуть связь с моим сознанием на постоянной основе, чтобы мы точно друг друга правильно понимали. Чтобы не было никаких обид. — Ну, я, может, и хотел бы, — переминаясь с ноги на ногу, пожимает плечами Антон. — Но ты сказал, что это вопрос о личных границах. Мне нравится твоя голова, Арс. Очень. Но быть навязчивым и стеснять тебя в твоём собственном сознании не хочу. — Удивительный, говорю же. — Всё тебя в комплименты сегодня тянет, — тягая Арсения за щёки, бурчит недовольно Антон. — Я пытаюсь быть серьёзным. — А это вообще-то редкость. — Вот именно. Цени момент. — Ценю. Каждый момент с тобой. — Арс, ну прекрати в романтику уходить! — Не получается, — смеётся Арсений. — Да и мой изначальный вопрос был о делах романтических как раз-таки. — Я не понял, в чём была суть этого вопроса. — Ну-у-у… Тебе неприятно говорить о романтике? О любовниках, отношениях? — Просто не о чем говорить, — уводя взгляд в сторону, буркает Антон. — У меня ничего не было. Зевс выебать не хотел, Аполлон не приставал. В целом, я всем доволен. — Ну да… Но разве тебе никто не нравился? — Мне много кто нравится. — Ты прекрасно понял, о чём я, Антон, — щуря глаза, улыбается Арсений. — Об этом говорить не хочу. — Так бы сразу и сказал, — отступает на шаг назад Арс, поднимая демонстративно ладони. — Ты стараешься не пресекать мои границы личного, я отвечу тем же. — Вот так легко? И даже не будешь скакать вокруг меня, повторяя один и тот же вопрос, сводя с ума? — Мне больше не шесть лет, Антон, — смеётся Арсений, принимаясь заваривать себе кофе. — Э, куда? Я кому жрать готовил? Какой кофе??? А ну сел за стол, ручки на колени и жди картоху с котлетами! — Ладно-ладно, как скажешь. — Правильно, — кивает Антон, выключая кофе-машинку. — Как тебе, кстати, сегодняшний сон? — Он был потрясающим, — мечтательно улыбается Арс. — Спасибо. — Да не за что. Мне тоже в кайф было. Арсению снова снился тот безумно красивый заповедник в Канаде. Гуляли по лесным тропинкам с Антоном, пускали плоские камушки по поверхности кристально чистого озера. Во снах Антона, вот в таких, светлых, где они гуляли вместе, очень часто появлялись животные. Причём не в единственном экземпляре. Кажется, Антон их очень любит. Кажется? Арсений знает наверняка, что Антон готов пищать от умиления и лужей расплываться рядом со зверями. — Пам-пам-пам-пам-пам-пам-пам пам-пам-пам пам-пам, — напевает легко узнаваемую мелодию Антон, растирая сваренную картошку в пюре. — Mr. Sandman, bring me a dream. Пам-пам-пам-пам. Make him the cutest that I've ever seen. Пам-пам-пам-пам. Арсений не решается сказать ни единого слова. Слушает, затаив дыхание. Наблюдает за поющим и лениво пританцовывающим Антоном. Песня про Песочника? Духа сновидений? Серьёзно? Заканчивая петь, Антон ставит на стол тарелки, от которых вздымаются облака пара. Упирает руки в бока и кивает с довольным видом, смотря на приготовленный собой завтрак (или уже, скорее, обед). — Дух-хозяюшка, — умильно улыбается Арсений. — Спасибо. Кстати… У меня нет похмелья, это странно. — Ну-у-у… Если не считать того, что ты раза три за ночь бегал блевать, а головную боль я снял через сон, то да, никакого похмелья. — Я бегал блевать??? Вообще не помню. И давай не будем об этом, не за столом, — качает головой Арс. — Когда я ем, я глух и нем, — соглашается Антон, возвращаясь к столу с вилками. — Приятного. — Тебе тоже. К слову, ты питаешься обычной едой? — Да. У нас, кажись, все питаются простой едой. Ну… Если не считать Кроноса. Он питался своими детьми и… — Когда я ем, я глух и нем!***
— Ты в этом упаришься и умрёшь, — с ужасом таращась на Арсения, собравшегося выходить на шопинг, выдаёт Антон. — Оденься полегче! Где шорты? Майки??? — В рубашках мне привычнее. Сам в толстовке! — Для меня по-другому ощущается температура, — отмахивается Антон. — Откуда ты в таком случае знаешь, как мне стоит одеться? — От людей на улице! — машет рукой в сторону окна Антон. — Все в майках, шортах, платьях! — Прости, платьев нет, — нарочито сожалеюще сводя брови, вздыхает Арсений. — Ну, купим, хули. С того, как Арсений закатывает глаза, Антон смеётся в голос. Вот так с детства с ним было: Арсений пытался подколоть его, а Антон переворачивал, и подколка получалась в сторону Арсения. Переодевшись в серую майку и такие же уныло серые шорты, Арсений выдерживает оценивающий взгляд. Хотелось бы расправить плечи и выдержать этот взгляд упрямо, но в итоге только голова зажимается в плечи. — У нас много работы, — кивает сам себе Антон. — Пошли. Буду сегодня твоим шугар-дэдди. — Ужас какой, не надо, Антон, у меня есть деньги. — Если ты будешь на свои деньги покупать, то ты будешь выбирать по принципу «что дешевле». — А если на твои, думаешь, забью на ценник и скуплю весь магазин??? — А мои можно не экономить. — Ты, что, тот самый друг из мема? «Ты прошёл проверку, на самом деле всё это время я был миллиардером»? — Я тебя не проверял, — со смехом качает головой Антон. — И я не миллиардер. Но состояние имеется. Когда был малой, деньги доставались от старших братцев и мамы. А сейчас сам зарабатываю. — Подожди, у духов в обиходе наша валюта? — А ты думаешь, я собирался покупать тебе шмотки, обещая кассирше мокрые сны? Ну-ну. Карта, — махая банковской картой, зажатой меж пальцев, усмехается Антон. — Нам нужны дома, еда, одежда. Не, кто-то, конечно, от этого отказывается, тёте Тайгете, вон, нихуя из этого не нужно, но и ты пойми: она ж лань! А я люблю спокойно поспать, чтобы на меня дождь не капал и кости не мёрзли. Люблю покушать вкусно, а не жевать сырые грибы и мох. Короче, да, молодые духи они такие, разбалованные, — ехидничает Антон, закатывая глаза. — Есть, конечно, те, кто живёт на пожертвования людей. Ну, и у вас, людей, тоже ведь есть попрошайки. И мошенники. Вот и у нас такие водятся. А я честный дух, — гордо кивает Антон. — Я уже вчера сказал, десять лет без отпусков отпахал! Денег на платье тебе хватит. — Ты же не всерьёз про платье, да?.. — А мне кажется, тебе очень даже пойдёт, — нарочито заинтересованно разглядывая бёдра Арсения со всех сторон, тянет Антон. — Прекрати в краску вгонять! — А ты какое там платье представил? Понятно всё с тобой, Арс. Декольте до пупа и подол «свети, попа»? — Пошли уже, — выталкивая за плечи смеющегося в голос Антона из спальни, пыхтит Арсений. — Ни стыда, ни совести у тебя нет. — У меня??? Я-то сарафанчик в пол представлял! — Не надо меня вообще ни в каком платье представлять! — Ты видел одежду Древней Греции? Там всё на платье похоже. Это моё историческое наследие, Арс. — Это называется хитон, а не платье!!! — Платье — есть платье, как ни назови, — продолжает веселиться Антон. — Платье, сарафаны — они сшиты из вырезок, а хитон буквально сооружался подвязками из прямоугольного куска ткани. — Ого, я только что кое-что вспомнил из детства! Помнишь, как ты обкручивался пледом, делая разные «хитоны»? Ещё и такой важный, хуй бумажный, сказал, что будешь шить наряды богам Олимпа! Вот это я вспомнил, ща сдохну от смеха! — Как написать на тебя жалобу Гефесту? Где ваша книга жалоб и предложений??? — Уж точно не у Гефеста, — ещё громче смеётся Антон. — Ты же сказал, что он твой босс! — Гермес, Арс! Гермес, а не Гефест! Ты с хуя ли меня в кузнецов и ремесленников записал? Я уже дышать не могу! — Вот раз тебе так смешно, то не буду смотреть на ценники и ты будешь расплачиваться, — буркает Арсений. — Замечательно. Потому что именно это мне и надо. — Чтобы ты расплачивался? — Чтобы ты не смотрел на ценники. Чтобы смотрел на себя. И никакой ценник не будет выше твоей красоты, а значит, — тянет Антон, снова махая картой. — А если я наберу брендовых вещей на пять миллиардов долларов? — Таких денег у меня нет, — крайне серьёзно говорит Антон, кладя ладонь на плечо. — Но мы что-нибудь придумаем. Братец Гермес научил воровать, так что всё будет чики-пуки, — показывает большой палец. — И зачем я это сказал…***
Когда Антон рядом, Арсению удаётся меньше зажиматься, игнорировать случайные взгляды прохожих, не принимать всё на свой счёт. Может, Антон попросту отвлекает его разговором, а может, дело в том, что рядом с ним Арсений почему-то чувствует себя более уверенно. — У тебя есть какое-то прозвище среди своих? — интересуется Арсений, просматривая вещи на вешалках. — Есть, — кивает Антон. — Но не знаю, насколько среди «своих». Среди своих, ну, в плане, среди духов моего пантеона… В общем, с греками сложно. Или с моим именем. Данко, вон, называет меня «Анджело», называет ангелом, а я вообще-то не из этой братии. Дома кто-то называет «Антон», а кто-то «Антонос». И прозвища, если это так можно назвать, идут от значения имени. А в разных формах греческого, ну, разные диалекты или разное время, в общем, значение менялось. И вот для некоторых своих я «ипарапистис» — «защитник», потому что им ближе значение имени как «предотвращающий». А вот мама и тётки называют «лёлёди», что значит «цветок». — Мне кажется, это два совершенно не пересекающихся значения, — удивлённо хлопает глазами Арсений, смотря на Антона. — «Цветок» и «предотвращающий»? Что тут общего? — Не знаю. Говорю же, разное время, разные диалекты. Иногда в разных диалектах одного языка одно и то же слово может звучать пиздец как по-разному. Будто и не один язык даже. Мне, если честно, нравится это «двойное дно» в значении моего имени. С кем-то могу быть просто цветочком, растущим под солнцем. Вот с мамой, например. А для кого-то стать героем-защитником. Как для тебя. — А я предпочитаю думать, что ты мой друг, а не спасатель, — улыбается Арсений. — Друг-защитник. — Ну… Ладно. Так намного лучше. — Но есть ещё третье прозвище. Не от своего пантеона. От здешних. — Здешних? — Ну да, — кивает Антон. — Я, считай, всё детство пробыл в лесах России. Вместе с тётей Тайгетой и с тобой. Ну и, кроме как тебя, много кого в лесу достать успел. И русалок, и леших, и лесавок, и моховиков, и чертов, и аук… Да много кого! То зверем к ним или мимо них, то вот так, вечно туда-сюда, суечусь, всё такое. Ну и прозвали Шаст. Типа шастает туда-сюда, никому покоя не даёт, — усмехается весело Антон. — Мне нравится, что-то в этом есть. В этом прозвище слышится… Лес. Шорох листвы, хруст сухих веток под ногами, шум воды, шипение змеи, ветер, эхо. — После твоего ассоциативного ряда… Это очень красиво, Антон. Я, конечно, не лесной дух, но тоже здешний и… Могу я так тебя называть иногда? — Ты. Можешь называть меня вообще как захочешь. — Откуда это у меня такие привилегии? — усмехается озорно Арсений. — Щас довыёбываешься и лишишься их. — Молчу. А как… — Ты ж молчишь. — Да дай только спрошу кое-что. Как твоя тётя оказалась в этих лесах? — О, это интересная история. Её какой-то викинг из Греции спиздил и хотел новгородскому князю подарить. — И зачем я спросил… — В общем, смогла сбежать. Не без помощи одного человека. Может, какой-нибудь предок твой, — усмехается весело Антон. — Её пока сёстры нашли, она тут уже ассимилировалась. А потом обратно в Грецию не захотела. Ну да, тут леса в разы больше по территории. Но как по мне… Я бы тут не остался на всю жизнь. Летом? Да. Зимой? В этих лесах? Гестия упаси! Гестия — это богиня домашнего очага. Не путать с Гермесом и Гефестом. — Да-да, понял, вот же… Теперь всю жизнь вспоминать будешь. Думаю, я достаточно насобирал вещей. Пойду примерю. — В каждой вещи выходи и показывайся. — А дефиле тебе тут не устроить??? — Это ты здорово придумал, Арс. Ща попрошу, чтобы музыку погромче сделали и освещение настроили. — В такие моменты я не понимаю: шутишь ты или нет, — ловя Антона за локоть, шипит Арсений. — Так что на всякий случай попрошу: не вздумай даже. — Зануда. А вот когда хитоны из пледа мастерил… — Прекрати меня в краску вгонять! — А что в этом такого, Арс? — снова эта резкая перемена в настроении. Снова Антон хмурится, смотря в глаза беспрерывно. — Что постыдного в том, что было в детстве? Кажется, нам обоим было очень весело в тот момент. Почему ты умудряешься устыдиться даже перед тем, что было в детстве? Знаешь, я вот думаю, даже когда я начал работать с этой дрянью в твоей голове, когда тебе начали сниться кошмары, даже тогда ты ничего с этим всем не начал делать. — А вот тут дико извиняюсь, — возмущённо говорит Арсений, смотря резко на Антона. — Я пытался. Я всё перепробовал. Я ходил по врачам, пытался изменить режим труда и отдыха, принимал ванны со специальными растворами, солью и прочей бурдой. Шалфей жёг. Медитировал. Слушал успокаивающую музыку. — Ага, — тянет неоднозначно Антон. — Короче, всё, кроме того, что нужно было. — Ну да, ты-то, конечно, знаешь, что нужно было на самом деле. — Потому что это очевидно, Арс. Когда болит зуб, куда ты идёшь? — К зубному… — Да-а-а? А вот по твоей логике ты должен пойти к кому угодно, кроме зубного. — На что ты намекаешь? — хмурится Арсений. — Когда болит зуб, идут к зубному. Когда хочешь есть — ешь. А когда не порядок с мозгами, идут к мозгоправу, Арс. Ты, вроде, и понял, что дело в башке, но вместо психотерапевта, пошёл делать МРТ головного мозга. Нет, ну, это в целом тоже вещь полезная. Но когда там ничего не нашли, почему ты не срастил, что проблема в том, что мы в голове не можем увидеть? Но это я, конечно, всё для пафоса спрашиваю, — усмехается Антон. — Так-то я прекрасно знаю. Всё ты срастил. Всё понял. И знал, что тебе надо именно к мозгоправу. Но не пошёл, потому что мужики не ноют! — воинственно вздёргивает кулак Антон, напущенно хмурясь. — Ну и куда тебя твоя мужественность завела, а, Арс? К чему привела? Арсений ничего не отвечает, опускает глаза в пол. — Что хорошее эта «мужественность» принесла в твою жизнь, Арс? Кучу подавленной злости и стресса от выговоров неадекватно злого босса, которому ты ничего не отвечал? Хроническую усталость? Головные боли, похеренный иммунитет, зажим в плечах? А оно тебе вот прям очень надо было в жизни, да? Вот из-за этой херни ваши мужские особи и дохнут так рано. Никогда не пойму… Зачем заставлять себя молчать, когда хочется орать во весь голос? Зачем не давать себе плакать, когда весь твой организм к этому ведёт и просит хоть о такой эмоциональной разрядке? Зачем бегать от откровенных разговоров, жалоб на то, на что хочется пожаловаться? Зачем доводить себя до состояния кипения в плотно закрытой кастрюле, которая вот-вот от этого рванет? Зачем, Арс? — Я не знаю, — шёпотом говорит Арсений. — Просто нас так научили… Просто так надо. — Тебя научил отец, отца — дед, деда — прадед. Если у тебя будет сын, ты и его научишь этому? Желал бы своему ребёнку такого? Почему эти стереотипы, это «научили» и «надо» стоит выше любви и сострадания? — Антон, пожалуйста, не задавай мне таких вопросов, — тяжело сглатывая, качает головой Арсений. — Я не знаю ответов. — Ради кого это делается? Ради кого создаётся образ этой мужественности? Для женщин? Да они эту напускную безэмоциональность, которая потом въедается глубоко в кожу и сознание, ненавидят в мужчинах. Для себя? Так сами же от этого и страдаете. Не понимаю… — Я тоже, Антон, — тихо вздыхает Арсений, прикрывая глаза. — Ещё год назад ты позволял себе быть ходячей зажигалочкой. Что изменилось? — Ты должен знать… — Знаю, — тихо вздыхает Антон, жмурясь. — Эта каменная скорлупа часто активируется в трёх случаях. Мужчина становится защитником кого-то или чего-то. Мужчина становится отцом. Или… Твой случай. — Мужчина хоронит отца, — тихо и безжизненно говорит Арсений. — Будто перенимаете эстафету от покойного отца. Больше нет в нашей семье хмурого надёжного дяди, значит, пришёл мой черёд им стать. Но это глупости, Арс… Просто самообман собственного сознания. Став похожим образом, ты не заменишь этого человека, своего отца, ни близким, ни уж тем более самому себе. — Да, — тихо вздыхает Арсений, кивая. — Ты прав, — с грустной улыбкой и слезящимися глазами говорит он при взгляде на Антона. — Надеюсь, ты понимаешь, что у меня ни в коем случае нет и мысли тебя как-то специально зацепить или обидеть, — шёпотом говорит Антон, касаясь щеки и заглядывая в расстроенные глаза. — Я просто пытаюсь помочь тебе с этим разобраться… — Понимаю, — прикрывая веки и ластясь щекой к ладони, выдыхает Арсений. — Пойми, Антон, моя реакция на тебя… Когда мы встретились, когда ты пришёл позавчера ко мне, я… Знаю, нагрубил, знаю, что встретил не как близкого друга детства, но, как я уже и сказал, во мне оставались сомнения в том, что ты не какая-нибудь злыдня, которая приняла образ Антона, которого я знал. — Мне нравится, что теперь ты говоришь «которого знал», а не «которого придумал». — И за это прости… — Да не обижаюсь я, просто говорю, что нравится мне так. — В общем, я это к тому начинал, что теперь я уверен в том, что ты это ты, дух, с которым я провёл всё своё детство, дух, с которым немало приключений прошёл во снах. Просто… Представь, если бы я однажды пришёл к тебе, но, скажем, с другим лицом. Ты бы наверняка тоже не сразу бы поверил и расслабился. А когда понял бы, что это я, всё снова бы встало на круги своя. — Но у меня какое было лицо, такое и осталось. — Да, я уже думал об этом. В нашем случае проблема не в том, что ты стал кем-то другим, а в том, что я сам сделал тебя не тем, кем ты являлся. Но вот, как я и сказал, всё встало на круги своя и… Мне с тобой комфортно, Антон. Я тебя знаю, мы дружим с детства, и я знаю, что ты не хочешь меня обидеть, не хочешь мне навредить. Как ты и сказал, я тебя знаю. — Мне очень нравится то, что ты говоришь сегодня, — довольно урчит Антон, улыбаясь. — Я же говорил, что после праздника у рома многое встанет на свои места и придёт облегчение? — Мне кажется, ты говорил о моём отношении к цыганам, а не к тебе. — Ну… Вообще да, но вон как получилось. Я рад, что ты наконец принял всё, как оно есть. Ну, в том, что касается моей реальности, моего существования и нашего с тобой общения, нашей дружбы. Если честно… Я так боялся, что это уже навсегда, что так и не получится вернуть вот такое общение, в реальности, с пониманием того, кто мы. Ты в детстве, до того судьбоносного момента понимал, что я дух, который с тобой дружит. И сейчас понимаешь. Вот… А я боялся, что больше этого не будет. — Прости… — Не надо извиняться. Видишь, как я и говорил, надо идти навстречу страху. Я боялся, что, если снова появлюсь в реальности, ты либо начнёшь игнорировать, либо скорее поверишь в то, что с ума сошёл и будешь относиться ко мне, опять же, как к галлюцинации. Боялся, но я рискнул. И оно того стоило. — Не то слово, — улыбается широко Арсений. — Но… Могу я кое-что спросить? Если, конечно, это не было по каким-то личным причинам, которыми ты не захочешь делиться. Просто ты пропал почти на два года. Даже из снов. У тебя что-то случилось? Надо было с чем-то разобраться? Или я почему-то забывал сны с тобой? — Нет, я правда ушёл, — у Антона нервно бегают глаза по всему магазину, кадык дёргается на шее от рваного сглатывания. — Надо было кое с чем разобраться. — По работе? — Нет, совсем нет, — качает головой Антон, а сам костяшками нервно хрустит. — Личное, в общем. — О боже, — тянет скорбно Арсений. — Не говори, что променял меня на романтические преследования какой-то нимфы, я этого не переживу. Знаешь, как говорят, Антон, братву на… — Ты сказал, что не будешь лезть в моё личное, если я не хочу, чтобы ты туда лез! — Я и не лезу, — демонстративно вскидывает ладони Арсений. — Пойду в примерочную. Только не убегай никуда. Даже если самая прекрасная богиня Олимпа вдруг будет мимо пролетать. — Ты думаешь я тогда за юбкой побежал и на два года пропал?! — За юбкой, за платьем, за хитоном, — тянет Арсений, закрывая шторку примерочной. — Кто ж тебя знает. — Это просто возмутительно, — пыхтит раздражённо Антон из-за шторки. — Если бы ты знал, чем я вообще занимался, ты бы не шутил! — Да, но я не знаю… — Блять, это провокация? — всовываясь резко головой в примерочную, улыбается раздражённо Антон. — Ты же пиздел про границы личного. И сам их нарушаешь. — А мне кажется, это ты их нарушаешь, влезая ко мне в примерочную, — пихая ладонью в лоб Антона, вытесняя его из примерочной и потеснее сдвигая шторку, фыркает Арсений. — Не забудь показаться! Арсений и показывается, в каждой тряпке, которую выбрал. Но либо Антон протестующе качает головой, либо смиряет таким взглядом, что и ответа не надо. — Ты знаешь, как называется образ, который ты собрал? — интересуется на последней примерке в этом магазине Антон. — Образ ля «педофил вышел на охоту». Арсений вдыхает полной грудью, закатывая глаза, оттягивает галстук. — Вот даже так лучше. Расстегни-ка верхнюю пуговицу. Хм, у меня есть идея. Понимаю, хочется начать шопинг всё-таки с привычного, скажем так, размяться, чтобы раскрепоститься постепенно. Оставляй всё на вешалке, я знаю, в какой тут магаз можно сходить и подобрать образ типа «ля классик», но при этом со стилем мачо. Идём. Мне кажется, тебе пойдёт «мафиозный» стиль. — Типа косплей на крёстного отца?.. — Нет, не глава мафии, а скорее… Любимчик главы, — усмехается уголком губ Антон. — Ты только что назвал меня содержанкой? — И в мыслях не было. И всё-таки странно вы интерпретируете всё, — посмеивается Антон. — Вот этот магазин. Давай разделимся, что-то я подберу, что-то ты. Посмотрим два взгляда на твой образ. — Никаких платьев, — тыча пальцем в грудь Антона, предупреждает Арс. — Олимпом клянусь, — широко улыбается Антон, выставляя перед собой раскрытые ладони. — И в мыслях не было. Хотя зря ты сказал, теперь есть. — Антон. — Никаких платьев. — То-то же. Расходятся в разные стороны. Арсений правда старается не смотреть на ценники, правда… Но в итоге смотрит, но лучше бы не смотрел. Не занебесные цены, конечно, но всё равно жаба душить начинает. Впрочем, находит парочку вещей, которые нравятся и больше ему по душе, чем то, что он сейчас носит. И даже по цене не так страшно. Встречаются с Антоном у примерочной. Он-то снова просит не смотреть по ценниками, но по реакции Арсения очень быстро понимает, что поздно, уже посмотрел. — Даже если мы купим всё из того, что здесь на примерке, это и близко и не будет к тому, чтобы я обанкротился, так что забей. Знаешь, относись к этому так, будто я сейчас покупаю тебе это в подарок на все те Дни рождения, Новые годы и прочие праздники, что уже прошли за эти сорок лет. — Ты дарил мне подарки, когда мы общались, — улыбается Арсений, перекладывая все вещи на пуфик в примерочной. — Такие там, конечно, подарки прям были. Принёс тебе ежа, которого тебе не разрешили дома оставить. И белку, за которую меня потом леший отпиздил. И корягу красивую… — Для меня это были охеренные подарки, Антон, — улыбается шире, вспоминая всё, о чём Антон говорит. — В детстве эта коряга казалась мне красивее кольца с бриллиантом. — Она и была красивее, — бурчит смущённо. — Вот видишь, дарил. — Но оно всё было бесплатным, так что не знаю. — Большую ценность имеет то, что не имеет никакой цены. — О. Ничего себе, в мудрость и философию ушёл. Это встреча с рома так на тебя повлияла? — Нет, я давно это знал, часто об этом думаю. Как пелось в одной песне, «у любви нет цены, но она дорога». И так со многим. Ты дарил мне радость, Антон. И у этого не было никакого ценника, но это самое дорогое, что у меня было. — Иди уже в примерочную, — краснея, бормочет Антон. Заталкивает в примерочную и закрывает за Арсением шторку. — Я там нашёл красивую рубашку голубого цвета, должна хорошо подчёркивать цвет глаз. — Да, я вижу, — кивает Арсений, просматривая этикетку как раз этой рубашки. — Мне так нравится читать названия цветов на этих этикетках. Типа там «цвет грозная ночь», — хихикает Арсений. — А это просто тёмно-тёмно-синий. Я, конечно, как дизайнер знаю, что у каждого оттенка есть названия, но иногда такие уже странные или большие. Ты знаешь, что есть оттенок, который называется «бёдра испуганной нимфы»? — Видел бёдра многих нимф, в том числе и напуганных, но по оттенку они все были разные, — хмыкает смешливо Антон. — А у тётки Тайгеты вообще бедро лани, там совершенно другой цвет. — А что думаешь об оттенке «детской неожиданности»? — Ебать, это что вообще?.. — Оттенок жёлтого, — посмеивается Арсений. — А вот у этой рубашки, как написано, «цвет: голубой гиацинт». — Блять, а ну-ка отдай мне это быстро, — влезая в примерочную, хмуро требует Антон. — Ты чего??? — Отдай говорю, пойду положу обратно. — У вас какие-то проблемы с этим цветом??? — С цветком, — хмуро говорит Антон. — Херовая история. Очень херовая. А случайно проклясть я тебя не хочу, беду накликать — тоже. — Ладно, — нерешительно тянет Арсений, отдавая Антону рубашку. — А что за история? — Не хочу об этом, — забирая рубашку, качает головой Антон и исчезает из примерочной. Не хочет, так не хочет. Арсений сам узнает. Лезет в телефон, гуглит «гиацинт в древнегреческой мифологии». Оказывается, это имя, Гиацинт — смертный юноша, спартанский царевич неповторимой красоты. В Гиацинта влюбился какой-то поэт, бог ветра и Аполлон, которого он и выбрал… Кажется, они были любовниками, настоящей парой. Но во время игры в метание дисков Аполлон случайно попал в Гиацинта. Есть версия мифа, в которой утверждается, что это Борей, бог ветра, приревновал и отомстил за то, что выбрали не его, и изменил направление ветра. Запущенный с божественной силой диск, ранил Гиацинта насмерть. А из крови его выросли цветы, которые люди и называют по сей день гиацинтами. Понятно, почему для Антона эти цветы — плохое предзнаменование. Эта история будто предостережение духам держаться подальше от смертных. И не важно, с какими чувствами ты приходишь к ним. Всё равно принесёшь своей сутью беду. У Арсения буквально такого же цвета глаза, как лепестки голубого гиацинта. Ну да, сейчас бы придумать себе плохое предзнаменование и испугаться. Арсений умеет. Но, как и говорил Антон, Арсений умеет и в обратную сторону: сам придумал — сам оспорил. Всё у них нормально будет. Но диски с Антоном метать Арс не будет. Так. На всякий случай. — Ты споришь сам с собой? — усмехается весело голос Антона из-за шторки. — Ты же обещал не лезть мне в голову! — Я не лез. Сказал же, эмоции чувствую в любом случае. А вот эмоции, которые у тебя сейчас, они обычно одновременно с собственным внутренним спором, — посмеивается Антон. — Нормально всё? Разобрался с собой, выяснил отношения? — Очень смешно, — бурчит Арсений, переодеваясь в первый костюм, подобранный именно Антоном. — Слушай, не уверен, что это выглядит как «любимчик мафиозного босса». — А ну покажись. Арсений открывает шторку, мнётся неловко у зеркала. Тёмный зауженный, где только можно, костюм в тонкую вертикальную полоску. — Охуенно село, — восхищённо сверкает глазами Антон. — Уно момент, есть идея. После слов Антона Арсений и сам думает: «И правда, охуенно село, и подчёркивает что надо, где надо, и не топорщится ничего нигде». — А теперь вот так, — нацепливая на нос Арсению прямоугольные очки нулёвки, улыбается Антон. — Ёбаный свет, это пиздец. Вот это хорни контент подъехал. М-да, никакой не любимчик мафиозного босса, у нас учитель с порнхаба получился. — Антон! — в момент лицо красным становится. — Постыдился бы. — Я??? Это не я с обложки плей-боя вышел, — смеётся весело, присвистывая. — Просто отвал жопы. Это берём однозначно. Если бы даже этот костюм стоил пять миллиардов долларов… — Я бы не позволил тебе что-то украсть, — бормочет Арсений. — Я бы продал за это почку. Как думаешь, во сколько раз почка духа дороже человеческой? — Не уверен, что хочу рассуждать о таком, — качает головой Арсений. — Точно стоит брать? Ты сам сказал, что я выгляжу в этом слишком… Экстравагантно. — Нет, я не так сказал, — усмехается уголком губ Антон. — Но смысл такой! — Не-а. Если хочешь преобразовать то, что я сказал, в одно слово, то не «экстравагантно», а сексуально, Арс. — Перестань, — шепчет едва ли слышно Арсений, пытаясь расстегнуть пуговицу на рукаве дрожащими пальцами. — Такая зажатость и смущение не идут к этому образу, Арс. Сделай лицо альфа-самца. — Это ещё что за лицо такое??? — В душе не ебу, но ты попробуй. Давай. Вздыхает дрожаще, жмурясь, чуть запрокинув голову. Выдыхает и смотрит на себя в отражении. Ну что ж, выглядит правда очень даже хорошо. Если не сказать охуенно. Арсений не собирается даже пытаться сделать лицо «альфа-самца», потому что понятия не имеет, что это за выражение лица такое. Просто смотрит на Антона без зажатости, без смущения. — Да, так намного лучше, — хмыкает довольно Антон, кивая. — Скажи чё-нибудь низким басом, давай. — Ты учишь меня кадрить, что ли? Я прекрасно умею это делать, Антон, — посмеивается Арсений, отходя на пару шагов назад, чтобы получше взглянуть на отражение в зеркале. — Умеет он, ага, — фыркает весело Антон. — Я помню, как ты сказал мальчику, который тебе понравился в школе, что у него прикольные волоски на ногах. Крутой подкат, ничё не скажешь. — Мне было десять! — вспыхивает тут же красным Арсений. — А сейчас сорок. И у меня было достаточно опыта. И вообще не тебе меня учить. Ты же сам сказал, что у тебя не было отношений. — Успеется, — фыркает Антон. — Мне ещё бесконечность проживать. Если не вальнёт кто-то, конечно. Может, не было отношений, но даже тогда я понимал, что сказать про волоски… М-да, — смеётся раскатисто Антон. — Ну давай, подкати ко мне. Что скажешь? «Прикольные у тебя, Антон, ресницы», а? — А вот, — тягуче говорит Арсений, затаскивая Антона за ладонь в примерочную и прикрывая шторку. — Какая тебе надобность в этом? — хитро улыбается, упирая ладони в стену по обе стороны от Антона. Вот теперь, кажется, ему не до смеха. Бегает своими зелёными, широко раскрывшимися глазами по лицу. Вжался спиной в стену, будто пытается в неё врасти. — Тебе необязательно ждать моих подкатов, — приближаясь к чужому уху, нараспев шепчет Арсений. Прижимается бедром к бедру Антона, нарочито медленно перемещаясь взглядом от шеи к глазам. — Я, конечно, не дух сновидений, не могу узнать твои желания, но если ты расскажешь о них, то я уж постараюсь исполнить в лучшем виде. — Я, — ярко покраснев, хрипит Антон, упирается ладонями в плечи, чуть отодвигая от себя. — Я просил подкатить, а не домогаться, Арс. — Упс. Перестарался, — усмехается довольно Арсений. — Это лучше, чем было в десять лет? Антон ничего не отвечает, молчит с каким-то очень уж сложным лицом. Только его дыхание Арсению слышно, тяжелое дыхание. — Э, Антон? — с нервной улыбкой окликает Арс. — Ты в порядке? Я тебя как-то обидел? — А похож на обиженного? — поднимая тяжёлый взгляд к Арсению, интересуется Антон. Арсений сглатывает тяжело. На обиженного Антон точно не похож: красный до сих пор, дышит тяжело и зелёный в глазах потемнел до оттенка еловых веток. Это либо злость, либо кое-что совершенно другое… — Что-то ты долго думаешь, Арс. — Злишься на меня?.. — Нет, — твёрдо отвечает Антон, смотря ровно в глаза помутневшим взглядом. У Арсения по ощущениям вскипает кровь, загорается изнутри грудная клетка и живот. И всё это тепло стремительно стягивается к паху. — Что-то мне живот свело, — пытаясь осторожно вытеснить Антона из примерочной, шепчет Арсений. — Вот уж вряд ли. Если ты, конечно, не заводишься от боли в животе. Ну да. Кого он собирался обмануть? Духа, который чувствует его эмоции и видит его глаза, зная с детства? Ну да, молодец, что сказать. Желание Антон наверняка чувствует вполне отчётливо. Может, Арсовы эмоции как-то на него влияют? Как мак… Делая резкий шаг в сторону, Антон зажимает в углу примерочной, ставя руки по две стороны от Арсения, как он сам только зажимал его. Настрой вполне… Читаемый и понятный. — Антон, — шипит испуганно Арсений, ловя за плечи. — Я на тебя как-то влияю? — Как-то, — усмехается язвительно Антон, нависая, склонившись над шеей, обжигает кожу горячим дыханием. — Как-то — однозначно. Сложно сказать, дышит Антон в шею или шеей, в том смысле, что он в одинаковой мере как вбирает глубокими вдохами запах кожи, так и обжигает горячим дыханием. От этого бегут мурашки по телу, жар обволакивает со всех сторон и подгибаются колени. — Тебя как-то заражают мои эмоции??? — испуганно шепчет Арсений. Он пытается отстранить Антона за плечи, пытается успокоиться. А по факту только лишь в более глубокой яме оказывается, потому как Антон вывернуться и уйти из угла не даёт, блокирует пути отхода ещё и ногой, вжимаясь бедром меж ног. На этом Арсений, пожалуй, и кончается как воспитанный, законопослушный человек. — Сейчас твой стыд ощущается иначе, — горячо дыша в шею, будто едва удерживая себя от укуса, хрипит Антон. — Такой стыд мне нравится. — Если ты решил отыграться, переборщив ещё больше, чем я, то, во-первых, это ты начал с этими своим подкатами. А во-вторых, это уже… — Вот что ты за человек, Арс? Вечно у тебя в вычислениях «два плюс два» получается «три». Твои эмоции на меня влияют. Я решил отыграться. Ну-ну, — усмехается прямо в ухо. Колени подгибаются сильнее, Арсений уже не стоит, а лежит на стене, если это физически возможно. — Почему тебе так неловко? — Ты серьёзно??? — У нас уже была близость подобного рода, — с усмешкой тянет Антон, снова сгибаясь к шее. Арсений не знает, чего хочет, чтобы это закончилось, или чтобы уже хоть что-то началось. Хочется уже самому наклониться вбок, лишь бы почувствовать губы на своей шее. Плохо, плывёт конкретно… — Мы это никак не обсуждали, — продолжает шёпотом, а дыхание, ощутимое кожей шеи, становится чаще. — Может, это и не надо никак обсуждать. Но если мы уже переступили эту грань, какая разница? — Я не хочу переступать грань социального порядка, — возвращает себя в состояние трезвого ума Арсений, снова пытаясь отстранится. И снова не выходит. — И ты явно не в себе, если решил сделать что-то здесь. — Я не в себе, да, ни сейчас, ни тогда не был. Зато ты был во мне. Помнишь? — А-антон, успо… — Почему тебе больше не нужны были такие сны со мной? — шепчет охрипло Антон. — Я сплоховал? Было недостаточно хорошо? Со смертным было лучше? Я стал в этом лучше, чем был тогда. И могу стать ещё лучше, если выберешь меня, Арс. Если какая-то граница была, то сейчас она размазана, если не стёрта. Граница перестаёт существовать после этих слов, после того, как Антон, будто не сдержавшийся наркоман, вжимается губами в шею, ведёт одновременно языком, губами и зубами по тонкой коже к уху. Жар в теле, головокружение, туман в голове — такое же состояние, как после выпитой вчера чачи. — Может, в этом ключ? Превращать все неприятные эмоции в эйфорию, — шепчет что-то сбито Антон, а потом мажет широко языком. — Идти навстречу страху из-за предрассудков и выходить из этой встречи заряженным. Идти навстречу чему-то постыдному и выйти с признанием кайфа от того, что не стал сдерживаться? Арсений ни слова не понимает. У него в голове розовый кисель вместо мозгов, и кожа вот-вот прикипит к этому костюму расплавленным сыром. — Что ты делаешь? — дёргается Арсений, ловя съезжающего вниз Антона за локти. — Думаю, это очевидно, — хмыкает с усмешкой, становясь на колени. — Антон, ты с ума сошёл?.. — А нечего было сводить, — бормочет невнятно Антон, прижимаясь щекой к бедру и на несколько секунд прикрывая глаза. — Что я делаю, спрашивает. То, что хочу. И то, что ты хочешь, — поднимая туманный взгляд, улыбается Антон. И всё-таки страх и стыд начинают выравниваться с желанием. И вот-вот его пересилят. — Это новая одежда, мы… — Куплю, — бормочет Антон, как пьяный. Трётся медленно щекой о бедро в опасной близости к паху, где благодаря зауженным брюкам вполне ярко видна реакция на всё происходящее. — Хоть весь магазин куплю. — Антон, это… — Ты будешь тихим, — шепчет с улыбкой Антон, стреляя глазами. — А я не оставлю ни единого следа. Соберу языком всё без остатка, — обещает, прижимаясь плотно губами к твёрдом стояку через ткань брюк. — Мы сейчас во сне?.. Скажи, что да, Антон, пожалуйста… — Во сне? — переспрашивает хриплым шёпотом Антон, расплываясь в широкой улыбке. — Нет, Арс. Больше ты не спишешь никакой момент со мной или меня в целом на своё воображение. Это реально. И такое ты точно не забудешь, — усмехается тихо Антон и ведёт широко и медленно языком по всей длине члена сквозь ткань. — О боже… — На порядок ниже, — улыбается, поджимая губы, Антон. Его пальцы проводят легонько, едва касаясь, пару раз по всей длине члена, оглаживая через ткань. А после подбираются к ширинке, расстёгивают пуговицу и тянут собачку вниз. — Будь потише, — сверкая глазами, просит Антон, стягивая резинку трусов вниз, не спуская брюк. У Арсения заходится сердце и полностью отключается мозг. Он не может понять, безумно стыдно ему от того, что и где они делают, или ему от этого безумно горячо. Пульс бьётся с нереальной скоростью, всё тело горит, а Арсений думает только о том, как не кончить от одного лишь касания губ. Антон помогает себе рукой, держит пальцами одной руки член у основания и совершенно неожиданно вбирает в себя глубоко запах естественной смазки, стекающей тягуче медленно по головке. Видно, как закатываются глаза со зрачками на всю радужку, видно, как блестят у Антона губы. Он точно сдурел от Арсовых эмоций и желаний, которые чувствует. Выглядит так же, как под маком — одурманенный. Лишь раз Антон проводит языком от основания к головке и сразу же вбирает в рот, крепко обхватив тугим кольцом влажных горячих губ. Выдыхает шумно носом, мелко дрожа. Арсений сжимает челюсти до боли в висках, старается дышать тише, но никак не получается. Вцепливается пальцами одной руки в русые кудри на затылке Антона, второй кое-как держится за стену. Антон услужливо подтягивает одной рукой пуфик, и Арс падает на него сразу же. Зарывается пальцами и второй руки в кудрявые волосы. Рот Антона вбирает порывисто, жадно, глубоко. Губы движутся по всей длине члена, сжимая до искр перед глазами, которые у Арсения тоже закатываются от удовольствия. Хоть Антон и на коленях, но ему всё равно приходится сгибаться в три погибели будто. И словно извиняясь за это, Арсений гладит пальцами позвонки на шее, надеясь, что шея со спиной не будут болеть. А Антон ускоряет движения головой, сжимает крепче своими губами. Подключает язык, обводя им с нажимом головку, когда задерживается наверху. Безумно хочется податься вперёд, бёдра требуют инстинктивно толчков, но ни ситуация, ни положение в пространстве этого не позволяют. Оно и к лучшему… Когда Антон специально проходится легонько по стволу зубами, приходится зажать себе рот. Едва успел, едва приглушил звучное мычание ладонью, а Антон стреляет в него такими горящими глазами, что быстро приходит понимание: он бы Арсения был бы рад услышать, чтобы в голос, чтобы не сдерживаясь. Нельзя… В глазах Антона так много жадного обожания и восторга, что держать с ним зрительный контакт, будучи в своём уме, не получается. Хорошо, что сейчас Арсений явно не в своём уме. Снова язык вылизывает головку, давит на уретру, обводит по кругу, повторяет каждый изгиб, плотно прилегая. Когда Антон снова насаживается ртом до конца, собирая собственную, перемешавшуюся с естественной смазкой Арсения слюну, слышится приглушённый хлюпающий звук. От этого звука у Арсения вспыхивает с новой силой всё тело. И уже на втором сглатывании Антона, когда стенки горла сжимают головку предельно тесно, Арсений «сходит с дистанции». Всё, пиздец, конечная от слова «кончать». От того, как продолжают сжимать стенки горла, потому что Антон всё сглатывает, перед глазами взрываются фейерверки, кровь стучит в висках. И последняя вспышка эйфории — новый хлюпающий звук, когда Антон отстраняется, звук тихого глотка и довольный взгляд искрящихся зелёных глаз. Арсений ничего не говорит и надеется, что ему в жизни больше никогда и никто вообще не даст право слова. Он в своих собственных глазах пал ниже самого понятия дна. Одевается неосознанно, не вставая, смотрит пусто перед собой. И понимает, что хочет думать, что ему стыдно, но на деле стыда нет, на деле ему хорошо… — Простите, у вас всё хорошо? — у примерочной спрашивает голос, видимо, консультанта. — Спи, блять! — выпаливает Антон, щёлкая резко пальцами. За шторой слышится грохот, а под шторкой видна рука завалившейся на пол женщины. — Ты зачем это сделал??? — шипит Арс, вскакивая на ноги. — Это было слишком резко, я испугался! Если бы она заглянула… — Дошло? Сюда в любой момент мог кто-то заглянуть, потому… что мы… в примерочной, — отрывисто шепчет Арсений, снова оседая на пуфик, пряча лицо в ладонях. — О боже… — Дошло? — язвительно переспрашивает Антон, быстро утирая губы, черти бы его побрали, рукавом толстовки. О, святая непосредственность! — Тут женщина потеряла сознание! Ау! Женщине плохо! — Женщине плохо? — шипит неверяще Арсений. — Сделай так, чтобы она проснулась! — Я так не умею! Проснётся, когда отоспится! — Блестяще! — Не злись, не в этом костюме. А то по второму кругу пойдём. Женщине плохо!!! — Поверить не могу, что ты… А я… И мы!.. Женщина! — Женщина, — кивает Антон, приседая на корточки рядом с дрыхнущей женщиной. — Ты что делаешь?.. — Обыскиваю карманы, — улыбается широко Антон. — Ай! — улыбка быстро слезает после подзатыльника. — Что случилось? — подбегает девушка-консультант. — Видимо, переработала бедняжка, — состраивая крайне угнетённый вид, сожалеюще говорит Антон. — На ногах аж не устояла. Хроническая усталость — это очень опасно. Может, стоит обратится к организации по защите труда? У неё нормальные условия работы? — подозрительно сужает глаза Антон. — Ты её в сон вогнал, — шипит Арсений, одёргивая назад за руку. — Ещё и наглости угрожать органами хватает??? — Братец Гермес учил, если врать, то до конца, — шёпотом говорит Антон, показывая пальцами «окей». — Что случилось? — мямлит женщина, приходя в себя. Хлопает сонно глазами. — Жан, ты в порядке??? Ты потеряла сознание, как себя чувствуешь? Ты в обморок упала, можешь встать? Давай присядем, я сбегаю за врачом. — Обморок?.. Я падала в обморок раньше, это было другое… — Возможно, вы ударились головой, казаться может всё, что угодно, — кивает уверяюще Антон. — Пошли, — шипит Арсений, выходя к Антону из примерочной уже в своей одежде. — Да-да, на кассу, покупаем всё, — торжествующе улыбается Антон, чуть ли не силой выдирая из рук всю одежду. — И вот это тоже берём, — стягивая с носа Арсения очки, хмыкает весело он. — Там были странные звуки, — слышится голос усыплённой Антоном женщины. — Я хотела проверить… Как по щелчку отключилась консультант, так после её слов ежесекундно вспыхивают щёки у Арсения. Спешит быстрыми шагами уйти к кассе. — Заскочим ещё в парочку магазинов, и домой. — Мы как-то обсудим?.. — О, а теперь вообще ничего от стыда нет, — расплывается в широкой улыбке Антон. — Прям здесь? Прям при?.. — Антон сужает глаза, чуть выдвигая голову вперёд, чтобы прочитать имя на бейджике кассирши. — Прям при Валерии обсудить хочешь, Арс? Ну давай… А куда ты пошёл так резво?! Арс, ты же хотел обсудить! Как бы Арсений не торопился от Антона куда-то убежать, а он всё равно догоняет. И светится весь, обвешенный пакетами. Если во время разбора Арсений узнает, что это всё было для того, чтобы поставить на место, чтобы его переиграть, он наденет один из этих пакетов себе на голову и задушится. — А вот ты злишься, Арс, — с лисьей усмешкой тянет Антон, щуря глаза. — Да, потому что!.. Все слова выпадают из головы, когда видит, как Антон, коротко посмотрев на его губы, облизывает, может, даже неосознанно свои. — Ничего, — бормочет Арсений, уводя смущённо взгляд в сторону. — Пошли ещё что-то из не классического посмотрим. — Вот в тебе и проснулся дух шоппинга, ура! Ну, фигурально. Ещё каких-то духов нам с тобой нахер не надо. Арсений смеётся тихо, покачивая головой. Кажется, у него и правда проснулось собственное желание накупить прикольной одежды, которая будет не прятать, а украшать его. И кто после этого скажет, что Антон — плохой мотиватор?
