IV
23 февраля 2025 г., 12:22
***
— И всё-таки, Антон, мы должны это как-то обсудить. — Вот так сразу? С порога? И даже не за чаем? — ехидничает Антон, который, вроде, только поставил на пол пакеты с обновками Арсению, как уже оказался на диване в другой, видимо, домашней одежде. — Сурово, Арс. Арсений вдыхает размеренно, выдыхает медленно ртом. И так несколько раз, то ли чтобы реально успокоиться, то ли в большей степени для демонстрации Антону своих эмоций. — Скажи ещё, что тебе не понравилось, — пакостно улыбаясь, мурлычет Антон, по-кошачьи растягиваясь на весь диван. — Ну? Повернётся язык такое сказать, Арс? — Я хочу обсудить не свои впечатления от произошедшего, — качает головой Арсений, уходя в спальню, чтобы переодеться. — А что тогда обсуждать? — появляясь из неоткуда на кровати, хлопает ресницами Антон. — Мне кажется, что твои впечатления и ощущения должны быть главной темой. — Ты, — начинает было Арсений, но обрывает себя, резко качая головой. Не хочется в омут с головой, не хочется обжечься. А если это неизбежно, то стоит хотя бы плавно себя к этому подвести. — Ты верно подметил, что мы не обсуждали то, что… Было тогда во сне. — Эротический сон, в котором мы оба были вполне реальны, хоть и во сне, — хмыкает Антон, свешиваясь с кровати головой к полу. Кудряшки забавно свисают вниз. — И секс у нас тоже был вполне реален, хоть и… — Да-да, я понял, — краснея, прерывает Арс. — Ты сам сказал, что мы тогда это никак не обсуждали… — Это было бы затруднительно с учётом того, что ты не верил в моё существование. — Прости… — Не надо, Арс, не надо извиняться, я же уже попросил. Да, я вспоминаю об этом, потому что это было, и это было как просто событие, как осложнение, как причина многих других событий. Я вспоминаю, потому что это было и на многое в нашем с тобой общении повлияло, а не потому что я хочу ещё тысячу раз от тебя услышать за это извинения. — Я извиняюсь, потому что чувствую себя виноватым… — Но я не считаю тебя виноватым. Тогдашнего тебя, который был ребёнком. А когда ты подрос, чтобы, возможно, изменить свои взгляды, я сам… Сам не рискнул показаться тебе на глаза в реальности. Боялся, что всё может повториться. Так что скорее взрослый Антон виноват в том, что мы так долго не общались в реальности. Скорее взрослый Антон, чем маленький Арсений, — улыбается грустно Антон, висящий вверх тормашками. — Может, взрослый Арсений тогда тоже виноват, ведь он ни разу не пытался пересмотреть собственные воспоминания с критической оценкой. — Не-а. Взрослый Арсений тоже не виноват, потому что у взрослого Арсения память и боль маленького. С нами всеми так… Но есть и то, в чём виноват взрослый Арсений. Знаешь, в чём? В том, что запустил свою жизнь. — Это уж точно, — вздыхает тихо, садясь рядом с Антоном на кровать. — Твоё возвращение… Мне тебя очень не хватало, Антон. — Может, это херово, но мне приятно это слышать, — переворачиваясь на живот и опираясь на локти, вздыхает Антон. — Потому что мне тоже не хватало времени с тобой в… Реальности. Во снах, даже если ты их создаёшь, столько всего искажается на самом деле. Сны — это отражение зеркала сознания человека. И если с зеркалом что-то не так, если оно пошло трещинами, если запылилось или стало кривым, отражение тоже меняется. Меняются сны. Я хотел, чтобы через кошмары ты пережил страх, чтобы плавно из тебя вывести то, что в сознании засело, но мучить тебя вот так… Не хотел, Арс. Мне правда не было и капельку весело видеть, как ты просыпаешься в поту и иногда в слезах. Наоборот… Мне было больно за тебя, Арс. Но я должен был продолжать… Ты как пациент, запустивший больной зуб настолько, что лечение безболезненным не выйдет. Это как… Представь — мерзкий пример, но всё же — будто бы в кожу забилось семечко какого-то растения и начало бы расти. Чем дольше ты его игнорируешь, не вырываешь с корнем, тем глубже в твоё тело оно бы пускало корень. И чем глубже эти корни — тем болезненнее вырывать. — Пример и правда мерзкий, — передёргивает плечами Арсений. — Ну, говоря о мерзости, стоит приводить мерзкие примеры. Когда о мерзости говорят не мерзко, это начинают романтизировать. А романтизированная мерзость — ещё большая мерзость, чем мерзкая мерзость. — А можно вообще без мерзости? — улыбается устало Арсений, падая спиной на кровать. — Можно, наверное. Но где-то рядом она всё равно будет. Арсений вздыхает тяжело. Будто договорившись, но абсолютно без слов переворачиваются с Антоном одновременно набок, лицом друг к другу, чуть свернувшись. Такой своеобразный Инь и Ян из тел духа и человека. — Должны ли мы как-то обозначить то, что между нами? — шёпотом спрашивает Арсений. — Давай определимся сами-и-и… — Без песен, — смеясь, щипает за щёку. — Так обязательно навешивать ярлыки? — Так устроен человеческий мозг. Нужно классифицировать, расставлять по полочкам, группировать, помечать конкретным названием. — Но от того, что вы делите по группам, всё не перестаёт быть единым. — Мы делаем это для того, чтобы нам было проще понять. Лучше не совсем логичный порядок, чем полный хаос. — Ещё один самообман, — улыбается грустно Антон. — И как бы ты назвал наши отношения? — Это зависит от того, что у тебя в голове. — У меня? Я думал, тут минимум должны быть две переменные в этом уравнении, Арс. Икс и игрек, ты и я, твои и мои мысли касательно этого. — Скажи, что ты думаешь, а я… — Что? Подхватишь? Вот уж нет, — морщится Антон. — Скажи первый. — Разве ты не знаешь? — сдаваясь, шёпотом спрашивает Арсений. — Ты ведь столько раз был в моём сознании, чувствуешь мои эмоции… — Эмоции — это более или менее реакции на что-то, как правило, абстрактное. Вчера тебя так захватила атмосфера на свадьбе у рома, что от тебя безумно сильно источались восторг, счастье и даже влюблённость. Влюблённость в эту атмосферу, в этот праздник, в музыку, в танцы. Это были эмоции. И пусть в твоей памяти всё осталось и, вспоминая сейчас, тебе тоже хорошо, но это уже совершенно другие эмоции, точнее, они в разы слабее. — Потому что это уже лишь воспоминание. — Да, — прикрывая глаза, соглашается Антон. — Ты сказал не лезть в твоё сознание, а эмоции могут быть не от того, что сейчас есть, а от воспоминания того, что было раньше. Так откуда мне знать, какая твоя эмоция идёт от настоящего, а какая тянется из прошлого? — Судя по всему, то, что я умудрился в тебя влюбиться, даже не веря в твоё существование, ты прекрасно знаешь. Антон смотрит коротко в глаза, расплываясь в хитрой улыбке, но в глазах — какая-то странная грусть. — Знаешь, — бормочет Арсений, переворачиваясь на спину и пряча лицо в локтях. — Мы были в разы моложе, Арс. — Я уж точно. — Мы ровесники. — Но у тебя другая продолжительность жизни, а значит, и возраст, и время ощущаются иначе… — Вообще-то нет. Мама говорила, что время начнёт ощущаться по-другому, чем у людей, только после прожитого века. Только после прожитого столетия ты поймёшь, что десять лет — это секунды. А пока ты молод, для тебя это такая же маленькая вечность, как для людей. Так что, Арс, пока я чувствую время абсолютно так же, как ты. — Я чувствовал себя дураком из-за того, что был в тебя влюблён. Из-за того, что убедил себя в том, что ты — моя выдумка. — Всё… Изменилось с того времени? — нерешительно спрашивает Антон. — Конечно, изменилось. И с твоего появления изменилось в очередной раз. — Поэтому ты сказал, что чувствуешь, будто много потерял от того, что считал меня ненастоящим? — тихо спрашивает Антон, переворачиваясь тоже на спину. Смотрит с Арсением в потолок, а хотелось бы на звёзды. — Если бы ты знал, что я реален, то ты бы сделал со своей тогдашней влюблённостью что-то получше, чем подавить и забыть? — Да, — тяжело вздыхает Арсений. — Приударил бы за тобой. — Судя по тому, как ты об этом говоришь… Это всё уже неактуально, да? — голос Антона кажется немного придушенным, будто что-то наступило на горло. — Мы просрали лучшие годы на сомнения и отрицание себя. — Разве? Мне кажется, что лучшие годы мы провели именно в поисках себя. Ты смог стать духом сновидений, а я выучился, получил профессию, нашёл друзей. Раньше ты не знал, что ты за дух, Антон. И говорил об этом честно. Но в эти годы нашёл себя. А я тогда говорил, что знаю, что я за человек, но, как оказалось, ничего я не знал. Какое-то время ушло на понимание этого, какое-то — на поиск настоящего себя. — В таком случае, наверное, и не надо ни о чём жалеть, да, Арс? Если бы мы потратили это время не на поиски себя, а на поиски друг друга, мы бы до сих пор бы не знали, что из себя представляем. Выходит, тебе не о чем жалеть… Может, понадобилось немало времени, но в итоге мы с тобой нашлись. Может, твоя влюблённость в прошлом, и у нас уже не получится отношений выше планки «друзья с привилегиями», но это не самая страшная цена. — Друзья с привилегиями, — горько хмыкает Арсений. — Что? Это тоже по твоим взглядам аморально? — Если с тобой, то… Думаю, всё нормально. — Мы нашли бирку, ярлык, который нужен человеческому мозгу для определения. Но что-то я не чувствую покоя и радости. Наоборот. Тебе грустно. — Ты тоже не выглядишь довольным, — вздыхает тяжело Арсений. — Ты тоже о чём-то жалеешь, да? Ты тоже был в меня влюблён в то время?.. Антон ничего не отвечает словами, но его тяжёлый вздох — вполне красноречивый ответ. — Может, тогда с ярлыка, который мы повесили на наши отношения сейчас, мы… Начнём, а дальше, — Арсения душит смущение и неуверенность. Но заставляет себя говорить. — Может, мы сможем вернуть к той точке, когда было что-то большее, но нам не хватило решительности? Или теперь уже ничего, кроме решительности нет? — Я ошибся, — тихо вздыхает Антон, прикрывая глаза. — У тебя всё ещё хуже с арифметикой. Два плюс два — у тебя получается минус пять. — Я не понимаю этой метафоры, — хмурится Арсений. — Может, оно и к лучшему для меня, — усмехается Антон, коротко качая головой. — Когда должны заявиться ведьмаки? — резко меняет тему, вскакивая с кровати. — Мне кажется, мы не разобрались до конца, Антон… В девять вечера, — сдаётся Арсений. — Значит, через три часа. Ты обычно убираешься в этот день. Давай ты распакуешь новую одежду, сложишь аккуратно в шкаф, а потом вместе будем убираться. А я приготовлю ужин, в моих интересах произвести на ведьмаков хорошее впечатление, — нервно усмехается Антон. — Ты занимайся вещами. А я пока пойду почищу картошку с морковью. И сбегаю за мясом, да, сварганю вкусный ужин. Арсений хочет ещё поговорить. Чувство незавершённости слишком навязчиво, оседает неприятной плёнкой, замедляя движение. Но Антон явно не хочет продолжать этот разговор. Может, удастся вернуться к этому разговору позже. А пока действительно стоит заняться распаковкой и уборкой…***
К девяти часам, когда дом убран и приготовлен ужин, приходят Олеся с Димой. Сейчас Арсений не может встретить их спокойно, у него ощущение, будто к нему пришли не друзья, а газовщики с проверкой. — Слушайте, спасибо, что пришли, но эта настойчивость ни к чему, я же написал, что уже всё наладилось… — А это мы уже сами проверим, — кивает Олеся. Точно… Газовщики. — Я ничё проверять не хочу, — улыбается широко Дима. — Ты вон, живой и здоровый, я бы даже сказал, светишься от жизненной энергии. Так что дух твой — точно свой. Хотя-я-я правильнее будет сказать «твой». В общем, друг. — Дима, — вздыхает тяжело Олеся, качая головой. — Работа… — Да какая тут работа. Арс — наш друг, а со своей барабашкой явно на короткой ноге, значит, мы тут для знакомства с другом нашего друга. — Да, уж ты-то для «знакомства», — закатывает глаза Олеся. — Всю дорогу он говорил о том, как ему надо увидеть своими глазами психопомпа. А это ещё не факт, что он… — Дима был прав, Антон сам подтвердил, — кивает Арсений, провожая на кухню. — Я говорила, что сказать он может всё что угодно, а на деле… — Олеся запинается, смотрит во все глаза на сидящего на столешнице у плиты Антона. — Это же не он, да? — Это он, да, — усмехается Арс. — Так, это Антон. Антон, это… Сам знаешь. — Олеся Иванченко, — улыбается широко Антон, целуя ладонь Леси, чуть паясничая. — И Дмитрий Журавлёв, — пожимая активно Димину ладонь, кивает Антон. — Я будто и знаком с вами. Ну, благодаря сознанию Арса. — Очень приятно, — покраснев, кивает Олеся. — Приятно, приятно, — кивает активно Дима. — Позволь задать несколько вопросов… — Пожалуйста, давайте хотя бы поужинаем, попьём чаю, — вздыхает тяжело Арсений. — Хоть какая-то прелюдия к вашему допросу. Антон готовил ужин, очень старался, давайте… — В таком случае я бы сначала хотела удостовериться в том, что он светлый дух. Прежде чем есть его еду, — сужая на Антона глаза, тут же становится серьёзной Олеся. — Хах, напоминает тебя с рома, — подталкивая весело Арсения бедром, усмехается Антон. — Знаешь, Олеся, ты ведь можешь узнать, что я светлый дух и без разговоров. — О чём ты? — хмурится Арсений. — О, ты не знаешь? У Олеси на шее висит очень интересная штучка, — тянет с улыбкой Антон, кивая на висящие на шее Олеси очки со стёклами в форме полумесяце. — «Глаза Харона» показывают достаточно. — Они показывают твою суть, ауру, но это не гарантия того, что ты положительный персонаж. Наш с Димой опыт работы даёт понимание того, что даже светлые духи могут быть кончеными гадами, а тёмные — настоящими ангелами. — То есть, вы будете судить меня не по происхождению, а по тому, какой я. Это радует. Хотя и с происхождением у меня нет никаких проблем. Видимо, Олеся вообще ни одному слову Антона не верит, потому что, стоило сказать о нормальном происхождении, как сразу же Леся надевает очки на верёвочке. — По происхождению и правда светлый, — щурится подозрительно Олеся. — Хотя аура для духа сновидений слабовата. — Это было грубо, — буркает недовольно Антон, стоящий смирно, пока Олеся в очках обходит его со всех сторон, осматривая. — Во-первых, я молодой дух, мне сорок годиков всего лишь. А во-вторых, есть вероятность того, что я полукровка, а значит, аура никогда не будет такой яркой, как у других духов. — Кто-то из родителей смертный? — падая за стол с блокнотом, принимаясь уже что-то восторженно записывать, спрашивает Журавль. — Э-э, ну, есть вероятность, я же сказал. Я точно не знаю, мама не говорит наверняка. Мне иногда кажется, что она сама не знает наверняка, кто мой отец. Она очень… Любвеобильная, кхм. — А кто мама? — сверкая восторженно глазами, интересуется Дима. — Ребят, ну пожалуйста, — скулит Арсений. — Мне уже за вас стыдно. Вы порог не успели переступить, как уже начали его пытать! Я же попросил, давайте отнесёмся к этому как к дружескому ужину, а не как к работе. — Я буду следить за каждым твоим движением, — предупреждает Олеся, щуря подозрительно на Антона глаза. — Олесь! — Это профдеформация, Арс, не обижайся на них, — посмеивается Антон, вытаскивая из духовки противень с овощами и мясом. — Сейчас разложу по тарелкам, будем кушать. А Димин интерес мне даже льстит. Ты-то у меня в первое время общения вообще ничего не спрашивал о таком. Ничё обо мне из такого не знал. — Ну, это как отдельная галочка в списке того, что вы, походу, лучшие друзья, — посмеивается Журавль. — Вроде, общаетесь всю жизнь, а этот полуфабрикат ни твоего адреса, ни отчества не знает. — Это не мешает дружить, — бурчит надуто Арсений, усаживаясь за столом. — Никогда не мешало. — Ага, — смешливо соглашается Антон. — Так вот, насчёт мамы, это я недавно и Арсу рассказывал. Я сын Майи, одной из нимф Плеяды. — Ого! — восклицают в один голос Олеся с Димой, резко выпрямляясь. — Вот обычно так реагируют среди наших, когда я говорю о том, чей сын, — усмехается, глядя Арсению в глаза. — Я просто не знал, кто это, чтобы этому удивляться, — бурчит смущённо Арсений. — Нимфы — это в целом греческие духи природы, — теперь не переставая смотреть на Антона, объясняет Олеся. — Они могут покровительствовать какому-то природному явлению на, скажем так, своей территории. На конкретной земле. Нимфы, которые сейчас называются плеядами, — это семь сестёр, живших в античные времена на территории Аркадии, это один из регионов Древней Греции. В те времена по легенде сестёр начал преследовать охотник Орион и, ища спасения, нимфы обратились за помощью к Зевсу. Он обеспечивал им защиту, а они в обмен на это должны были приносить ему божественную еду — амброзию. — Были себе свободными нимфами, потом пришёл надоедливый долбоёб с луком, пришлось искать покровительство для выживания, а в итоге… Чуть ли не всех потом Зевс с Посейдоном переебали. Спасибо, папаша, — фыркает, передёргивая плечами Антон. — К слову о родственных связях с богами, ты, получается, брат Гермеса? — чуть ли не подпрыгивая на диване от распирающего любопытства, спрашивает Дима. — Майя ведь родила Гермеса от Зевса. — Да… Сводный старший братец, — ставя на стол тарелки, кивает с какой-то крайне кислой миной Антон. — Ну, в детстве я его обожал, он был охуенным старшим братом, с ним было весело. Веселее, чем с тёткой Тайгетой… Но когда я вырос до лет «вот и пора работать», а он стал моим начальником… В общем, отношения несколько похерились. — Всё-таки ты психопомп, — широко-широко улыбаясь, вздыхает неверяще Журавль. — Низшее, так сказать, расходное подразделение, — щёлкает языком Антон. — Но в целом да. — Да похуй на происхождение, кто бы там ни был твой отец, ты психопомп! — радостно смеётся Дима, шарясь в своей нагрудной сумке. Достаёт какую-то маленькую колбочку. — Дай пару капель своей крови, пожалуйста. — ДИМА! — в один голос восклицают Олеся с Арсением. — Что??? Я не буду наводить порчу, я лишь хочу изучить состав, клянусь! — Интересные смертные, — тускло улыбается Антон, садясь за стол. — Прости, не дам, я слишком боюсь иголок… — Можно не иглой, — маниакально улыбается Дима, вытаскивая коробочку с лезвиями. — ДИМА!!! — Знаете, а мне домой пора, — нервно смеётся Антон, вылезая медленно из-за стола. — Я не дам тебя препарировать, — ловя за ладонь, обещает Арсений. — Дима, блять, успокойся. — Ну и ладно, — бурчит Журавль, пряча всё обратно в сумку. — А можешь с мамой познакомить? — Он… Бывает бестактным, — нервно улыбается Арсений, усаживая Антона обратно за стол. — Прости, пожалуйста. — Да ладно… Давайте кушать, зря готовил, что ли… Едят в неловкой тишине. У Антона почему-то заметно то и дело дёргается бровь. — Всё нормально? — шёпотом спрашивает Арс, касаясь плеча. — Просто я чувствую эмоции и желания, — выдавливает из себя улыбку Антон. — Ух ты, — тянет Олеся. — И какие ты чувствуешь эмоции у нас? — Когда много людей в кучке, я не разбираю, где чьё, а ещё они мешаются и… В общем, недоверие, маниакальное воодушевление и… Заботливое беспокойство. Впрочем, и так понятно, у кого из вас какая эмоция… — Моё недоверие уже сходит на нет, — улыбается наконец миролюбиво Олеся. — Еда была очень вкусная, спасибо, Антон. — О, правда? Я очень рад, — тут же воодушевляется, широко улыбаясь. — Если честно… Вы первые смертные, с которыми я вот так общаюсь, не считая Арса и рома. Конечно, Дима с Олесей хотят знать, почему это Антон вообще к Арсению прицепился. Ну, Шаст и рассказывает про встречу в лесу, про спасение тёти, про начало их дружбы. Конечно, он избегает каких-то моментов, понимая, что это уже их с Арсом личное, но по Олесиной улыбке кажется, что в этих очках она видит не только ауру. Кажется, Леся уже многое поняла. Кажется, даже больше, чем они с Антоном понимают. — А для чего были кошмары? — интересуется Дима, который весь разговор, блять, конспектирует. — Сны — это отражение тех чувств и желаний, которые подавляются, — пожимает плечами Антон. — Другими словами, через сны лучше пережить какие-то эмоции, чтобы не полетела нахуй кукуха. — Так я и думал, — восторженно говорит Журавль, активно кивая. — Кошмары для сбавления стресса, накопленного в подсознании. — Про психопомпов и сны очень хорошо спела Металлика в своей песне про Песочного Человека, — усмехается уголком губ Антон, разливая по маленьким чашкам чай. — Может, местами жутковато, но это если не срастить то, что имелось в виду. Не Песочник — самое страшное, а то, что внутри человеческой головы. Антон ставит чайник, на секунду исчезает куда-то и тут же появляется с электрогитарой. — Хотите я спою эту песню? — Нихуя себе переходик, — хлопает удивлённо глазами Олеся. — Ты откуда гитару взял? — Из дома, — улыбается широко Антон, надевая ремешок. — Так спеть? — Ты за секунду можешь перемещаться туда-сюда? — Ну да. Спеть? — А где твой дом? — В Греции, поближе к маме. Спеть можно? — подбрасывая гитару, спрашивает Антон. — Могу даже на русском, чтобы понятно было. — А какие языки знаешь? — всё продолжают засыпать вопросами Олеся с Журавлём по очереди. — Греческий, русский, латынь, итальянский, церковнославянский, английский. Спеть на каком? — Потрясающе, а ты их знал или учил? — Учил, конечно. Никто ничего не знает с рождения. И эту песню тоже учил, спою? — Песня про Песочника, ты сказал, хорошо отображает надобность духов и сознания создавать кошмары, а Песочник реально существует или всё-таки это фольклорный персонаж? — Фольклорный, — надуто отвечает Антон, опуская руки. — Спеть мо?.. — А кто ещё из культовых персонажей-духов на самом деле не существует? — Вообще никого не существует, никогда не существовало, и меня тут с песнями нет, — буркает Антон, уже собираясь уйти. Арсений едва сдерживает добрый смех, ловит за руку. — Спой мне, пожалуйста, — улыбается мягко Антону. — Они слишком увлечены, ничего не слышат, а как только начнёшь петь и играть, сразу начнут. — Если не надо, то и не буду им, — бубнит Антон, усаживаясь на диване рядом с Арсением. — Тебе буду играть. — Прости, Антон, мы правда увлеклись, — неловко усмехается Олеся. — Да и мы, знаешь, привыкли не в песнях духов классифицировать и способности выявлять. — Вот и зря. В музыке гораздо больше, чем в этих ваших… Ярлыках, — фыркает Антон, опуская взгляд к струнам. Нет, между ними не просто недосказанность, в том разговоре про «ярлыки» не просто незавершённость осталась. В этом разговоре была какая-то ошибка, на которую Антон дуется и бурчит. Повернёт разговор к этому, когда останутся наедине, или нет — неважно. Арсений сам начнёт говорить. И правда что-то в этой его арифметике по пизде пошло. Антон видит ошибку, но объяснять ему правильное решение не хочет. Будто боится чего-то. Будто правильный ответ у Арсения приведёт его самого к падению. Может, Арсений что-то не то сказал. Или что-то не так понял. Что ясно на сто процентов, так это то, что Антону бирка «друзья с привилегиями» не понравилась. Впрочем, как и Арсу на самом-то деле… Может, их время настолько прошло, что уже и к этому не стоит сводить? А может, не прошло и они оба теряют большее из-за того, что не говорят друг другу напрямую о том, что им друг от друга нужно? Себя нашли, а друг друга… Всё никак не получается. Из мыслей вырывает звучание струн. Арсений знает эту песню, как и многие другие песни Металлики, всё-таки группа легендарная. Но Антон явно играет и поёт не с самого начала, потому что Арс отлично помнит, какой долгий у этой песни начальный проигрыш. А нет, судя по тексту, это начало, просто кто-то поленился играть минутный начальный проигрыш. То ли Журавль с Олесей попросили исполнять оригинал, то ли Антон сам так решил, но он пропевает слова довольно чётко, а знание английского у всех здесь присутствующих позволяет понимать текст. Антону в его теперешнем, раздражённо-азартном настроении эта песня, как духу сновидений идёт. Хотя да… Жутковато. Да и музыка с неоднозначным настроением, если честно. «Читай свои молитвы, малыш. Не забудь, мой сын, ни об одной. Завернись покрепче, потеплей, пусть хранит тебя, пока Песочник не придёт. Спи с одним открытым глазом, к подушке сильней прижмись. Уходит свет, приходит ночь, возьми мою руку и уведи в не существующий Неверлэнд. Что-то не так, свет погас. Тревожные мысли в ночи, не белы как снег они. Сны о войне, сны о лжецах, сны о драконьем огне и о том, что может «укусить»». После этого идёт снова припев и ещё один долгий проигрыш, который Антон не может пропустить, потому что он в середине песни. А дальше поёт шёпотом с улыбкой, и от этого пробирает мурашками. «Сейчас я ложусь, чтобы поспать, и молю Бога хранить мою душу. Если вдруг я умру во сне, молю, Бог забери мою душу себе. Чш, малыш, ни слова. Забей на шум, что слышишь ты. Это монстр под твоей кроватью, в шкафу, в голове. Уходит свет, приходит ночь, засыпает он песком. Приходит ночь, уходит свет, возьми мою руку и уведи в страну, которой нет». — Самое страшное, с чем может встретиться человек в своих снах, — это он сам, — хмыкает Антон, убирая гитару в сторону, кладя её на диван. — Со своими желаниями, со своими сомнениями и страхами. — «Страхами» — это одно слово? — не удерживается Арсений. — Или это предлог с существительным? Антон хмурится, переваривая, а потом как заорёт чайкой в голос. — Боже, — кривится Олеся. — Понятно, почему они спелись. — Встреча со страхами, Арс! А не с трахами! — Я просто уточнил! — придушенно смеётся Арсений. — М-да, — весело хмыкает Дима. — Я безумно рад, что ты светлый и порядочный дух, — с улыбкой качает головой он. — Я так заебался работать, если честно… Надо бы взять отпуск. Лесь, может, вместе свалим куда-то? — Приезжайте на отпуск в Грецию, — без колебаний предлагает Антон. — Познакомлю вас с мамой, может, ещё с кем-нибудь, не знаю. Поживёте у нас, слава богу у нас уже есть нормальный дом… — А раньше не было? — Ну… Мама у меня женщина старомодная… «Дом духов и богов — это храм, Антон». Охуенно, блять, на мраморе спать, мам, ничё не скажешь, — с крайне помрачневшей физиономией кивает медленно. — Чё ты ржёшь??? — Понятно, почему от вас тётя Тайгета в лес сбежала. В лесу-то на мху помягче, чем на каменных плитах, — фырчит со смеху Арсений. — Она не сбежала, я же говорил, её спиздил викинг, — бурчит Антон. — Это она сама придумала, чтобы сбежать. Увидела викинга, который искал подарок князю на другом континенте и демонстративно мимо него пошла медленным шагом. Он её в мешок, а она такая: «О-о-ой, как нехорошо получи-и-илось, ай-ай, бедная я несчастная, как же я без своих мраморных плит-то буду-у-у». — Ха, — фыркает Антон, а в улыбке всё равно расплывается. — Кстати, о животных, — ёрзая на месте, начинает Дима. — Ты в кого-то конкретного превращаешься? — Ну да, в кого выберу, в того и превращаюсь. — То есть, в кого захочешь??? — В кого угодно, сопоставимого со мной в размерах, — поправляет Антон. — В слона или в мышь не могу. Могу в пантер, в лань, в большую собаку, волка, — Шаст загибает пальцы, перечисляя, поднимая глаза к потолку. — В оленя, в барашка, в рысь, в панду… В общем, много в кого. Если он не слишком маленький или не слишком большой. — А можешь показать, пожалуйста, — складывая ладони у груди, упрашивает Олеся. — Пожалуйста-пожалуйста. — Ну-у-у, ладно, — медленно кивает Антон. — А в кого? — Давай в обезьяну, Антош. — Чтобы мы с тобой на равных пообщались? — хлопая ресницами, смотрит максимально невинно на Арсения Антон. Вот опять парировал! — Говнюк, — буркает недовольно Арсений, складывая руки на груди. — А когда ты родился? — спрашивает Олеся. — Сорок лет назад, м, девятнадцатого апреля… — Значит, ты Овен, давай в барашка! — Ладно, — посмеивается Антон. Исчезает на секунду, а появляется уже в виде кудрявого белого барашка. — Прелесть какая, — вздыхает восхищённо Олеся. — А в рысь, давай в рысь! Стоит Антону показаться в одном обличье, выслушать, какой он милый, как Олеся просит тут же превратиться ещё в кого-то. Начали с барашка с рысью, продолжили разными представителями рода пантер, закончили волком и овчаркой. — А давай… — Я всё, — с тяжёлой отдышкой, выставляет перед собой ладонь Антон, объявляясь в привычном виде. — Хватит. Устал. — Ой, прости. Я совсем не подумала, что ты тратишь на это силы. — Ничего-ничего, — качает головой Антон. — Я в порядке, просто… Утомился. — Загоняла духа, — нарочито осуждающе тянет Журавль. — И не стыдно тебе? Пока Олеся с Журавлём уже привычно начинают собачиться, Арсений усаживает Антона на диван рядом с собой. Чтобы передохнул, чтобы перевёл дыхание. Недолго думая, Антон заваливается к нему головой на плечо, дышит всё ещё тяжело от своего марафона перевоплощений. Арсений гладит по внешней стороне ладони, прижимаясь виском к чужой макушке. Улыбается мягко, вслушиваясь в выравнивающееся дыхание. Отвлекается, замечая, что спор резко затих. Олеся смотрит на них удивлённо, но как только встречается взглядом с Арсением, уводит глаза в сторону, пряча улыбку. — Уже поздно, — говорит Леся, снимая с носа очки, оставляя их висеть на шее. — Спасибо за знакомство, за ужин и чай. — Но я ещё хотел… — начинает что-то Дима, но Олеся зыркает на него многозначительно, чуть кивая головой в сторону Арсения с Антоном. — Но я же… — Дима, — давяще тянет Леся. — Нам пора-а-а. — Да я днём выспался, а Арс сам говорил, что сегодня спал до часу дня… — Как до тебя всё туго доходит, — утягивая Журавля за руку в прихожую, бурчит под нос Олеся. — Нам. Пора. У нас заказ на одного навязчивого проказу-амура. — О! Пора, да, точно, пора, — кивает ускоренно Дима. — Точно-точно. Припоминаю. — В общем мы побежали! — машет рукой Олеся. — Ещё раз спасибо за ужин! Пока-пока! — выталкивая Диму из квартиры, прощается Олеся. — Пока, — за секунду до хлопка входной двери говорят в один голос Антон с Арсением. — У них ведь нет никакого заказа, да? — хмыкает Антон. — Никакого заказа, — удручённо кивает Арсений. — Проказа-амур, — усмехается тихо, прикрывая глаза. — Вот это она, конечно, завуалировала. Надо запомнить. — Да уж, — тихо вздыхает Арс, продолжая неосознанно гладить по внешней стороне Антоновой ладони. — Давай я приберу кухню, а ты иди ложись отдыхать. — Я не хочу спать. — Но устал ведь и… — Завтра тебе надо будет опять на работу. Значит, я не смогу, как на этих выходных, быть постоянно рядом. Не хочу спать… — Ты упрямишься в этом моменте совсем как ребёнок, — улыбается умильно Арсений, зарываясь пальцами в кудряшки у виска. — Мне-то в любом случае уже надо ложиться спать, завтра на работу, как ты подметил. Ты же не будешь просто сидеть и смотреть на то, как я сплю. — Ну, почём знать, почём знать, — цитируя кота Бегемота Булгакова, усмехается Антон. — Да не буду, конечно. Давай тогда спать, а во сне погуляем ещё, да? — Да, — улыбается мягко Арсений. — Забей на посуду, уберём завтра. — Я не откладываю такое… — Сегодня отложи, — настаивает Антон. — Пошли покурим. — Я не курю. — Арс… Просто постой тогда рядом, ладно? Пожалуйста. — Всё в порядке? — обеспокоенно спрашивает Арсений, заглядывая в глаза. — Ты какой-то потухший. — Просто устал, — улыбается вяло Антон, вставая с дивана. — Можно же у тебя на балконе покурить? — Да, конечно, — вставая вслед за Антоном, кивает Арс. Пока Антон курит на балконе, Арсений, стоящий рядом, не перестаёт разглядывать его лицо. Это кажется чем-то другим, не усталостью. Может, и она тоже, но ещё и какая-то тёмная, тяжёлая грусть. Арсений не знает, отчего эта грусть. Не хочет всё сводить к их незавершённому разговору. Не хочется и начинать его в тот момент, когда Антон такой потускневший. — Арс, как человек с более богатым опытом, — глубоко-глубоко затягиваясь, начинает Антон. — Ответь мне на один вопрос, пожалуйста. — Конечно, без проблем, — подпирая бок Антона собой, кивает Арс. Антон поворачивает к нему лицо, бегает взглядом верх-вниз, от губам к глазам. Арсений не железный… — Исходя из статуса отношений, который ты выбрал, — вздыхает тяжело Антон, переводя взгляд к огоньку на кончике сигареты. — Объясни мне, пожалуйста, расскажи, что входит в перечень «привилегий»? — Антон… — Ну чё ты так тяжело вздохнул, — усмехается уголком губ. — Я хочу понимать, что можно, а что нельзя, что в порядке вещей, а что нет. Я просто… Не понимаю этого статуса. Нормально ли спать с ещё кем-то параллельно? Можно ли кому-то вступать в отношения? — А, вот оно что, — тяжело сглатывает Арсений. — Я тебя этим статусом, как якорем корабль к себе прицепил, да? — В смысле?.. — Ну, судя по твоим вопросам, у тебя есть, за кем побегать, — выжимает из себя улыбку Арсений. — Я не прошу тебя хранить мне верность. Да и вообще можешь на всё это забить, Антон. Я же не заставляю это всё. Тебе необязательно поддаваться моим желаниям… Это моя проблема… — Я спрашивал у тебя, чтобы получить твоё мнение насчёт этого, — хмурясь, говорит Антон. — Чтобы понять, как ты это планируешь: совмещать с отношениями с кем-то другим или нет. За меня, как оно у меня, додумывать ничего не надо. — Э, ладно, прости, — неловко выдавливает из себя Арсений. — Снова эти… Эмоции, — морщится неприязненно Антон. — Блять, да что ж всё так через жопу, — шипит раздражённо, туша порывисто окурок о пачку, запихивает бычок внутрь. — В смысле? — нерешительно спрашивает Арсений. Антон вытягивает руки из окна, пригибается, утыкаясь в них лбом. Стучит нервно ногой. — Я везунчик, ничего нового, не обращай внимания, — качает головой Антон. — Просто мысли вслух. Знаешь, всегда презирал Кроноса. Ну, за то, что он детей жрал. А теперь ещё больше презираю. Блядское время… — Я не понимаю, — шепчет Арсений, осторожно оглаживая Антоново плечо. — И не пойму, пока ты мне не объяснишь… — Что, пропитался философией рома? — усмехается горько Антон. — Меня бесит, что мы так разминулись во времени со всеми этими разговорами. — То есть, тоже жалеешь о том, что мы упустили… Двадцать лет назад? — Двадцать лет назад, — глухо повторяет Антон. — Сука… Как нелепо. Может, ты прав, ну, насчёт того, что это может стать, ну, стартом для чего-то… Ладно, не будем забегать вперёд. — Нет уж, договаривай, — утешая встрепенувшуюся надежду, настаивает Арсений. — Антон, я сказал об этом, думал об этом, потому что есть причины на это ставить. Если у тебя тоже, то мы зря топчемся на месте. — Без подключения к сознанию в разговоре с тобой я и правда чувствую себя глупым, — поджимая расстроенно губы, шепчет Антон. — Не совсем понимаю, что ты хочешь от меня услышать. О, Арсений бы сказал, если б смелости хватило! Сказал, что давняя влюблённость оживилась, обострилась хронической болезнью после первого же дня с Антоном. Сказал бы, что хочет наверстать упущенное время. Сказал бы, что хочет, чтобы Антон был ему больше, чем друг. Намного больше, чем друг с привилегиями. — Тогда давай сначала разберёмся с тем, что хотел услышать ты, — вздыхает прерывисто Арсений. — Я не собираюсь ни с кем больше… Ну, у меня нет никого больше, — нервно прочищает горло Арс. — В общем, я не буду совмещать это ни с сексом с кем-то, ни с отношениями. — Ну… Это для меня приятно, — смущённо улыбаясь, кивает Антон. — И у меня так же. — Ага, кхм, хорошо, — кивает Арсений. — Хотя у меня теперь появился вопрос… Но ладно, чуть позже. Сначала до конца разберёмся с твоими вопросами. — Да, я хотел узнать, что входит в привилегии. Если разбить это клеймо на две части, то получается, что дружеское общение и времяпрепровождение остаются, но ещё добавляются привилегии. И в это вкладывают, ну, э, секс, так? — Ага, и все его виды, — ломано улыбается Арсений. — И все его виды, — эхом повторяет Антон. — А… Какая-то, ну, тактильная близость, которая не ведёт обязательно к сексу? — Как полежать друг у друга на плече или поплакать на коленках? — Да, такое всякое, — чуть краснея, кивает Антон. — Я не против, мне это тоже очень нужно, — улыбается смущённо Арсений, опуская взгляд. — Мне не хватало… Прикосновений. Ты бы хотел… Чего-нибудь ещё? — Вообще изначально этот вопрос задавался для того, чтобы узнать о кое-чём конкретном. Я хотел узнать, входят ли в эти «привилегии» поцелуи? — Определённо точно да! — Ебать ты резво ответил, — расплываясь в удивлённой улыбке, говорит Антон. — Я… Да просто, — Арсений мнётся, смеётся неловко, потирая ладони. — Хочу целоваться… — Так бы сразу и сказал, — мурлычет довольно Антон, хрипло посмеиваясь. — Ну… На этом, вроде, мои вопросы и кончились. Разве что я так и не понял твой первый вопрос… — Но я начну со второго, — качает головой Арсений, переминаясь неловко с ноги на ногу. — Ты сказал, что не будешь совмещать это с другими отношениями… И в общем, это никак не вяжется в моей голове. Потому что я уверен, пусть ты и сказал, что убежал не за юбкой тогда, но я почему-то уверен, что твоё исчезновение на два года связано именно с тем, что тебе кто-то начал нравиться. Выходит, это больше для тебя неактуально? Ничего не вышло? — На что-то ответ положительный, на что-то отрицательный, — неоднозначно отвечает Антон. — Но повторяюсь, я пропал на два года, не потому что забил на тебя, а сам отвлёкся на какого-то красивого духа. — Тогда почему? Хотя, прости, ты же просил не спрашивать, опять я… — Мне нужно было найти ответ, — неожиданно отвечает Антон, смотря на светлое, пусть и ночное летнее небо. — Я хотел быть уверен, что всё, что я чувствовал — это было… В общем, знаешь, когда живёшь в мире духов, невольно становишься параноиком. А точно ли то, что я чувствую, — мои чувства? А точно ли то, что делаю, мои выборы, решения, поступки — это только моё? — Не совсем понимаю, — хмурится Арсений. — Тебе нужно было убедиться, что на тебя не влияет кто-то паранормальным образом? — Ну, что-то типа того. Я-то благодаря тому, что сам дух, знаю дохера о нашем мире и его представителях. Ты был уверен в том, что духи на тебя не повлияют, но не учёл то, что на тебя повлияли люди. А я вот… Пытался разобраться, кто именно на меня повлиял. Повлияло ли только естественное или… Вмешалось сверхъестественное, — усмехается коротко Антон, качнув головой. — Искал стрелы и нити… — Стрелы и нити? Это метафора какая-то? — Ну, в каком-то смысле — да, в каком-то — нет, — пожимает плечами Антон. — В нашем пантеоне есть троица духов, которая властна даже над богами. Мойры. Богини судьбы. Клото, Лахесис, Атропос. Многие сами творцы своей судьбы, но… Тут похожая ситуация, как с Морфеем. Он выбирает себе «жертву», выбирает из тех, кто стоит выше остальных. Мойры тоже выбирают. И я бы не волновался, что за меня возьмутся, но я всё-таки сын Майи, старшей Плеяды. Мало ли, стоило проверить, что они не вмешались в мою жизнь. Антон вздыхает тяжело, закуривает вторую сигарету. — Клото прядёт нить жизни, Лахесис выдаёт «жребий», определяет твою судьбу. Ключевые события, внезапные сюжетные повороты твоей жизни. То, что тебя должно изменить. То, что на тебя повлияет. А Атропос решает, какова будет смерть. Они как независимое содружество сценаристов, — кривится Антон, качая головой. — Какими бы легендарными личностями, будь то люди или духи, ни стали те, кого избрали мойры, я бы среди них оказаться не хотел. Я слишком ценю свободу. Понимаешь? — Понимаю, — успокаивающе улыбается Арсений, проводя ладонью по напряжённой спине Антона. Он от этого ощутимо расслабляется. — Я бы не хотел, чтобы вся моя жизнь оказалась расписана по часам с моего рождения. Не хотел бы, чтобы оказалось, что я ничего на самом-то деле сам не выбирал, не решал, а за меня уже и выбрали, и решили. Не хотел бы оказаться на этом месте. Вся наша жизнь — хождение по лабиринту. Иногда заходишь в тупик, иногда доходишь до поворота, из-за которого может выпрыгнуть что угодно. У каждого в лабиринте свои тупики, свои «минотавры». Выход, конечно, для всех один, конец лабиринта одинаковый для каждого — смерть. Хотя смерть тоже бывает разная… В любом случае я хочу свой лабиринт проходить сам, а не как чёртов Тесей, которого вела золотая нить Ариадны. Может, кто-то предпочитает быть ведомым, но я хочу решать сам. Понимаешь? — Более чем, Антон, — вздыхает тихо Арсений, прижимаясь виском к плечу. — Спасибо… Дома меня вот с этим не понимают. Когда я решил разобраться, когда пытался узнать, как это всё разведать, когда высказал своё мнение касательно Предназначения… Хах. «Если окажется так, то тебе повезло, Антон. Оказаться избранным мойр — великая честь». Нахер мне такая честь не нужна была. — Нити, — понимает Арсений. — Нити судьбы мойр. Ты их искал, теперь понял. — Да, — кивает, тяжко вздыхая, Антон. — Пришлось подключить немало козырных родственных связей, чтобы узнать ответ наверняка. Ну, знаешь, когда половину твоей семьи переебал сам Зевс, есть определённого рода преимущества. Хотя… Как я и сказал раньше, мойры стоят выше самих богов. Прядут судьбы, влияют на жизни даже самых величественных из нас. — Ты нашёл что-нибудь? — Понадобилось немало времени и сил, но я смог добиться личной аудиенции с мойрами… На мой вопрос они только рассмеялись, — неловко пожимает плечами Антон. — Сказали: «Мы не связывали тебя нитями с тем, от чего ты бежишь, испуганный оленёнок. Эту нить ты спрял сам, и вместо того, чтобы вышить ей картину на холсте, ты этой нитью стреножил себя же». Это было унизительно, — сипит Антон, нервно затягиваясь поглубже. — Ты понимаешь, что они хотели этим сказать? — Сейчас да, — в очередной раз тяжело вздыхая, кивает Антон. — Но тогда я посчитал, что ещё не все варианты проверил. — И пошёл искать… Стрелы? — Ага. — Это же, ну, фигурально? Или ты собирался с кем-то сражаться? — Ну да, в каком-то смысле. Как у вас говорят, в любви как на войне — нет правил. — Это к чему сейчас? — удивлённо спрашивает Арсений, отстраняясь. — Амуров я искал, проклятых купидонов. Надо было проверить и их. Не повлияли ли они. А то наслышан я — да все наслышаны! — какие у них шутки. Стрел тоже не нашёл… — Подожди-ка, Антон, я правильно понимаю… То есть, да, ты ушёл, чтобы разобраться, но разобраться в том, влюбился ли ты в кого-то по своей воле или по чьей-то чужой? — Ну да, — буркает Антон. — А ты пару лет назад уже считал, что неспособен ни в кого влюбиться? Чего это тебя так паранойей пробило? — Да потому что так влюбиться — это пиздец постараться надо было! — вспыхивает щеками Антон, взмахивая догоревшей сигаретой. Антон сказал, что пропал на два года, потому что разбирался с реальностью и свободой своей влюблённости. Но при этом сказал, что не собирается вступать ни в какие отношения параллельно с тем, что у них с Арсением. И одно другому должно перечить, если только… Если только не складывается идеально во вполне однозначную картинку. — Два года назад ты был влюблён в кого-то, кто, скажем так, тебе не подходит? — осторожно спрашивает Арсений. Боже, он не только отвечать прямо не умеет, но даже спрашивать. Даже здесь юлит. — Как по мне, очень даже подходит, — фыркает недовольно Антон. — Но… В каком-то смысле не очень подходим друг другу, да… — И… Ты в итоге рад тому, что эти чувства были не из-за мойр или купидонов? — Был, был рад, — поникло отвечает Антон, не смотря в глаза. — Сейчас уже не знаю… Будь это стрела, её можно было бы выдернуть из себя. Будь это нить, её можно было бы обрезать. А это… Это моё, часть меня, а это уже не выдернешь. А значит, нужно жить с этим. — От этого больно? Как от проросшего в кожу семени… — Бывает, — усмехается тихо Антон. — Но чаще мне от этого всё-таки хорошо. Кажется, к концу этого дня у Арсения всё-таки восстановились навыки арифметики. Осталось только озвучить предположительно верное решение. А «учитель» рассудит… — Пошли спать, Арс, — обрывает мысли Антон. — Ты прав, тебе завтра на работу. Арсений откладывает продолжение этого разговора на потом, на завтра, наверное. Лишь бы не оттянуть это «завтра» ещё на двадцать лет. Возвращается с балкона в квартиру вслед за Антоном, убирает со стола грязную посуду в раковину. Думает, что Шаст уже ушёл в спальню, но, оказывается, так и стоит на совмещённой с кухней гостиной. В углу. Рядом с уже запылившимся закрытым фортепиано. — Почему ты перестал играть? — тоскливо спрашивает Антон, проводя пальцами по крышке. — Не знаю… — У тебя очень здорово получалось, Арс. Хотя к чему тут прошедшее время, не думаю, что ты за это время успел разучиться. Сыграй мне что-нибудь. — Уже слишком поздно, Антон, — с улыбкой качает головой Арсений. — Соседи начнут по батареям стучать. — Да похуй. — Мне — нет. — А на кого больше не похуй: на соседей или на меня? — Ни на кого не похуй, — буркает Арсений. — Но ты мне в разы важнее. — Тогда сыграй. Пожалуйста, Арс. С тяжёлым вздохом Арсений сдаётся. Вымывает руки, вытирает полотенцем и усаживается за фортепиано, подтянув к нему стул. Уже и забыл это ощущение: как поднимают пальцы деревянную крышку, как отклоняют от себя, осторожно складывая нижнюю часть, ребро крышки. Касается пальцами по старой привычке четырёх клавиш. Почему именно они? Кажется, с этого начиналась какая-то мелодия, которую играл в музыкалке для разминки. — Что тебе сыграть? — То, что тебе хочется. Антон сказал, что в мелодии и песнях больше, чем в каких-то словесных объяснениях. Так он сказал про песню Металлики о Песочном Человеке. Но наверняка имел в виду гораздо больше. Может, у Арсения не очень хорошо получается доносить до Антона свою мысль, свою какую-то эмоцию словами, но вдруг получится через музыку? — Ты с утра пел старую песню про Песочника, — улыбается грустно Арсений. — Не от Металлики. — Мистер Сэндмэн? — Да, — кивает Арсений. — Никогда не понимал, почему в старой версии, учитывая текст, такая весёлая музыка. — Ну, типа на позитиве просьба Песочнику подарить во снах лучший мир. — Тебе подходит, — улыбается Арсений. — Эта песня и именно в этой версии. В весёлой. — А тебе?.. — А мне больше подходит в другой версии, в грустной, — вздыхает тихо Арсений. Больше он ничего не говорит, начинает играть. Одна и та же песня, но звучит совершенно иначе. Тоскливо, грустно, холодно. Когда в этой же песне старого исполнения, голосом Антона — летний вечер после весёлого дня, в исполнении Арсения, в другой версии эта же песня звучит как полнолунная зимняя ночь. Может, для Арсения английский язык крайне далёк от родного, как бы он его хорошо ни понимал, как бы им ни владел. И большая часть песен на английском, даже если с понятным переводом, не цепляет текстом глубоко, а скорее заедает мелодией. Эту песню, в этом исполнении Арсений вечно пропускает глубоко через себя. Сколько бы ни слушал в наушниках с тех пор, как нашёл её на просторах интернета, всегда только один образ перед глазами — Антон. В этой мелодии, в этой вариации — вся тоска, страх и боль от пробуждения после снов с Антоном. В этой музыке и тексте — всё чувство одиночество и душераздирающая тоска от болезненной мысли «Его не существует». Арсений не любит петь, хоть в музыкалке его и заставляли. Полюбить свой голос так и не получилось. Но оставить эту музыку сейчас без текста, пытаясь передать, объяснить, раскрыть свою душу Антону, не получается. Арсений текст, может, не поёт, скорее шепчет, но в его шёпоте — тишина того одиночества и немой мольбы остаться во сне навсегда. Одна и та же песня. У Антона — озорная просьба создать ему приятный сон. У Арсения — придушенный крик бесконечного одиночества. «Мистер Песочник, принесите мне сон, сделайте его самым прелестным, что я когда-либо видел. Создайте его из двух лепестков роз и клевера и скажите, что одиноким ночам конец. Мистер Песочник, я так одинок, мне некого назвать «своим». Пожалуйста, включите свой волшебный свет, мистер Песочник, принесите мне сон». Хорошо, что он не поёт, а скорее произносит текст шёпотом. Кажется, не должно быть слышно, как голос стал придушенным из-за сбившегося дыхания. «Дайте слово, что я не скиталец, скажите, что одинокие ночи закончились». «Мистер Песочник, принесите мечту. Подарите глаза с манящим блеском. Подарите сну такое же одинокое сердце, как у «Паяцы», и волнистые волосы, как у Либераче. Мистер Песочник, подарите кого-то, кого можно обнять. Было бы так здорово… Пока мы не состарились, так что, пожалуйста, включите свой волшебный свет. Мистер Песочник, подарите, прошу-прошу-прошу, мне мечту». Последние ноты, кажется, впиваются в сердце. Или сердце колет в такт мелодии. Не разберёшь. Арсений выдыхает долго, прикрывая глаза. Кажется, он выдохся от этого исполнения не меньше Антона, которого заставляли превращаться во всех подряд. Опустошение, которое с натяжкой получится назвать приятным. Это был выход тоскливых и довольно мрачных чувств и мыслей. Осадок остаётся тяжестью на сердце. — Арс, — тихо зовёт сзади Антон, кладя ладони на плечи. — Тебе… Тебе больно? Арсений выдыхает долго, прикрыв глаза. На губы лезет грустная улыбка. Конечно, они оба изменились, выросли, повзрослели, но что-то в них осталось неизменным. В Антоне неизменным осталось беспокойство и забота о близких, о тех, кто рядом. — Сейчас почти нет, — с улыбкой шепчет Арсений, поворачиваясь на табурете лицом к Антону. — С тобой — особенно теперь, когда я знаю, что ты настоящий, — мне намного лучше. Подтянув за руки Антон поднимает Арсения на ноги, забирается руками под руки Арса, обнимает так бесконечно бережно. Его учащённое, взволнованное дыхание слышится над ухом. От этого беспокойства, как бы это ни звучало, Арсению спокойнее. Антон сейчас, кажется, больше него нервничает, больше него переживает. Вспоминается, каким потухшим он был на балконе. И пусть только что Арсений вытряс из себя с помощью музыки довольно болезненные чувства, он не может избавиться от ощущения, что должен прямо сейчас решиться сказать всё напрямую. Как мальчик плачущий в лесу оттого, что заблудился, быстро переключился в решительный настрой, так и теперешнему Арсению нужно так же. Кажется, тогда он был смелее. Если честно, по ощущениям, он будто снова заблудился… Тогда Антон нашёл Арсения, чтобы попросить о помощи. В этот раз Антон вернулся, чтобы помочь ему. И помог ведь. И речь даже не о кошмарах, а об этих выходных вместе спустя столько времени порознь. Столько времени… Нельзя упустить ещё больше. — Антон, — у Арсения не сипит, не хрипит голос. Он зовёт довольно спокойно, решительно. — Да? — тянет взволнованно, отстраняясь. — Ты помнишь наш первый поцелуй? Антон бегает по лицу удивлённо распахнутыми глазами, чуть краснеет, но тут же начинает напускно бурчать. — Конечно, помню, — фыркает он, отводя взгляд в сторону. — Это, знаешь ли, у тебя какие-то проблемы с памятью. — Я тоже прекрасно помню, — тихо усмехаясь, качает головой Арсений. — Помню тот сон, но ещё помню, что всё было… Будто какие-то помехи, понимаешь? — Понимаю, — тяжело вздыхает Антон, опуская взгляд. — Из-за чего это было? Это что-то вроде температурных сбоев сознания, о которых ты говорил? — Нет, это другое, — качает головой, отступая на шаг назад. — Это из-за меня. Начал поддаваться не лучшим эмоциям. — Настолько плохо я тогда целовался? — сникая, горько усмехается Арсений. — Вот что ты за человек, всё на свой счёт. Нет, Арс. Не в этом дело. Я просто испугался. И не столько поцелуя, сколько… Своих чувств от него, что ли. Картинка сложилась, — горько хмыкает Антон, опуская взгляд. — Дошло, что втрескался в тебя тогда по самые уши, и это пиздец, как… С одной стороны, пиздец кайфово, а с другой… Меня такая паничка ебать начала. В нашем пантеоне, конечно, часто какие-то рандеву со смертными, но в моей семье, ну… В общем, это хуёво кончалось либо для смертного, либо для духа. И самому сдохнуть не хочется, и чтобы с тобой что-то случилось — тем более. Вот и сон был такой… Отрывистый, рваный. Потому что с одной стороны мне, создающему этот сон, вроде как, охуеть как хорошо, а с другой меня мои же бесы ебут. Ну, фигурально, — вяло вскидывает ладонью Антон. — Значит, хорошо, что мы теперь общаемся в реальности, а не во сне, — улыбается хитро Арсений. — А то целоваться потребность есть, а вот мигрень после сна… Как-то не хочется. — Так, во-первых, я больше не ловлю паничку, я со всем разобрался за два года! — возмущённо заявляет Антон, даже не замечая того, что буквально только что проговорился. А Арсений расплывается в широкой улыбке, но не перебивает, дослушивает эту тираду. — А во-вторых, блять, если бы я знал, что так будет, что у тебя будет мигрень от такого сна, я бы тогда лучше поцеловал тебя в реальности! А то опять щас будет: Антон плохой, Антон — кошмары, Антон — мигрень, — кривляясь, фыркает Антон. — Тебе понадобилось двадцать лет, чтобы признаться самому себе, что я могу тебе нравиться? — смешливо дёргает бровью Арсений. Антон только открывает широко рот, чтобы продолжить возмущаться, но захлопывает быстро. Смотрит на Арсения ошалелыми глазами. Вот же… Кот испуганный. — О-о чём это ты сейчас? — Ты уже проговорился, Антон, — радостно усмехается Арсений. — Ты за два года разобрался с паничкой касательно влюблённости в меня. Два года, которые были буквально за месяц до нашей встречи. — Нет, Арс, ты опять что-то не то срастил, — нервно усмехается Антон, выставляя перед собой ладони, защищаясь. — Я же не говорил, что эти два года разбирался именно… Да это другие два года, Арс. Да знаешь, на сколько двухлеток мою жизнь можно разбить, ха-ха… Аж на двадцать! — Ну да, те два года и эти два года — не одни и те же два года, — весело закатывает глаза Арсений. — Ты просто оговорился, да, Антон? — С тобой и с нитями со стрелами я в разные двухлетки разбирался! Видимо, Антон уже рогом упёрся и с места словами его не сдвинешь. Хотя ладно, можно было бы сдвинуть с этого места словами вроде «я чувствую то же самое, пожалуйста, не бойся». Но Арсению захотелось сказать это по-другому. А может, ему надо было убедиться на сто тысяч процентов, прежде чем сказать такое прямо. Сокращает расстояние до Антона в один шаг, и прежде чем он успевает отпрянуть, ловит за щёки. Целует спустя столько лет, в этот раз в реальности, без всяких помех и рваных ощущений. Целует Антона одновременно нежно и жадно и едва успевает себя одёрнуть, вспоминая, что этот поцелуй был своего рода проверкой. Ну да, сам же свою проверку чуть не проебал, забывшись от ощущений. Арсений заставляет себя прислушаться, сминая более осторожно губы Антона своими. Чувствует под руками, перелёгшими на плечи, мелкую дрожь. Чувствует, как у Антона будто все мышцы потяжелели и тянут его вниз, к полу. От поцелуев с тем, кто тебе неинтересен в качестве пары, так не дрожат. От поцелуев с тем, с кем ваше время прошло, так не обмякают. И не смотрят на друга с таким разочарованием, когда он отстраняется, едва начинаешь отвечать. — Без помех намного лучше, — с улыбкой шепчет Арсений на ухо. — Намного, — протяжно выдыхает Антон. Взгляд расфокусирован, щёки горят, всё тело к Арсению неконтролируемо магнитится. — Но я всё равно вижу какую-то херню… Почему-то я вижу звёзды, — с закрытыми глазами шепчет Антон. — Надеюсь, это какая-то особенность духов. Ты нормально себя чувствуешь? Это не опасно? Впервые о таком слышу… Или ты фигурально? — Тише, Арс, тише, — посмеивается Антон, оставаясь с закрытыми глазами. — И нет, я не фигурально… Пиздец, я в космосе. — Видимо, какая-то особенность духов, — вздыхает тяжело Арсений. — Порядок? — Да-да, — быстро распахивая глаза и напуская на себя весёлый вид, кивает Антон. — В прошлый поцелуй такого не было. Может, из-за того, что в реальности, а не во сне. Ну, из перечня привилегий мы пока не всё испытали, но всё, что попробовали, явно в реальности ярче, чем… — Мне не нравится этот статус, — прямо говорит Арсений, не давая соскользнуть. Он увидел и почувствовал достаточно, чтобы взять теперь Антона за рога, которыми он в землю упрямо упёрся. — Э, ты сам это предложил вообще-то, — нервно усмехается Антон. — В смысле, что тебе название не нравится? Как-то по-другому хочешь придумать, типа такой ребрендинг? Какие у тебя предложения? Я готов зваться «подружки на потрахушки», — широко улыбается, показывая большой палец. — Боже… И вот в тебя я влюбился в почти что детстве… Как угораздило вообще? — тяжело вздыхает Арсений, прикрывая ладонью лицо. — Забудь, Антон. Забудь вообще про этот статус. И говори с этой секунды со мной честно. — О нет, это что за взгляд? Бля-я-я, ты переключился в режим героя? А какой повод? — Не дурачься, пожалуйста. Разговор серьёзный! — Да я серьёзный, как жук навозный! — Забей. Я спать. — Арс-с-с, ну прости, что ты хотел? — ловя за руку, улыбается широко Антон. Ну вот не получается на него злиться! Когда хочешь его подколоть, он парирует и колет в ответ ещё похлеще. Когда хочешь закрыть глаза на проблемы, он носом в них тыкать будет через кошмары и прямолинейные речи. Когда пытаешься с ним серьёзно поговорить, дурачиться начинает! Ходячий парадокс, лишь бы где своё свободолюбие проявить. — Я слишком стар для таких вопросов, — бурчит Арсений, краснея. — Для каких??? — Да нет… Давай всё-таки завтра. Я придумаю, как получше это сформулировать. — Ага, значит, на год в дальний ящик закинешь! — ловя за руки и не давая уйти в спальню, протестует Антон. — Да нет… К чёрту вопросы, а то эти предложения из разряда «стань моим парнем» слишком стрёмно звучат, — качает головой Арсений. — Ну и чего ты вылупился на меня? — Что ты… только что сказал? — Лучше бы ты обратил внимание на всё то, что я говорил до этого, — ворчит Арсений, уводя взгляд в сторону. — И главное это у меня проблемы с «арифметикой». Мы дружили всё детство, я полез к тебе целоваться во сне, приснил мокрый сон с тобой в главной роли. И да, конечно, всякие сны бывают, и не всё, что снится, действительно то, чего тебе хочется, но ты же знаешь, Антон… Сны, которые создаёшь ты, они особенные, я в них будто в реальности: говорю то, что собираюсь сказать, действую осознанно. — Не та буква алфавита первая. Не пятая, а четвёртая должна быть, — ляпает Антон. — Что?.. — Не действую осознанно, а гействую осо… — Я пытаюсь быть серьёзным! — Прости-прости, продолжай, — с удивлённой улыбкой выставляет перед собой ладони Антон. Явно не верит, что этот разговор идёт к тому, к чему, собственно, его Арсений ведёт. — Ты вообще представляешь, как это было тяжело??? — взмахивает ладонями Арсений. — Я был уверен, что влюблён в свою собственную выдумку! Я думал, что я совсем головой поехал, Антон. Я думал… Боже, — вздыхает тихо Арсений. — Мне ни с кем не было так хорошо, как было с тобой. И неважно, где мы были во снах, не важно, что обсуждали, что делали. Просто сидели молча у какого-то озера или, разговаривая, гуляли по парку в Канаде — я был самым счастливым рядом с тобой. И самым несчастным, когда просыпался… Я ненавидел просыпаться после снов с тобой, Антон. Даже когда я расставался с людьми, с которыми был в отношениях, даже если в длительных, я ни разу не чувствовал себя таким одиноким и уязвлённым, как после пробуждения от сна с тобой. В последние сны я видел кошмары и бесился на сон. А раньше кошмаром было пробуждение в реальности, где я уверен, что тебя не существует… Арсений замолкает, прикрыв глаза. Делает размеренный вдох и выдох. Даёт себе отдышаться, высказал так много чувств за раз. Как пластырь оторвать, теперь надо немного успокоиться. — Так что у тебя такие же проблемы с «арифметикой», как и у меня, — улыбается грустно Арсений, смотря во взволнованные зелёные глаза. — А может, эти проблемы с тем, что у нас с тобой, были из-за того, что было с нами не так по отдельности… Я забыл верить себе, а ты дико боялся, что за тебя могли в твоей жизни что-то решить, и мы отдалились… Стоило ли всё это того, чтобы наконец встретиться в реальности, чтобы верить в то, что ты настоящий и чувства у нас не навязанные кем-то… Да, Антон, определённо стоило. Даже, если на это ушло буквально полжизни… Антон смотрит в глаза всё ещё дико неуверенно, взволнованно. До последнего боится, что что-то понял не так. Но ведь Арсений сказал уже прямее некуда. Хотя нет. Есть куда прямее. — Я мечтал о том, чтобы ты был реален, — шёпотом говорит Арсений, прикрывая глаза. Тулится щекой к Антоновой ладони. — Представлял, как бы мы жили вместе. Как бы мы были вместе. Ты же был в моей голове, Антон. Разве ты этого не видел? — Я же сказал… Там нет текста, которым всё описано. Как я мог быть уверен, что эта тоска, эти… страдания по мне? — Они всегда были по тебе, — улыбается грустно Арсений. — Может, если бы в одну ночь ты не создавал мне сон, а понаблюдал бы, что моё сознание само создаст, и увидел бы себя в моём сне, увидел бы со стороны, как я смотрю на тебя, может, ты бы всё понял раньше. — Я боялся, что тебе нравлюсь не я… Боялся, что нравится тот, кого ты «придумал». Боялся, что вспоминаешь только в моменты одиночества, чтобы утешить себя. Боялся, что, если есть кто-то «настоящий», я тебе нахер не нужен. — Нужен. Больше кого бы то ни было, Антон. Тебя не было два года, а я не переставал тебя вспоминать. Я думал, что, раз ты мне не снишься, значит, я отпустил всё… это. Но ведь продолжал скучать, значит, ни черта я не отпустил. Стоило тебя увидеть, понять, что ты всегда был настоящим… Я не могу сказать, что старые чувства вернулись, Антон. Потому что вот этого, то, что есть сейчас, я не чувствовал никогда. Это другое, не подростковая влюблённость, не обожание, это куда серьёзней. Семечко слишком глубоко вросло. А хилый стебелёк стал недвижимым стволом и… — Это же не отсылка на стояк? — Я тебя сейчас за уши тягать начну, Антон! — То есть, как в детстве? А говоришь, повзрослел, — смеётся Антон, впрочем, как только Арсений пытается ухватить за ухо, обнимает резко. — Думаешь, это спасёт твои уши? — Думаю, это спасёт моё сердце, — шепчет с улыбкой Антон. — Можно я… Можно мне немно-о-ожко проникнуть в твоё сознание? Я хочу почувствовать то, что ты чувствуешь ко мне, изнутри. Хочу поверить… Арсений кивает, жмурясь. Он не чувствует никаких странных ощущений. Но судя по реакции Антона, он уже «подключился». — Это и правда всё ко мне? — с закрытыми глазами шепчет Антон, крепко жмурясь. — Скажи словами, пожалуйста, — просит он, распахивая веки. — Пожалуйста, скажи прямо, Арс, — ловя за щёки, просит Антон с таким видом, будто ему это жизненно необходимо. — С детства я с тобой дружил. С подросткового возраста был в тебя влюблён, — шепчет, краснея, Арсений. — В юношеском возрасте был тобою одержим. Со зрелого возраста я… Я тебя люблю. И я-то уж точно уверен, что дело не в каких-то там нитях и стрелах, — с напущенным укором бубнит Арсений, отводя взгляд в сторону. — А сейчас, на теперешний момент, да, Антон, это всё к тебе. И дружеская, и романтическая привязанность. И моментами одержимость, желание, страсть. И немного затюканная, боязливая, но всё же стойкая любовь. Всё ваше. Получите, распишитесь. Держать в недоступном для детей месте, хранить при температуре тридцать шесть и шесть градусов по цельсию. — Блять, Арс, — тянет с каким-то странным хныканьем Антон, сжимая в объятьях так крепко, что сложно дышать. — Мне кажется, у меня любовь к тебе врождённой была, какой же это пиздец. — Я тут, видите ли, так романтично распинался, и вот такое признание получил в ответ? — беззлобно подтрунивает Арсений. На самом деле ему и этого хватает с головой, чтобы гореть изнутри от чувств. — Я самый счастливый дух на планете, — чуть отстранившись, чтобы заглянуть в глаза, шепчет с широкой улыбкой Антон. — Выходит, я самый счастливый человек… Мне всегда так нравились эти звёздочки у твоих глаз, когда ты улыбаешься. — Какие звёздочки? — Когда ты широко-широко улыбаешься, прямо как сейчас, у тебя вот тут лучики от глаз такие… Они выглядят как звёздочки, — касаясь бережно пальцами лучиков у внешних уголков глаз, шепчет Арсений. — Обожаю их… — А я обожаю звук твоего смеха. Самый любимый звук. Я уже говорил. — И почему мы не смогли вот так поговорить раньше? — тепло улыбаясь, спрашивает Арсений, оглаживает пальцами контуры Шастового лица, а тот ластится котом под каждое прикосновение. — Как у вас говорят: всему своё время. Может, объявись я вот так раньше, хоть лет десять назад, всё бы и произошло куда раньше. А так… — Не хочу об этом думать, — качает головой Арс. — Хочу утопать в моменте, а не говорить об этих «абы да кабы». — Поддержу это с радостью, — мурлычет счастливо Антон, утягивая за ладони к спальне. — Но надо помнить, что тебе завтра на работу. Так что пора спать. — Но мы… — Встретимся во сне, — с широкой улыбкой кивает Антон. — Давай отправим твоё тело в спящий режим, а во сне продолжим… Утопать в моменте. — Что ж, это очень удобно, — усмехается Арсений. — Хорошо, что ты выбрал себе в профессию режиссуру сновидений. — О да, ещё как. Арсений останавливается в дверях спальни, удерживает Антона за ладони на месте и, поднимаясь на носочки, снова целует в губы. В этот раз не отдавая себе отчёта, не следя за реакцией Антона, просто утопает в моменте близости с ним. Но не подмечать, как Антон снова весь обмякает, как урчит довольно в поцелуй, прижимаясь губами плотнее, пытаясь взять от поцелуя как можно больше, не получается. Арсению едва удаётся отстранится от поцелуя, потому что ведь и правда, завтра на работу, время позднее, а он ещё в душе не был даже. На Антонову недовольную моську реагирует добрым смехом, обещает скоро дойти до кровати. Пусть Антон ложится пока без него. В этот раз в душе Арсению не хочется от тоски повесится на шланге. В этот раз Арсений хихикает совершенно не по-взрослому, не «по-мужски», стоя под струями тёплой воды. — Я всё ещё подключён к твоему сознанию! Ты меня смущаешь! — громко говорит Антон из-за двери ванной. У Арсения происходит прямо-таки внутренний эмоциональный взрыв от щемящей нежности и греющего счастья. — Арс, прекрати!!! — Любить тебя?! — громко со смехом спрашивает Арсений. — Э! Нет! Смеясь, Арсений вылазит из душевой кабинки, а через минуту уже выходит, находя Антона в спальне стоящим у окна. — Выглядываешь новые жертвы для режиссуры снов? — с улыбкой мурлычет Арсений, обнимая Антона со спины. — «Жертвы», — буркает Антон. — Ты, вон, прям такая жертва, Арс. Бедненький-несчастненький, весь светишься, не переставая. — Перестать? — Ни в коем случае, — бормочет Антон, выворачиваясь в объятиях так, чтобы стоять лицом к лицу. — Люблю, когда ты светишься. Это моя приоритетная задача. Сделать так, чтобы ты светился. — Выходит, ты справился на отлично, — с улыбкой, потираясь щекой о шею, бормочет Арсений. — Да кажется, даже перестарался. — Ушастый ёж, всё не можешь перестать колоться. — Ну да, с иглы слезть сложно, принимаю мышьяк внутривенно. — Я вообще не об этом, но чего, блять??? Мышьяк? Морфий для вас убийственен, а мышьяк — наркотик??? — Это был химический каламбур, — качая головой, посмеивается Антон. — Мышьяк на древнегреческом «арсеникум». — И это у меня тяжко с подкатами, — с улыбкой тянет Арс. — Могу показать флирт элитный, хочешь? — Если кончится, как в примерочной, когда показывал я… Лучше уже не сегодня, Антон. Мне пора спать, ты сам сказал. К слову… В примерочной, кхм, ты сказал, что я на тебя влияю… — Своим, блять, существованием ты на меня влияешь, Арс, — резко втискиваясь лицом в шею, бормочет Антон. — Нет такого, что я чувствую, что меня кто-то хочет, и я всё, блять, из трусов выпрыгиваю, опьянев. Дело в том, что ТЫ меня хотел. Дело в том, что я сам тебя… Да блять, не надо об этом думать даже сейчас! — Почему? — удивлённо хлопает глазами Арсений. — Потому что встанет, — серьёзно говорит Антон, отодвигая от себя Арсения за плечи. — А надо спать. Хотя если ты хочешь во сне… — Спокойной ночи, Антон! — запрыгивая быстро в постель и прячась под одеялом, выпаливает Арсений, краснея. — А-а-а, то есть, хочешь, но не во сне, ага, я понял… — Антон! — Во сне, кстати, удобнее. Намного. Если я буду создавать сон, ощущения будут такие же яркие, но при этом не надо париться с какой-то физической подготовкой. Даже растягивать не нужно бу… — Антон, пожалуйста, замолчи, — умоляет скрипящим голосом Арсений, выглядывая одними только глазами из-под одеяла. — Ты же сам сказал — встанет. — Ладно-ладно, молчу, — со смешком тянет Антон, заползая в кровать. Он укладывается бок к боку с Арсением, жмётся лицом к шее, вдыхает глубоко запах кожи, от этого уже встать мог бы, если бы не было уже сегодня… разрядки… в примерочной. — Арс, ну хватит уже о разврате думать, — с напускным осуждением тянет Антон. — То слишком много стыда и смущения было, то вообще не осталось. — Так! Во-первых, отключись обратно от моего сознания! А во-вторых, кто бы говорил про стыд! — Мне надо наверстать всё это, — с хитрой улыбкой шепчет Антон. — Ты знал, что у духов расцвет либидо наступает только к тридцати пяти, сорока годам? Понимаешь, в каком я возрасте? — Антон, блять… — Может, я поэтому в магазине и не сдержался, духи в этом возрасте, как подростки, готовые в подъезде ебаться. — Умоляю тебя, замолчи и спи! — вспыхивает красным Арсений, затыкая Антона подушкой. — Я это слушать не могу! — А у тебя сейчас как с либидо? — Поспокойнее, чем в двадцать, но и импотенции нет! Золотая середина. — Лгун, — буркает Антон, укладываясь на подушку. — У тебя встал от одного поцелуя в шею. Будешь ты мне рассказывать о том, что у тебя стих шторм в океане. — По сравнению с тем, что было в двадцать, я спокоен, как океанская гладь, — пытаясь не сгореть от смущения, бормочет Арсений. — Я был в твоём сознании, Арс, — снова эта хитрая улыбка и прищур. — Я-то знаю, что ты у нас мальчик воспитанный, галантный, последний год так вообще эталон сдержанности, а в фантазиях видишь, как тебя и так, и этак, и раком, и зигзагом, и чуть ли не всем филфаком… — Я тебя убью, — шипит Арсений, затыкая Антона уже своей подушкой. — Это всё ещё не то слово, Арс! — орёт в подушку Шаст. — Люблю, но явно убью! — с горящим лицом восклицает Арсений. — Знаешь, что мне особенно нравится во снах? — убирая с лица подушку, по-лисьи хитро улыбается Антон. — В них всё возможно. Даже то, что ты никогда не сможешь попробовать в реальности. Ну, допустим, плавать под водой, не задыхаясь. Летать. Ну или так, чисто для примера, почувствовать одновременно, как тебе делают минет и заполняют сзади. — Я пойду спать на диван, — с лицом «пиздец-нахуй-блять», вставая с кровати, кивает Арсений сам себе. — В реальности-то я не могу раздвоиться, а вот во сне — всё, что пожелаешь, — затягивая обратно в кровать, смеётся Антон. — Не ври, что не хочешь это попробовать, — шепчет с озорной улыбкой на ухо Антон. — Я знаю, что хочешь, Арс, я видел. Как и мно-о-ого чего другого. Я же говорил, я знаю тебя от и до, я знаю о тебе всё. Всего за выходные я сломил несколько стен стыда, сделав из постыдного охуенно приятное. Как думаешь, сколько всего я смогу изменить в твоих ощущениях, если мы теперь пара? Арсений сглатывает гулко, прикрывая глаза. Пытается понять, хотел ли он подписываться на такое? Конечно, с Антоном он хотел быть во всех смыслах, но понимал ли он, что значит это быть с ним? Всё Арсений понимал, пора прекращать себе врать, Антон всё равно всё чувствует и видит… — Что-то я увлёкся, — откатываясь от Арса на вторую половину кровати, усмехается Антон. — Тебе надо выспаться. Эх, вот же невезуха с этим графиком работы пять на два. Отстой. Мы к сорока годам пришли к тому, что мы наконец вместе, столько всего могло нас разлучить, а в итоге разлучает будильник на восемь. Финита ля комедия. — Думаю, я разрешаю себе завтра немного опоздать. — Ух ты, проснулся бунтарский дух от того, что хочется побольше поспать? Проснулся от того, что надо поспать, хе-хе, смешно звучит. Арс? — нервно усмехается Антон, смотря на пересевшего к нему на бёдра в одно движение Арсения. — Ты прав, сорок лет шли к этому, а теперь ограничивать себя в чём-то из-за работы? Комедия не очень. — Так-так, притормози, тебе отдохнуть надо! — Я не знаю, как оно у друзей с привилегиями, а я с тобой вообще не хочу быть друзьями… — А вот это неправильный подход, — тянет Антон, поднимая вверх указательный палец. — У нас говорят: «Не каждый друг должен быть тебе любовником, но каждый любовник должен быть тебе другом». — Ага, каждый квадрат — прямоугольник, но не каждый прямоугольник — квадрат. — Чего??? Если вы в паре не дружите — это токсичные отношения, Арс. — Получается, будут токсичные отношения, — кивает Арсений, стягивая с Антона майку. — Арс? Арс, мне кажется, ты не понял смысл поговорки, — нервно смеётся Антон, дёргаясь от прикосновений к животу. — В примерочной у меня не хватило времени, и не знаю, как у кого, но в отношениях я привык так: если партнёр удовлетворил тебя, то и ты, будь добр, удовлетвори партнёра. У меня такие поговорки. — А давай-ка оставим твои поговорки на завтрашний день, Арс, да? Хорошо ведь так будет, хорошо, да? — А чё ты так разнервничался, Антон? — наклоняясь к лицу, усмехается Арсений. — Или… Есть причины? — тут же становится серьёзным, отпрянув. — В смысле?.. — У тебя другая физиология? — Ага, раздваивающийся член и вместо очка вагина, — с каменным лицом кивает Антон. — Блять, Арс, я, очевидно, наполовину смертного происхождения, а в греческом пантеоне все человекоподобные, какая нахуй другая физиология??? Хотя есть у нас одно исключение, моя племянница, но это исключение! Я понимаю, если б я ещё был из японского древнего пантеона, у них, что не дух, так пиздец какой-то, стрёмные животные, волосатые типа йети, красные великаны… — То есть, причин нервничать нет, — кивает Арсений, не дослушивая. — Оставь на мне штаны! — Ты не хочешь? — Я не хочу, чтобы ты делал что-то из-за какого-то своего принципа из разряда «око за око». Только типа «минет за минет». — Это вообще две разные вещи, Антон, — прыскает со смеху Арсений, упираясь лбом в ключицы. — Око за око — это про месть. Причём тут «минет за минет». — Месть за то, что я отсосал тебе в примерочной, а ты хотел остаться примерным мальчиком? — Да, ты прав, око за око, — состраивая максимально серьёзное лицо, кивает Арсений. — Я так тебя люблю, — неожиданно бесконечно чувственно шепчет Антон, вытягивая вперёд руки, обвивая ими Арсову шею. — Пожалуйста, давай не будем сводить к каким-то обменам и формальностям. Ты так много значишь для меня, Арс, ты даже не представляешь. И пиздец как хочу тебя, но твоё благополучие на много выше стоит в пирамиде моих ценностей, так что, пожалуйста, — шепчет, уложив к себе на грудь, обняв. — Давай спать, Арс. Всё успеется. Всё успеется. — Всё хорошо? — тихо спрашивает Арсений, вслушиваясь в беспокойную дробь сердца Антона. — Да, более чем хорошо. Всё оказалось взаимным. Я самый счастливый дух на планете, — повторяет с улыбкой, чмокая в макушку. — Почему ты звучишь немного расстроенным? Я тебя своим порывом как-то обидел? — Нет, Арс, нет. Просто этот порыв был спровоцирован мной. В том смысле, что это ведь я довожу тебя вечно то разговорами, то подколами к тому, что мы в итоге… Кхм, ну, ты понял. Меня расстраивает мысль, что я будто бы подначиваю тебя к тому, чего тебе не очень хочется до тех пор, пока я тебя не раздразню. — Но мне хочется… — Но не настолько, чтобы проявить инициативу без моих провокаций. — Нет, Антон, не так, — вздыхает Арсений. — Я начинаю что-то делать, не потому что ты меня типа до этого доводишь. Просто твоя провокация — это как сигнал мне, что я не один этого хочу. А значит, можно действовать. Вот как это у меня работает. Поверь, если бы я тебя не хотел, ты хоть голой жопой передо мной виляй, ничего бы не было. — Вот как, — теперь в голосе Антона нет грусти, улыбается широко. — Тогда хорошо. — Как я влияю на тебя, так и ты на меня. Только естественная химия. — Блять… Ты не представляешь, как часто я представлял себе вот такое, — с улыбкой, зажмурившись, шепчет Антон. — Мир, где мы бы смогли с тобой быть вместе. Как пара. Лежать вместе, не прятать слова, взгляды, жесты. Могли бы целовать, обнимать друг друга. Я так часто… Представлял это, что уже не мог поверить в то, что в моей реальности такое бы было. — Но оно есть, — целуя Антона в угол челюсти, шепчет с улыбкой Арсений. — Прямо сейчас. — Завтра я проснусь без сомнений в этом. — Я тоже… — В таком случае хочу, чтобы мы быстрее заснули. Не хочу, чтобы кто-то из нас сомневался в реальности происходящего, в реальности друг друга и всё такое. — И всё такое, — смешливо повторяет Арсений. — Я знаю тебя чуть ли не всю свою жизнь. Влюбился в тебя в шестнадцать. Впервые поцеловал в семнадцать. Переспал в двадцать. А говорить о любви решился только сейчас… Антон, ты — моя любовная история сквозь жизнь, понимаешь это? — Не смущай меня, спи давай, — бормочет Антон, обвивая своими конечностями со всех сторон. — Я покажу тебе свой дом, хочешь? — Мраморный храм? — со смешинкой спрашивает Арсений. — Ха-ха, очень смешно, умник. Нормальный дом. Греческая вилла на Лесбосе. — Лесбосе, — хмыкает Арсений. — Ага, понял, Антош. Теперь я всё понял. — Чё ты там понял? А вот, блять, не надо. Свобода любви была в крови моих предков, в Древней Греции вообще всё на мази с этим было, понятно? Не стал я геем, потому что на острове женской любви поселился. — Да-да, Антош, я верю. — Да и поселился я на нём всего десять лет назад, а в тебя влюблён был с пятнадцати! — Ты меня убиваешь такими признаниями, прекрати. — Нет, вот давай разберёмся! Чего-чего, а вот предвзятого отношения к однополой любви ни у меня, ни у кого-то из нашего пантеона нет и никогда не было, — начинает причитать Антон. — И вообще, ты видел искусство Древней Греции? Да ты знаешь, сколько у нас геев было? А вот про то, что Алкивиад был в Сократа влюблён слышал??? Под это бурчание Антона и перечисление всех исторических древнегреческих деятелей, являвшихся представителями нетрадиционной ориентации, Арсений потихоньку засыпает. — Это тут чё-то ёбу дали и рассказывают всей стране теперь, что геи — это от вашего этого интернета пошло, а у меня на родине мужики с античных времён и без интернетов ваших вон как развлекались! И вообще… Арсений засыпает с улыбкой.
