Осколки одной маски

— Добро пожаловать на игру «Лондонский мост», — огласил привычный механический голос. Огромные зловещие куклы стояли лицом к лицу, протягивая друг другу руки, словно предлагали сцепиться в объятьях. Датчики в глазах ещё не были активированы, и их пустые взгляды впивались в игроков, заставляя тихо ужаснуться величине и беспощадности роботов. Расстояние между куклами было значительное: в промежутке из протянутых рук с лёгкостью поместился бы уложенный горизонтально пятиэтажный дом. Поле, на котором им предстояло играть, было исчерчено странным узором: четыре больших овала, похожие на стандартные школьные стадионы, были впечатаны в землю и прислонены друг к другу торцами. «Это беговые дорожки, — подумал Ки Хун, — но очень странные. У них разный цвет, и на свету, если посмотреть повнимательнее, поверхность разительно отличается. Словно они сделаны из разного материала». Рядом с каждым таким мини-стадионом стояло по железнодорожному знаку с обеих сторон, в которых поочерёдно сменялись красный и зеленый цвета. Беговые овалы также оснащались двумя шлагбаумами, пока поднятыми вверх, но нетрудно было догадаться, что, опустившись, они поделят каждый из них на три части: две боковые и одну центральную, замкнутую. Ну и жуть. Ки Хун сглотнул неприятный тревожный комок и перевёл взгляд на стоящих рядом людей. На лицах вокруг застыло одинаковое выражение удивления и растерянности. Все с интересом рассматривали внушительную композицию, пропуская через внутренности леденящий и липкий страх. Он поднял голову и посмотрел наверх, туда, где должен был быть разведён в стороны люк, открывающий вид на единственный элемент внешнего мира — небо, но увидел лишь отливающий чем-то фиолетово-жёлтым потолок. Из-за него и создавалось это приглушённое освещение, словно они были в железнодорожном туннеле — в ловушке –, а не на открытой станции в ясный день. — Внимание! Правила игры: игроки должны занять свои места на ближнем конце игрового поля и добраться до противоположного конца. Передвижение разрешено, пока на светофоре горит зелёный свет. Игроки имеют право остановить движение только в случае красного сигнала светофора. Если игрок оказался между шлагбаумами во время красного сигнала или продолжил движение, он выбывает. Время, отведённое на игру, составляет 10 минут. Повторяю… Люди вокруг засуетились. Начались тихие, но жадные перешёптывания, пока игроки подходили к полю. Они медленно приближались к спине куклы-девочки, чтобы занять выгодные позиции. Ки Хун сжал кулаки, настраиваясь на очередное кровавое побоище, и слабо кивнул своей маленькой группе. Надо идти. — Ты следуешь тропой, которую очертила сама Судьба. — Вкрадчивый голос прозвучал над самым ухом, сея по телу мурашки и заставляя, вздрогнув, оглянуться на обладателя. Никто из них не заметил, как безумная шаманка под номером 044 в одно мгновение оказалась слишком близко и сейчас ненасытным взглядом впивалась Ки Хуну в глаза, выдыхая слова прямо в лицо. — И сколько не старайся, ты не сможешь с неё сойти. Таково твоё предназначение. Каждый шаг приближает тебя к тому, зачем ты здесь, и Вселенная ждёт, когда наконец начнётся решающий раунд. Ты неспроста восстал из мёртвых. Один из нас зовёт тебя к себе, чтобы наконец свершилось то, что наказано Судьбой. Её слова странным образом гипнотизировали, заползая под кожу и впитываясь во внутренности, словно в губку. Шаманка не моргая смотрела ему в глаза, и сумасшедшая улыбка играла на её лице, словно женщина сбежала с психбольницы и наслаждалась собственным безумием. Ки Хун застыл на месте, не смея пошевелиться. Уголки её губ поползли выше, когда она с явным наслаждением произнесла: — Осталось совсем немного. Она вдруг резко отвернулась, переключаясь на что-то другое. Ки Хун медленно проследил за её взглядом, чтобы увидеть, как жадно она всматривалась в пару матери и сына. Она была похожа на оскалившуюся гиену, которая наконец добралась до сытной добычи. Тщательно осмотрев их с ног до головы, шаманка поочерёдно окинула заинтересованным взглядом всех остальных. Ки Хун заметил, как робко под её взором выступил вперёд Дэ Хо, встав перед Чжун Хи и незначительно отгородив её от сумасшедшей. Но та больше не сказала ни слова. Закончив представление, игрок 044 слилась со своей компанией, с которой и подошла к ним, оставляя после себя неприятную горечь. Женщина под номером 006, та самая, что в последний момент сменила крестик на кружок, тем самым лишив их шанса на выигрышное голосование, слабо ей улыбнулась, как будто за что-то благодаря, и, взяв под локоть, удалилась в толпу игроков. — Жуть то какая, — выдохнул Дэ Хо. Ки Хун был с ним абсолютно согласен. Эта загадочная женщина каждый раз, оказываясь рядом с ним, не упускала возможность посетовать о его предназначении и нелёгкой судьбе, что навсегда связала его с Игрой. Она помешанная, вот и всё. — Эта девица пугает меня ещё со второй игры, — поделилась Гым Джа, отмерев от неожиданности. На долю секунды её взгляд блуждал в пустоте, словно она попала в сети безумия этой женщины, но мгновением спустя прояснился, возвращая контроль над ситуацией. — Эти её глаза… Она как та женщина-медуза или типа того, от её взгляда можно также окаменеть. — Медуза-горгона, мам, у этой женщины есть имя. — Да, точно, именно она, Ён Сик. Держись от неё подальше, ладно? Пообещай мне, что будешь держаться от её подальше! — на мгновение она задумалась и запустила руку с волосы, выуживая из тугого пучка шпильку. Причёска продолжила затянуто держаться, сцепленная резинкой, а рука с зажатой в ней шпилькой приблизилась к собственному сыну. — Возьми, Ён Сик, ради Бога возьми. Пусть он будет у тебя. — Мама, что ты такое говоришь, оставь… Ки Хун их больше не слушал. Медленными несмелыми шагами он, как и все, начал приближаться к зловещей кукле. Конечно, он не верил в таинственные предназначения и предсказания, хоть мать и нередко любила потолковать с ним о судьбе и освобождении души. И всё же слова той безумной женщины засели где-то на подкорке мозга, который в исконном ритме и интонации прокручивал их по кругу. «Ты неспроста восстал из мёртвых». «Один из нас зовёт тебя к себе». «Осталось совсем немного». Он знал, что его звали. Его звали в кошмарах Сан Ву и Сэ Бёк, из раза в раз умирая в его руках и распадаясь на куски, из которых сыпались стопки запачканных кровью денег. Его звала мать, лёжа на полу и протягивая дряхлую руку, до которой он всё никак не мог дотянуться и схватиться, чтобы вытащить из сужающихся стен комнаты. Звала Ка Ён, та самая Ка Ён, какой он запомнил её три года назад в дешёвой забегаловке. Она тщетно кричала «Папа!», роняя слёзы на чистую выглаженную кофту, и сжимала в руках игрушечный пистолет. Дуло упиралось ему в грудь, туда, где находилось сердце. Пистолет был игрушкой: даже во сне Ки Хун чётко осознавал, что при нажатии на курок выскакивал бледный тонкий огонёк, пригодный лишь для того, чтобы прикурить от него сигарету. Но каждый раз кошмар заканчивался тем, что выстрел был оглушительным и настоящим, проходящим сквозь самое сердце и яркий настолько, что вынуждал просыпаться в холодном поту, тяжело дыша и сжимая мокрые простыни. Все игроки, которые находились с ним на этой проклятой игре и погибли от его необдуманных действий, звали его, чтобы расплатиться за совершённые ошибки. И вот теперь к ним добавились Чжон Бэ и Ён Иль. Густая кровь, струящаяся из сердца, словно кислота, обжигала лицо и остальные части кожи, до которых дотягивалась, оставляя после себя выжженные куски мёртвой плоти. Ён Иль смотрел на него, как всегда внимательно и изучающе, а потом со всех сторон набатом доносилось, залезая под кожу головы: «Вы убили нас. Убили ребёнка. Убили жену. Убили меня». Образы один за одним всплывали в воспалённом мозгу, плавно перетекая друг в друга и пугая своей правдоподобностью. От них надо избавиться, надо взять себя в руки и сосредоточиться на игре. Ки Хун активно замотал головой, прогоняя жуткие навязчивые мысли. Это всего лишь гадалка — обыкновенная обманщица, в арсенале у которой куча заготовленных фразочек, подходящих почти каждому попавшемуся человеку. Она просто угадала, тыкнула наугад и попала в цель — и сейчас пользовалась этим, чтобы сбить его с толку. Это то, чем она занимается по жизни и из-за чего, вероятно, сюда и попала — она убеждает людей в том, что ей всё известно и что она одна из просветительниц человеческих душ, которые связывают земной мир с создателем всевышним. В такую чушь могла бы поверить его мать, но точно не он. Так что нечего искать в этом скрытые смыслы и поддаваться очевидным манипуляциям. Игроки уже толпились около черты старта. Конечно, у занявших места у самой линии, с точки зрения длины маршрута, привилегий было больше, но, с другой стороны, смысла пробиваться в людный поток не было. Беговые пути были довольно узкими: четыре полосы шириной в метр-полтора. Стоит игре начаться, как люди станут пихаться, мешать и сталкивать друг друга с дороги. Сделать это в толпе всегда легче, чем один на один, да и к тому же, кому понадобится поворачивать назад только ради того, чтобы прикончить одного из конкурентов? Ки Хун ступил на игровое поле. Измельчённая металлическая стружка была плотно втоптана в стандартное покрытие площадки, но под весом стоп всё же ощутимо вдавилась внутрь. Рядом заняли позиции ещё несколько пар ног. — Мы справимся, верно? — голос Дэ Хо сочился неуверенностью. — Мы ведь уже бегали от этой чёртовой куклы, значит, сможем сделать это снова. — Будем держаться вместе, как и всегда, и покажем этим детским играм, на что мы способны, — голова Ён Сика просунулась вперёд, с поддерживающей улыбкой оглядывая приятелей. — Это точно, — голос старушки звучал на удивление спокойно. Чжун Хи улыбнулась им уголком губ и посмотрела на Ки Хуна. Она стояла у левого края дороги около Дэ Хо, который занял место ровно между ними, и положила руку под живот, поддерживая малыша. Ки Хун кивнул ей и натянуто улыбнулся, поджав губы. Игра началась.

***

На стол с шумом опустилось тело молодой девушки. Его неряшливо бросили, словно старую ненужную игрушку. Брызги крови подсыхали на всём её лице, кровь полностью залила правый глаз, и Но Ыль увидела, как она впитывалась прямо под глазное яблоко, стоило Кругам приподнять чужое веко. Девушка ожидаемо не была мертва: её грудная клетка, прилагая большие усилия, слабо поднималась и опускалась, пропуская внутрь кислород. Лучше бы она этого не делала. Хирург-треугольник вместе с одним из Кругов доставал коробку с медицинскими принадлежностями, оценивая по внешнему виду девушки, какие органы пострадали от неосторожной пальбы, а какие получится изъять и будут ли они пригодны для поставки. Второй Круг стоял над жертвой, ближе необходимого наклонив к ней голову. Внезапно его рука потянулась назад, откидывая розовый капюшон и снимая мешающуюся маску. Это был молодой паренёк лет двадцати пяти: смазливая мордашка, хищная ухмылка и загоревшиеся азартом глаза. Он провёл рукой по лицу девушки, с нежностью очертив подбородок, и погладил коротко постриженные волосы. — А она хорошенькая. — Он облизал пересохшую губу. — Что думаешь, Ён Чжу? Не хочешь подарить красавице последнее развлечение? Парень оглянулся на Но Ыль, которая до сих пор оставалась в стороне. Она как-то не подумала, что могла вызывать подозрения, стоя у самого входа и не вливаясь в мерзкие беседы, но сейчас парень обращался непосредственно к тому, за кого её принимал, и времени на раздумья больше не осталось. Нет разницы в том, что она ответит — её тут же уличат во лжи при любом раскладе. Соглашаться и продолжать спектакль не имеет смысла: стоит снять маску или расстегнуть замок на костюме, как правда тут же вскроется. Отказаться? Имеет ли это смысл? Поведение посчитают слишком подозрительным: вряд ли в этой комнате кто-либо отказывался от возможности пустить по кругу такую лёгкую добычу. Действовать надо немедленно. — Действительно хорошенькая. — Механический голос выдать её не мог, и Но Ыль подошла ближе, становясь вровень с парнем. Левая рука незаметно поползла в карман, выуживая маленький, но хорошо заточенный карманный ножик. Сотрудники игр были хорошо ознакомлены с правилами этого места и знали, чем каралось пронесение и хранение посторонних предметов, но не находилось ни одного из них, кто не пошёл бы в обход, глубоко наплевав на эти самые правила. Ножик раскрылся в руке и в мгновение ока оказался у парня в глотке, разворачивая кровавое месиво. Кровь забрызгала маску с треугольником и бешено фонтанировала наружу: Но Ыль чётким движением всадила нож в артерию. Парень успел лишь всхлипнуть, когда изо рта полилась красная субстанция. Тело обмякло и повалилось на пол, глухо ударяясь о плитку. — Что за… — Тридцать седьмой! Но Ыль навела на двух оставшихся людей автомат. Как хорошо, что она связалась именно с кругами! У них не было оружия, разве что личное, которое проносить запрещалось, но она сомневалась, что у людей, нищих настолько, чтобы пойти работать на Игры в качестве кругов, могла найтись лишняя стопка денег для покупки даже малокалиберного пистолета. Обычно это были ребята, которых нанимали для первого раза. Вверять им в руки оружие было опасно и в их личностных качествах следовало убедиться, прежде чем поднять в ранге. Но в комнате был и хирург-треугольник. Но Ыль рассудила, что застрелить их было наилучшим выходом. Да, звуки выстрелов могли бы привлечь внимание и притянуть сюда лишние пары глаз, но выхода просто не оставалось. Она метко попала Кругу прямо в голову, разбрызгивая по стене чужие мозги. Хирург, воспользовавшись её заминкой в раздумьях, метнулся в угол, к которому был прислонён его собственный автомат. Стол и куча разбросанных предметов мешали добраться до него. Небрежно перекинув оружие через плечо, хирург поднялся на ноги, становясь у противоположного края стола. — Что тебе нужно? Ты, чёрт возьми, кто вообще такой? Хирург открыл огонь по тому месту, где только что была голова Но Ыль. Она успела пригнуться и, сидя под одним из концов хирургического стола, сквозь металлические перегородки пальнула ему в ноги. Треугольник упал, больно ударившись головой и скуля от боли в простреленных голенях. Но Ыль кинулась к двери, запирая на всевозможные замки. Она подпёрла ручку каким-то огромным ломом и, убедившись, что в случае чего сюда никто не сможет попасть без усилий, подошла к доктору. Ногой она в сторону откинула съехавший автомат и направила дуло своего прямо в голову хирурга. — Сними маску. Кряхтя от боли, он повиновался. Маска вывалилась из его трясущихся рук и упала на пол. Мужчина спустил чёрную ткань со рта и лба, обнажая лицо. Но Ыль тут же его узнала. Этого человека назначили её лечащим врачом, когда она, израненная, попала в больницу после трагического побега много лет назад. Именно он познакомил её с Офицером, приведя его в палату, чтобы похвастать настоящим чудом, угодившем в его руки с Севера. Он слышал её невнятные просьбы найти и перевезти малышку сюда, даже пообещал помочь ей в этом, однако после выписки Но Ыль боле с ним не пересекалась. Оказывается, этот мужчина здесь, работает на Офицера да и выполняет грязную работёнку, копаясь во внутренностях мертвецов в заброшенном подвале. — Куда вы справляете органы? Где здесь выход наружу? Отвечай! Мужчину потряхивало, ноги дёргались от пульсирующей боли, но он, неотрывно глядя в значок Треугольника на маске, проговорил: — Выйти… Нужно выйти из подвала. Я могу помочь. Могу показать, куда… — Не вздумай со мной шутить. Отвечай. — Дуло автомата теперь упиралось прямо в лоб. Хирург сглотнул и продолжил. На лбу проступили капли пота, стекая прямо на ресницы. — Надо подняться на кухню. Ту, где круги готовят для игроков. Там есть выход: шкаф, самый высокий из стоящих. Металлический. Его надо отодвинуть, и увидишь узкий проход, как в пещере. Проползёшь по нему и заметишь лестницу. Она и ведет в место, где мы нагружаем катер. Пожалуйста, позволь… — Заткнись. Это ещё не конец. — Голос звучал твёрдо, без колебаний. То, что она собиралась спросить, ставило крест на человеке, сидящем перед Но Ыль. — Вы нашли её? Мою дочь? Глаза хирурга округлились. Та самая оборванка, что в одиночку смогла перестрелять государственную северокорейскую оборону со снайперской винтовки! — Так это ты, мерз… — Веди себя хорошо и отвечай на вопросы, которые тебе задают, и тогда я сохраню тебе жизнь, урод. Капля пота скатилась на носу и упала на губу. Хирург слизал её, прочищая горло. — Господи, сколько лет прошло? Семь? Восемь? Ты правда веришь, что она где-то там, живая и невредимая, ждёт свою непутёвую мамашу назад? Думаешь, кому-то всерьёз есть до этого дело? До какой-то чокнутой, которая даже не удосужилась подумать о ребёнке и сбежала хрен пойми куда? Думаю, вместо того, чтобы вытрясать душу с людей, которые ничего тебе не должны, тебе следовало бы не рыпаться и держать молокососку при себе. Ты даже… Грохот от пули прервал пламенную речь. Но Ыль нажала на курок, не смея больше выносить правды. Все эти годы прошли зря. Они не пытались. Никто не искал её. Они искусно водили её за нос, кормя призрачными надеждами. Подло. Гадко. Мерзко. Со щеки упала одинокая слеза.

***

런던 브릿지가 무너지고 있고,

London Bridge is falling down,

넘어져, 넘어져.

Falling down, falling down.

런던 브릿지가 무너지고 있고,

London Bridge is falling down,

나의 아름다운 아가씨.

My fair lady.

열쇠를 가지고 그녀를 잠그고,

Take a key and lock her up,

그녀를 가두세요, 가두세요.

Lock her up, lock her up.

열쇠를 가지고 그녀를 잠그고,

Take a key and lock her up,

나의 아름다운 아가씨

My fair lady.

Детская песенка разносилась над полем. На светофоре загорелся зелёный свет, оповещая переключение характерным звуком, и игроки сорвались с места. В первый раз никто не мог предугадать, как долго будет гореть зелёный. Они на пробу взяли невысокую скорость, чтобы успеть затормозить, когда сигнал сменится. Но ничего не происходило. Они бежали секунд сорок, и когда часть игроков пересекла среднюю часть первого игрового стадиона, раздался механический голос. — Три, два, один. Красный. Шлагбаум в одно мгновение закрылся в двух метрах от Ки Хуна, ударяя одного из передних игроков, который по губительной случайности оказался на линии, разделяющей части поля, по спине. Человек, вскрикнув от резкой боли, повалился на землю, и в него тут же сверху прилетела пуля. — Игрок 344 выбыл. Люди замерли, боясь вздохнуть. Ки Хун вовремя остановился, застыв на полушаге. Рядом с ним всё ещё неотрывно стоял Дэ Хо, но Чжун Хи в поле зрения уже не попадала. Должно быть, ей тяжело было так непрерывно бежать почти минуту. Ки Хун за неё серьёзно забеспокоился. На лицах тех, кто застрял между шлагбаумами, отразился страх. Безнадёга. Как же много людей там было… Началась беспощадная пальба сверху, и люди падали, загораживая телами проход. Ки Хун был готов завыть от отчаяния. Не может быть, что всё это повторяется снова! Он слышал выстрелы и смотрел вперёд, прямо туда, где люди валились, как тряпичные куклы, на залитый кровью пол. Их было много. Так много тех, кто не смог пересечь черту раньше предназначенного времени. Механический голос продолжил объявлять выбывших игроков — беспощадно убитых людей –, и Ки Хун насчитал по крайней мере десять номеров. Он сделал так много попыток, пожертвовал слишком многим, чтобы не нанести даже небольшой урон этой системе. Всё было зря. Всё, начиная с желания поучаствовать в играх снова и вплоть до сегодняшнего утра. Ему надо было подумать об этом заранее, поставить больше маячков, да хоть вшить их себе в голову, чтобы остался хоть один! Надо было с самого начала спланировать нападение на персонал: знал ведь, что рано или поздно начнётся драка. Надо было обсудить это с Ён Илем раньше, чем за двадцать минут до применения. Он бы обязательно успокоил его горячую голову и предложил что-то более рациональное! Он и предложил, просто ты не захотел его слушать. Но сейчас это уже не имело значения. Он облажался, подставив под жалящие дула автоматов спины тех, кто доверился ему в призрачной надежде на спасение. Ничего не изменилось, система, построенная на крови и отчаянии, продолжила свою грязную работу, не задетая ни одной пулей, выпущенной минувшей ночью. Люди продолжали умирать на потеху богачам, пополняя свинокопилку до краёв. Ки Хун смотрел вперёд, не смея пошевелиться, и отчаяние от увиденного пробиралось всё глубже, затягивая сердце тугой колючей проволокой. На глазах почти выступили слёзы от бессилия, когда огонь всё же прекратился.

Снова заиграла идиотская детская музыка. Она звенела в ушах, давила своей весёлой простотой, которая никак не вязалась с густой кровью, стремительно вытекающей из поваленных тел. Ки Хун заморгал, избавляясь от мутного осоловелого взгляда и подкативших слёз и возвращаясь в губительную реальность. На этот раз игроки знали, что в их распоряжении сорок секунд. Сорок секунд, чтобы пересечь среднюю часть поля с шлагбаумом. Ки Хун оглянулся на Дэ Хо: — Надо помочь Чжун Хи, вперёд. Ки Хун бросился назад, краем уха улавливая, что Дэ Хо без промедления побежал за ним. Чжун Хи отстала несильно: метров десять от их прежнего места. Она стояла в полусогнутом положении, зажмурив глаза от боли, вероятно скопившейся в низу живота. Рядом с ней остановились мать и сын, поддерживая девушку. Ки Хун и Дэ Хо тут же подхватили её под руки, надёжно сцепив пальцы за спиной, и, не оглядываясь, двинулись вперёд. — Помоги матери! За этот раунд надо перебежать середину! — Ки Хун заорал им в след. Теперь, когда Чжун Хи под их контролем, старушке тоже понадобится помощь. Они неслись вперёд, подстраиваясь под темп друг друга и вышагивая в три ноги. Вот и черта первого шлагбаума. Ки Хун посмотрел на время. 08:34… 08:33… — Вперёд. Аккуратно. Втроём они пробирались сквозь тела выбывших игроков, переступая одно за другим. Выйти за края дорожек было нельзя, а некоторые из тел распластались прямо поперёк пути. Одна нога Ки Хуна случайно попала в лужу крови, и при следующем его шаге на дороге остался кровавый отпечаток подошвы, грубыми очертаниями впечатанный в металлическое покрытие. Никто не взглянул на то, что осталось от убитого игрока — в обилии безумия ты невольно к нему привыкаешь, пропуская ад через себя и принимая любое его проявление как само собой разумеющееся. 08:19… 08:18… Ещё половина пути. Нахождение в замыкающейся части поля нервировало, даже когда перед глазами маячил ярко-зелёный сигнал светофора. Они ускорились, почти валясь от сцепленных рук, и в последние секунды перебежали черту. Прямо за ними остановились мать с сыном, тяжело дыша. Шлагбаум с треском захлопнулся.

***

Ведущий щедро плеснул виски в стакан. Хрустальный кувшин с напитком мигом опустел, отставленный на ближайший столик. Мягкий жёлтый свет успокаивал, разливаясь по комнате из дорогих стеклянных люстр и подсвечников. Кожаное кресло приятно продавилось под весом тела, когда Ведущий в него опустился, удобно положив руки вдоль подлокотников. Огромный, на полстены, экран транслировал картинку в изумительном качестве, охватывая в поле своего обозрения всю композицию целиком: двух кукол и беговую часть с игроками. Крупное яркое изображение притягивало взгляд, но Ведущего на нём интересовала лишь одна фигура. Глаза обратились к игроку 456, привычно выискав его в толпе. Надо же, он снова геройствовал. Ведущий тихо усмехнулся. Рука потянулась к затылку: послышался короткий щелчок, и маска сползла с лица, оставаясь в руке. Он аккуратно положил её на стол и пальцами левой руки крепко обхватил стакан с алкоголем. Ин Хо сделал глоток, затем второй — горечь виски тут же обожгла горло, доставляя саднящее, почти мазохистское удовольствие. Он на ощупь, не отрывая взгляд от экрана, взял со столика пульт, запуская интерактивный игрушечный театр. Золото стен театра ещё ярче засверкало в приглушённом свете комнаты. Куклы пришли в движение, маленькие механизмы на их конечностях закрутились, и оркестр заиграл спокойную мелодию, разливая ноты по помещению.

Fly me to the moon

And let me play among the stars.

Let me see what Spring is like

On Jupiter and Mars.

In other words, hold my hand!

In other words, baby, kiss me.

Fill my heart with song

And let me sing forevermore.

You are all I long for,

All I worship and adore

In other words, please be true!

In other words, I love you.

Впервые за долгое время Ин Хо не понимал, что чувствует. Привычный ритм жизни вдруг дал сбой, и ракурс с хладнокровного выполнения работы сместился в абсолютно другом направлении. В нём с каждым мгновением всё больше и больше разгорался жадный интерес, такой непривычный после многих лет пустынного скитания в попытках выбраться из померкнувших воспоминаний. Ки Хун распалил в нём этот огонёк интереса, жаркий и горячий, и продолжал своим поведением подливать в него масло, превращая в настоящее пламя. Игры не могли не оставить глубокий жгучий шрам в каждом из победителей, и Ин Хо знал об этом не понаслышке. Каждый из тридцати шести человек, кто вышел отсюда с деньгами, неизменно был вынужден столкнуться с тяжестью от восприятия внешнего мира, такого далёкого и желанного, и больше не смог вновь стать его частью, какой считал себя прежде. Все они выходили с укоренившейся за неделю мыслью, что свобода — это приз, но за пределами острова всё оказывалось иначе: каждый из них понимал, что, увидев произошедшее в Игре, резко стал чужим для мира, который привык всю жизнь считать своим. Это было неизбежно — Игра, словно брошенный заправленный дротик, попадала и впивалась в голову, выпуская слишком ядовитое и неожиданное отрезвление в кровь, вывести которое без остатка невозможно. Победа ничего не меняла: она лишь разрывала привычные связи с жизнью. Воспоминания об Игре, кровь на куртке Ин Хо и на его лице, ночь, в которую люди как звери кинулись убивать друг друга, круша всё вокруг — всё это казалось горьким и безжалостным, до боли неправильным, однако, когда он вышел за пределы острова, реальность обрушилась на него, как ледяная вода: снаружи было плохо. Тут и там сновали люди, проходя мимо бродяг, протягивающих руку в попрошайническом жесте, у метро спали бездомные, которым было некуда возвращаться, а букмекерские конторы сгибались от наплыва клиентов, которые по проигрышу набрасывались друг на друга с кулаками, пока из окон дорогих ресторанов за ними, ожидая деликатесы и дорогую выпивку, свысока наблюдали богачи в сшитых на заказ костюмах. Напыщенные кредиторы, сверкая ножами, рыскали по улицам, впиваясь взглядами в лица людей вокруг, пока те, кого они искали, грабили и убивали в попытках отыскать для них хоть немного денег. Это было жалко. Также жалко, как и то, что происходило в Игре. Прошло много времени — боли, сомнений и попыток докопаться до истины — прежде чем неприятное, слишком жестокое осознание не осело в голове Ин Хо, как гильотина. Игры были не хуже и не лучше внешнего мира, они лишь не давали лгать о жестокости людей, обнажая их жадность и жестокость в моменте, когда ограничения в виде закона пропадали. Все люди, без исключения, были так сильно перепачканы в собственной жестокости и чужой крови, что даже удивительным казалось то, как мир всё ещё продолжал существовать. И сам Ин Хо, с леденящим, тошнотворным холодком в груди, знал, что он не исключение. Он хотел верить, что не мог поступить иначе, но это сомнение вело долгую и упорную борьбу с другой, его честной и полицейской частью, и вскоре одержало победу, опустошив Ин Хо до основания. Однако не это было главным. Оглядываясь назад, на Игру и на прошлое, он нехотя понимал: Игра хотя бы была справедлива. Она открывала людям равные возможности, позволяла сражаться за собственное будущее и побеждать, чему он сам стал неопровержимым доказательством. Ин Хо позволил корням этого убеждения прорасти глубоко внутрь, с каждым днём, с каждым всплывающим в сознании воспоминанием въедаясь в него всё прочнее, и вскоре эта вера стала безусловной, слишком чистой и привычной. Обычно победители, заполучив заветную кипу денег, обессилившие, измучанные, в удивлении, смешанном с облегчением, открывали рты, смотря на сумму на своём банковском счету. И это было верно: Игра предоставляла шанс на новую, счастливую жизнь, и люди, вышедшие с острова, на первых порах неизменно пытались начать всё заново. Кому-то это удавалось, а кто-то трагически убивал себя своими же руками, не вынося воспоминаний об острове. Но чтобы вернуться обратно, обменяться с Игрой сердцем и впустить её внутрь, оказавшись в самом эпицентре торнадо, нужна была невероятная смелость. Или глупость. Но Ки Хун не был глуп. Так могло показаться лишь на первый взгляд: дурацкая улыбка до ушей, пушистые растрёпанные волосы, подбитая, вся в ссадинах, щека, а на ней след от подушки. И глаза. Такие доверчивые, как у щенка, искрящиеся детской беззаботностью и открытостью. Ки Хун был наивен, а это отнюдь не то же самое, что глупость. Таким Ин Хо и запомнил его перед финалом первых игр — взрослым ребёнком. Тогда он не мог представить, что перед ним, лучисто улыбаясь в объектив камеры, стоит будущий победитель. Игрок 456 никак не выделялся среди кучи людей, что оказывались в стенах общежития из года в год: непримечательная внешность, сомнительное прошлое, кругленькое число долгов и непутёвая личная жизнь в лице разведённой жены и лишённой отцовского присутствия дочери. Типичный проходной игрок, какие держались раунда три-четыре, прежде чем безмолвно проиграть, получив пулю в лоб. Слишком легкомысленный и полагающийся на удачу, чтобы продержаться дольше. О Иль Наму же он приглянулся сразу. Старик не стал бы водиться с кем попало, мудро и тщательно подходя к выбору ближайшего окружения среди оголодавших и отчаявшихся людей. «Если бы у меня было всего десять тысяч вон, прямо как у этих бедолаг, я бы поставил их на него. Ты сочтёшь меня за идиота, и я понимаю почему, но из всех присутствующих он один этого достоин», — улыбка украсила его старческие губы, и маска золотого филина опустилась на морщинистое лицо, закрывая взгляд хитрых глаз. Ин Хо не был в этом уверен. Ки Хун не смог приложить руку ни к одному из игроков, даже когда одна лишь чужая смерть разделяла его от собственного спасения. Более того, он упорно и безостановочно, словно слепой котёнок, искал в этих стенах человечность, за каждым разом утыкаясь лишь в оставшуюся от неё пыль. Он, пройдя две игры, действительно пытался призвать на помощь персонал, когда хлюпкого бедолагу забили до смерти, так и не поняв, что каждый здесь сам за себя? Что именно в этом моменте и скапливалась вся суть Игр, проливая свет на человеческую жестокость? «Принципы, — хмыкнул тогда про себя Ин Хо, — как знакомо». Но Ки Хун удивительно слажено проходил игру за игрой, раз за разом забегая в последний, уходящий вагон удачи. Ин Хо почти присвистнул, увидев его в тройке победителей, прошедших на последнюю игру. Ки Хун умел удивлять. На поле же вышло всего два игрока, прожигая друг друга полными ненавистью взглядами. А затем Ки Хун отказался играть. Вот так просто. Весь грязный, до нитки промокший под проливным дождём, с насквозь прошедшим через ладонь ножом, который всадил в него — кто? — кажется, лучший друг, он дошёл до конца и остановился у финишной черты, сверля её заплывшим взглядом, и отказался. Ки Хун развернулся и заковылял обратно, протягивая руку тому самому игроку, что был твёрдо намерен зарезать его пару минут назад. Он был готов закрыть глаза на всё произошедшее между ними и верил, искренне и по-настоящему, что всё ещё может быть, как прежде. Что он сможет таким же чистым и доверчивым взглядом смотреть на людей после того, как увидел, что живёт у них внутри. Смотреть на своего друга. Он простил. В тот роковой день вера в людей в этом месте впервые одержала верх над алчностью, жадностью и местью. Игрок 456 не позволил системе взять верх над человечностью, он в дребезги разбил то, что люди называют хрупким словом «выгода». Ки Хун выбрал не рациональность вкупе с холодной расчётливостью, не деньги, не даже жажду мести и горечи, а сердце, горячее и живое, быстро сокращающееся в грудной клетке. Это так раздражало и восхищало одновременно. Но игрок 218 оказался умнее. Он решился на тот последний отчаянный шаг, от которого отказался игрок 456, оставляя на доске лишь одну фигуру. Игрок 218 не позволил ему совершить ещё один глупый поступок. Такие как Ки Хун — герои — всегда хотят принести себя в никому ненужную жертву, а потом сами же и страдают от принятых решений. Ки Хун, получив заслуженную копилку денег, думал, что проиграл. На самом же деле проиграл далеко не он. Стоя подле пятёрки ВИПов, которые с изощрённым наслаждением дивились на романтичную картину, попивая дорогое шампанское и насмехаясь над непроглядной глупостью плачущего агнца, он не смел отвести взгляд от номера на запачканной рубашке, чувствуя, как в сердце проложило путь что-то колючее и нестабильно давящее. Что-то зловещее и тёмное, без имени и лица, что-то, что пыталось достать до дна, вытащив из самых глубин далёкие и беспросветные надежды. Да, финал 33-х игр был впечатляющим. Однако Ки Хун не усвоил главного: не Игра заставляет людей меняться. Не она искажает человеческую натуру, не она меняет характер и вбивает в голову «Убей его». Люди делают это сами. Игра — лишь плодородная почва, дающая возможность распуститься цветку алчности и крови. Его семечко посеяно внутри каждого, такова уж человеческая природа. Люди не больше, чем разумные животные, скитающиеся по свету, чтобы сохранить собственную шкуру. Нет высших, нет низших — все равны по природе, но кто-то выбирает держаться за вымышленные идеалы, не рыпаясь, а кто-то принимает мир таким, какой он есть, вставая на следующую ступень. В этой простой истине нет ничего нового, она стара, как мир: людям нужно зрелище. Толпе нужно зрелище. Побоище. Кровь. Люди веками охотились друг на друга: устраивали гладиаторские бои, организовывали прилюдные казни, жгли на кострах человеческое мясо, подставляли головы неугодных под гильотины. А кто смотрит на это всё, охает и прикрывает руками глаза, выглядывая через щёлочки? Толпа. Обычные добропорядочные граждане. Это всё развлечения, ничего нового в этом нет. Ки Хун этого не понял. Не понял, что не убивать — его собственное решение, но продолжать беспросветно верить в людей — роковая ошибка. Он начал бороться с тем, чему не был началом ни один человек на земле. Забавно. Самолёт ожидаемо улетел без него, и ровно в этот момент металлическая клетка захлопнулась, запирая их бок о бок внутри. И ради чего эта выходка? Через пару долгих минут после дерзкого звонка Ки Хуна почти из самой кабины самолёта, которую он, не раздумывая, покинул, Ин Хо набрал его снова. Он ничего не терял — всё равно уже ненароком проболтался о маячке, так почему бы не пойти тараном до конца? Риторический вопрос — попытка посеять зерно рациональности в чужой горячей голове. Ки Хун должен одуматься и сесть на следующий рейс, это было правильно и неизбежно, хоть внутри всё противилось такому шаблонному завершению. Ки Хун стал интересен. Его хотелось вертеть, как игрушку, разглядывая со всех сторон и нажимая на все кнопки подряд, как ребёнок, изучая и дивясь на открывающееся чудо. Ки Хун словно был той самой частью, которой не хватало для полноценной картины, осколком, который, прислонившись к разбитой вазе, вновь придаст ей целостный вид. Они — две линии, что идут бок о бок, стремясь наложиться друг на друга, пересекаясь и ловя каждое чужое движение, но в какой-то момент их пути разветвились в противоположных направлениях, служа разным целям. Ки Хун собрал в себе всё, что так ярко контрастировало с новым Ин Хо, развернувшись на сто восемьдесят градусов и смещаясь с их совместной дороги. Так быть не должно. Они должны быть идентичны от кончиков пальцев и до каждого волоска на голове, накладываясь друг на друга, как трафарет. Убеждения не могут отличаться, они — две части единого целого, но Ки Хун всеми силами пытался выйти за эти границы. Он просто обязан полететь туда, куда собирается, и не сунуться со своей противоречащей моралью Ин Хо в душу, переворачивая с ног на голову принятые установки. Так будет лучше. Безопаснее в первую очередь для Ин Хо. Не сработало. Тщетно оглядываясь в поисках слежки и всё дальше уносясь из зала ожидания аэропорта, Сон Ки Хун дал ему самое настоящее обещание. Обещание вернуться и отомстить. Его голос звучал настолько самоотверженно и твёрдо, что, казалось, им можно было бы разрезать сталь, возникни такое желание. Ки Хун затеял свою, новую игру, и Ин Хо тут же согласился принять в ней участие. Что ж, если Сон Ки Хун не хочет вернуться к своей обычной жизни, увидеться с дочерью и откинуть назад минувшие дни, он это получит. Если ему нравится противиться системе, Ин Хо с удовольствием запустит в нём механизм, который сломает устаревшие идеалы, тянущие на дно, и две линии вновь станут единым целым. Он сделал свой выбор. Маячка он ожидаемо лишился, когда Ки Хун изъял его в каком-то заправочном туалете. Методов слежки осталось не слишком много, поэтому он ждал. Терпеливо и безустанно отмерял дни, которые складывались в недели, месяцы, года, но ждал, когда наконец Ки Хун огласит правила, по которым они будут играть. Знал, что дождётся. И дождался. Надо же, он даже успел спеться с Джун Хо, что всё ещё оставалось не до конца разгаданной загадкой. И где только эти двое друг друга нашли? Приглядеть за назойливым младшим братом после его проникновения на остров не составило труда: его люди, знакомые с морским искусством, часто плавали маршрутом Остров-Сеул, перевозя по мере необходимости понадобившиеся принадлежности. Ин Хо не сомневался, что они, глупо предполагая его неведение, находят в кораблях лишнюю каюту или две, чтобы транспортировать в город органы выбывших игроков, но ему не было до этого дела. Поэтому поручить одному из них не подпускать Джун Хо к острову не было проблемой. Ки Хун и Джун Хо даже наняли целый снайперский отряд. Забавно. Только вот в этом не было толку — без маячка Ки Хуна Джун Хо так и продолжит плавать по морю, пока капитан искусно водит его за нос. Спустя три года Ин Хо наконец понял, что имел в виду покойный О Иль Нам, когда сетовал с ним про игру. Ему не просто хотелось, он жаждал сыграть этот сезон с Ки Хуном. Было необходимо своими глазами, вживую, а не через мощный экран увидеть его потуги доказать Ведущему обратное, слушать его идеи и напрямую на них влиять. Ин Хо обязан войти к нему в доверие, впиться, как клещ, стать тем, кого Ки Хун захочет ставить в приоритет, к кому начнёт прислушиваться, в ком сможет найти утешение. Ин Хо должен показать ему, как призрачны те образы, которые люди презентуют друг другу, скрываясь за созданными личностями, как за масками. Маска несуществующего человека, так приятно прилегающая к лицу, в какой-то момент тоже неизбежно треснет, Ин Хо об этом позаботится, но перед этим он должен стать для Ки Хуна тем, ради кого тот сможет без промедления пожертвовать жизнью, к кому привяжется и будет беспрекословно доверять. А потом эксперимент завершится. Ки Хун захочет убить, захочет крови и отпустит гуманистскую мысль о человечности. Он такой же, как и все, кто был, есть и будет в пределах этих стен и, раз уж на то пошло, на целой планете. Тогда они снова станут одним целым, одной линией, одним паззлом. Но на игровой площадке всё было… по-другому. Эти искренность и доверчивость так заражали. Как будто для Ки Хуна ничего не стоило вот так взять и самым естественным способом впустить любого прохожего в свой ближний круг. Так легко, так просто. И так наивно. Да, он стал осторожнее и рассудительнее. Глаза больше не искрились весёлым огоньком, а губы не трогала широкая улыбка. Его скулы заострились, на лоб падали непослушные короткие жёсткие прядки, в мягкости которых ещё три года назад, как заметил для себя Ин Хо, протянутая рука могла с лёгкостью утонуть. Он похудел достаточно сильно, чтобы за обтянутой футболкой можно было на ощупь сосчитать выступавшие рёбра. Но всё равно остался прежним: он всё также заботился и переживал за незнакомых людей, видел в них то, что они ему показывали, и принимал это. Такой до болезненной невозможности упрямый, Ки Хун тянул его к себе, как магнит, воротя какие-то старые забытые отголоски эмоций. На какие-то жалкие минуты, вкусив азарт, Ин Хо забыл и о чёрной маске, и о ВИПах, приезд которых с каждым днём становился всё ближе, и о том, что он, вообще-то, здесь вовсе не за тем, чтобы главные цели выветривались из головы. Ин Хо ненавидел, что Ки Хун неосознанно заставляет его чувствовать это вновь, что он без осязания колышет устоявшиеся убеждения, которые долгое время были его твёрдым ориентиром. Сон Ки Хун не подходил ни под одно его определение, он стоял наперевес всему остальному миру, стоял наперевес ему. Ин Хо знал, что они отличались от остальных. Они не были обычными людьми, пришедшими сюда, чтобы добровольно умереть. Они другие. Никто и никогда не сможет понять, погрузиться в чужие мысли настолько глубоко, чтобы срастись опытом и душой, растворяясь друг в друге, больше, чем они. Игра их связала толстой и плотной иглой, пройдясь сквозь сердце и перепачкавшись в крови. Но Ки Хун вырывался от него, выдёргивая крепкие нити, и, кидаясь в омут с головой, совершал то, на что Ин Хо бы не хватило духа. Он не должен был так поступать. Ки Хун должен взяться за нитку с иголкой и собственноручно залатать проделанную дыру, должен стать таким же — вторым побитым осколком, который в сочетании с Ин Хо будет снова составлять гармонию и вписываться в определённые им черты мира. И если Ки Хун не может сделать это сам, Ин Хо придётся проделать это за него. Однако где-то глубоко в душе мерзкий тихий голос, поскрипывая, шептал ему, что он не прав. Что маленькая частица, засевшая в самых недрах сердца, бьётся огнём и рвётся навстречу тому, чего добивается Ки Хун. Она хочет конца, хочет верить и любить, открыто и бескорыстно, как много лет назад, и теплит надежду, что Ки Хун, какие бы шрамы Ин Хо ему не наносил, разнесёт в клочья это гнилое место. Поэтому, сидя в небольшом кругу перед кровавой ночью, Ин Хо почувствовал, как горькое, бесконечное разочарование осело внутри, стоило Ки Хуну озвучить свою идею. Пожертвовать кем-то ради высшего блага. Это было как раз то, чего требовали Игры, то, чего желала часть в Ин Хо, ответственная за роль Ведущего. Однако то, на что так отчаянно надеялась и цеплялась более слабая и наивная сторона Ин Хо, о которой не подозревал даже он сам, в одночасье рухнула, во второй раз отравляясь от осознания того, что он давно уже знал. Он смотрел на Ки Хуна и чувствовал, как ломается последняя иллюзия: Ки Хун не был героем, не был избранным и не был даже спасителем. Перед ним был лишь человек, такой же, как и все: обожжённый, и оттого злой и готовый бросить мир в огонь ради того, чтобы доказать себе: "Я другой". Мир не спасают. Мир либо принимают, либо разрушают вместе с собой. Ин Хо это понимал, однако всё равно опешил, почти поддался Ки Хуну, чтобы дать ему второй шанс стоя там, в фиолетовом коридоре зоны администрации. Патроны, которые… Размышления прервала настойчивая трель телефона. ВИПы. Бросив последний взгляд на Ки Хуна, который в обнимку с игроком 222 и 388 двигался прямиком ко второму полю, Ин Хо лениво отставил стакан на столик и приложил к лицу маску, закрепляя на затылке. Ведущий подошёл к телефону, снимая трубку, и произнёс привычным механическим голосом на английском: — Ведущий у телефона.

***

Ки Хун оказался прав, когда предположил о различном покрытии четырёх беговых полей. Так и держась втроём друг за друга, они без заметных проблем пробежали первый стадион. Чжун Хи тяжело и устало переводила дыхание, пока они застыли на подходе к следующему «старту». От них не отставали Гым Джа и Ён Сик, чему Ки Хун был несказанно рад. Позади было ещё несколько человек, и им всем следовало бы поторопиться. Таймер показывал 07:13. — Нам нужно бежать быстрее, если хотим уложиться вовремя, — стараясь как можно меньше шевелить губами сказал он, — приготовьтесь. Дэ Хо плотнее сжал его пальцы, сцепленные ими за спиной Чжун Хи. Мокрые ладони скользили друг о друга, сбиваясь в стороны и ненадёжно держась. Жарко, здесь слишком жарко. Шлагбаумы поднялись, и музыка вновь разлилась по полю. Нога ступила на следующее поле, и Ки Хун удивлённо вскинул брови, когда посмотрел вниз. Металлические иглы были вплотную прижаты друг другу, что создавало относительно пригодную для бега поверхность, но всё же шероховатую и неустойчивую. Далёкие школьные знания из курса физики смутно всплывали в памяти: кажется, иглы не должны ощутимо отличаться от обычного асфальтного покрытия, если вес распределён равномерно? Но мозгу требовалось чуть больше времени, чтобы обработать поступающую в него информацию и справиться с возможной опасностью, уняв промелькнувший леденящий ужас и бешеное сердцебиение. — Не смотрите под ноги, просто бежим. Наказать это остальным было проще, чем последовать собственному совету. Взгляд беспорядочно метался по сторонам, а потом, притянутый вниз, останавливался на свежей крови и застреленных игроках вокруг. Количество мёртвых тел на этом промежутке дороги подсказывало, что сбитые с толку люди получали пулю в лоб как раз из-за того, что не смогли холодно среагировать на количество утыканных в землю игл. Падая, они на высокой скорости врезались головой о дорожку, и на черепных коробках погибших оставались продырявленные шрамы с вытекающими через них сгустками. — Это какое-то безумие… — Дэ Хо бормотал себе что-то под нос, несясь вместе с ними вперёд и крепко держа Чжун Хи за талию, чтобы ни в коем случае не потерять равновесие. Ки Хун отрывал ноги от пола инстинктивно, почти по привычке. В боку начинало покалывать от практически непрерывного бега, а дышать через нос становилось всё тяжелее. Всё таки возраст даёт о себе знать, не в той он форме, чтобы без подготовки наворачивать стадион за стадионом. Колкость игл действительно не чувствовались сквозь подошвы запачканных кровью слипонов. Это был психологический трюк, красивое зрелище для шишек наверху. Мерзавцы, должно быть, потешались с реакции игроков на препятствия, упиваясь своими позициями наблюдателей и мерзко хихикая со сбитых с толку игроков, которым кружила голову одна лишь мысль, как вонзаются в нежную кожу металлические острия. За ними кто-то упал, споткнувшись о небольшое возвышение, где начинались иглы, и звук выстрела прогремел над полем, унося жизнь несчастного человека. Ки Хун зажмурился, надеясь, что, увидев бегущих впереди людей, остальные инстинктивно не откинут эту информацию, утрачивая хватку, а продолжат двигаться дальше, обходя в голове эту ловушку стороной. Они добрались до следующего шлагбаума, когда музыка замолкла и тяжёлые створки опустились прямо перед ними.

***

Нам Гю держался уверенно и бодро. Глаз немного дёргался после нервных попыток открыть крест перед игрой, но в остальном он чувствовал себя прекрасно. Руки были ледяными и мокрыми от пота, а глаза выискивали впереди единственную нужную фигуру. Мин Су пытался ему помешать, вот же предатель! Мало ему, что вместе с этой чёртовой стервой нажал на крест, так он ещё и скинул на него стеклянную бутылку, пытаясь помешать! Мерзкий маленький предатель! Ему стоит преподать урок о том, как не следует вести себя с друзьями. Детская песня заиграла снова, и Нам Гю побежал вперёд, минуя четвёртый шлагбаум. Улыбка на подобие оскала тронула губы, когда глаза наконец остановились на вышитом на куртке номере 125. Собрался, значит, его переиграть?

***

Хён Джу переступила черту третьего поля и оглянулась назад. На середине игольчатой дороги, прямо около шлагбаума, стояли три сгруппированных человека, держась друг за друга, как за якорь. Она их сразу же узнала. Рядом с ними стояла милая пожилая женщина с сыном, которых она обычно держалась. Стыдно. Надо было остаться рядом с ними, набраться смелости заговорить ещё раз. Но она не могла. Не получалось. Трудно было смотреть на Дэ Хо. Он ведь морпех, верно? Так почему позволил себе остаться в общежитии? Почему позволил страху взять верх? Почему не ответил в рацию? Эти и десятки других «почему» роились в голове, словно пчёлы, не давая покоя. Весь отряд, возможно, не полёг бы от рук персонала, возможно, они бы вышли отсюда с накопленными до этого времени деньгами и имели бы возможность разбежаться, как и планировали изначально. Она чувствовала ответственность за людей из отряда. Ей и прежде доводилось возглавлять вооружённые отряды, вести их за собой, отстреливаться от врагов, стоя плечом к плечу. Спецназ выковал её характер из стали, научил преданности и непоколебимости. Быть главой отряда было настоящей честью. Храбрость, честность, готовность умереть за своих людей — качества настоящего командира, защищающего народ до последнего вдоха. Но она не справилась. Отряд был мёртв. Пули унесли жизни десяти её людей, и она никак не смогла помочь. Но ведь если бы не Дэ Хо, её бездыханное тело также лежало бы в тёмной тесной коробке. Но люди… Ещё один взгляд назад: с началом музыки все пятеро двинулись вперёд, минуя середину поля. Ей ничего не оставалось, кроме как побежать вперёд. Она лишь надеялась, что сможет объясниться с ними, когда они все вместе доберутся до финиша.

***

Привычка нервно крутить в пальцах какую-нибудь мелкую вещицу, пока интенсивно работаешь мозгами, была у Джун Хо всегда. Руки просто требовали найти себе задачу, с которой будут справляться на протяжении долгого мыслительного процесса. К тому же, это помогало сконцентрироваться: мир абстракции и хаоса, царящий в голове, необходимо было сузить до чего-то материального и осязаемого, создать иллюзию контроля над чем-то, у чего нет собственной оболочки. Вот и сейчас, вглядываясь сощуренными от яркого солнца глазами в приближающийся остров, пальцы нащупали в кармане лёгкой ветровки что-то округлое, похожее на маленький шарик, от которого шла цепочка к металлическому ключу. Брелок. Много лет назад, будучи маленьким непослушным ребёнком, он почти слёзно выклянчил его у Ин Хо, без зазрения совести пользуясь щедростью старшего брата. Небольшой стеклянный шарик вмещал внутри себя компасную стрелку, колеблющуюся из стороны в сторону. Семилетнего Джун Хо такое непостоянное положение удивляло, а когда он прознал и о практической стороне незамысловатой игрушки, не смог удержаться, чтобы не состроить брату умоляющие глазки, прекрасно зная, что тот не откажет. Джун Хо не знал, почему потащил его с собой. Наверное, хотелось почувствовать присутствие того старого, такого понятного и благородного Ин Хо, каким он его знал до завертевшейся воронки событий, начало которой положила её смерть. — О чём задумались, Господин? — как всегда задорный голос У Сока окликнул его, и фигура поравнялась с его собственной. — Переживаете, что пошёл четвёртый день? — Немного. Но шанс всё равно есть. — Да уж, нелегко сейчас Господину Сону. Матерь Божья, я надеюсь он там жив и невредим. Я то знаю, какие мерзавцы там промышляют, один из этих подонков на моих глазах… — слова будто споткнулись друг о друга, и У Сок поспешил перевести тему от трагичного воспоминания. — А теперь и эта взрывчатка. Знают они что-то, раз смогли приготовить на обычном проходном острове такую облаву. Джун Хо тоже смущало это совпадение. Первый же остров, на котором они нашли люк и высадились, оказался испещрён динамитом и поднял землю на воздух, отняв жизнь одного из членов команды. Как будто они ждали их. Это могло означать одно: их экипаж на правильном пути. Чем ближе корабли подбирались к Главному острову, тем большей системой охраны были оснащены прилегающие районы. Это имело смысл. — Думаю, пора выходить в воздух. — Да, надо бы найти Господина, который управляет дроном. У него это получается лучше, чем… — Что значит найти? Он всё ещё не проснулся? У Сок странно посмотрел на него, что-то прикидывая про себя, и его глаза немного округлились, когда он понял: — Его не было со мной утром. Брови нахмурились, сойдясь домиком, и полицейская интуиция запустила механизм в голове Джун Хо, раз за разом выдавая красную надпись «Опасность».

***

Шероховатость дерева ни с чем нельзя было не спутать. Большие дубовые срубы пластами укладывались в дорожки, а в промежутках, где дерево не соприкасалось, была засыпана мелкая жёлтая стружка, как на лесопильне. Третий круг. Ки Хун посмотрел на таймер. 04:11 Дерьмо. На втором стадионе они потратили слишком много времени, пытаясь бежать по иглам и попутно переступать через тела, истекавшие кровью. Если они сейчас же не наберут скорость, времени попросту не хватит: на два круга они потратили на целую минуту больше половины отведенного времени. Медлить больше нельзя ни в коем случае. Застыв в позе с занесённой перед ртом левой рукой и поддерживая правой Чжун Хи, Ки Хун закричал, почти срывая голос, чтобы услышали все, особенно немногие игроки позади: — Надо срочно ускориться! Возьмите себя в руки и успокоите дыхание! Времени мало! Как только загорится зелёный, бегите вперёд, что есть силы! Сзади и справа всё отчётливее слышались тяжёлые вдохи. Игра безусловно была нацелена на то, чтобы отсеять слабых: беременных, тяжело больных, престарелых. Понизив голос до обычного звучания, он спросил: — Чжун Хи, ты сможешь бежать быстрее? Тебе нужно это сделать. Девушка сглотнула вязкую слюну, прикрывая глаза за спадающими волосами. — Я… Да, я думаю, да. Я постараюсь. Ки Хун прикрыл глаза в понимающем жесте. На то, чтобы размышлять о том, что они будут делать, если времени начнёт критически не хватать, сил почти не оставалось. Мысли набатом бились в голове, с бешенной скоростью сталкиваясь и отскакивая друг от друга. Вдобавок сверху давил таймер, мигающими цифрами отмеряя каждую секунду. Капелька пота стекала по виску, и Ки Хун так плотно сжал челюсти, что стало больно. Добраться до финиша. Ему надо во что бы то ни стало добраться до финиша. Им нужно. Звуки выстрелов смешивались с криками оказавшихся между шлагбаумами людей. Кукла-мальчик своими пустыми глазами смотрела прямо на середину, туда, где стояли все приговоренные к расстрелу игроки. Перед смертью в их мутнеющих сознаниях навсегда отпечатывалась десятиметровое чудовище с мечущимися из стороны в сторону зрачками, обёрнутое в личину детской игрушки: таковой была последняя картина, увиденная обречёнными на гибель людьми. Как же Ки Хун ненавидел это место. Всем своим существом он мечтал уничтожить его, сжечь дотла и стереть с лица Земли, как уродливую гноящуюся рану. Оно превращало людей в монстров, заставляло выгрызать друг другу глотки, запуская яд в кровь и убивая изнутри. Система была способна осквернить даже самые светлые и чистые умы, вплетаясь своими кровавыми корнями в наилучшие побуждения. Поэтому люди убивали ближних в игре с шариками, поэтому Санг Ву зарезал Сэ Бёк, поэтому и сам Ки Хун был готов лишить его жизни… Поэтому он решил выбрать из двух зол наименьшее: принести кого-то в жертву ради спасения большинства. Эти твари, прячущиеся за масками и управляющие Игрой, хотели, чтобы люди нападали друг на друга, раздирали на куски, как оголодавшиеся звери. Хотели раздробить их, чтобы ничего не подозреваюшие игроки оказались каждый по свою сторону барикад, борясь против друг друга словно злейшие враги. Система жаждала крови и ненависти, хотела, чтобы они потакали ей, следуя заранее протоптанной дорожкой. Но бороться надо было не друг с другом. Бороться надо было с системой, с теми, кто не оставлял им выбора и подталкивал к кровопролитным решениям. Ки Хун был в этом уверен. Он не мог позволить людям поубивать друг друга в темноте, выйти наружу — было единственным верным решением, не трескавшим мораль по швам. И Ведущий наслаждался тем, что у них ничего не вышло, что его шавки смогли подавить восстание, выбив почву из-под ног. Это всё было частью тщательно спланированной попытки доказать ему собственную беспомощность, обмакнуть его руки в чужой крови, чтобы сломить протестующий дух окончательно. Ведущий кристально ясно выразился, заявив, что Играм не придёт конец, пока крохотные шестерёнки мирового устройства приводит в движение человек. Ки Хун из кожи вон лез, стараясь освободить обречённых на смерть людей, чтобы доказать подонку и его беспощадной системе, что картина мира, которую они презентуют, вливая всем в уши собственное благородство, пишется не всегда одними и теми же красками. Да, вокруг встречается немало желчи и жестокости, земное население миллионами страдает от нищеты и кризиса, не способное держаться на ногах. Но обычные люди не должны расплачиваться жизнями за то, что мир так устроен. Однако вот он стоит посреди игрового поля и продолжает смотреть, как бездушно мерзавцы отбирают у людей жизни, увеличивая грязную кровавую сумму в копилке. Невыносимо. Загорелся зелёный свет — и движение вновь возобновилось. Люди со всех ног неслись к финишу, находясь на разном расстоянии друг от друга. Кто-то уже миновал середину последнего стадиона, а кто-то всё ещё не мог осилить второй. Ки Хун, Чжун Хи и Дэ Хо заметно прибавили ход, вовремя перебежав часть деревянного поля, находящуюся за шлагбаумами. Если продолжать в таком же темпе, то есть неплохой шанс сохранить в запасе несколько секунд и оказаться около куклы не в последний миг, когда судьба будет решаться количеством удачи.

***

Сдвинуть с места рычаг оказалось не так просто, как могло показаться на первый взгляд. Заржавевшие железные механизмы давно не смазывались хорошим маслом, а если и смазывались, то непременно чем-то дешёвым и малоэффективным. Так работала система доставки выбранных для изъятия органов игроков. Круги складировали тела в гробах в кремационные печи для непосредственного сжигания, однако эта участь постигала лишь непригодных для их личных целей игроков — мёртвых и неизлечимо больных, с которых ничего ценного содрать не удавалось. Остальных же по тайным проходам непонятным для Но Ыль образом доставляли прямо в операционную, в тот самый железный ящик в стене, который открывал ржавый рычаг. Гробы с розовыми лентами сваливались друг на друга по мере прибытия, и максимальное число выжидающих свою очередь тел не превышало пяти. Чёрт. А если игрок 246 не в этой пятёрке? Как Круги в крематории узнают, что можно пускать новую партию? Узнают ли вообще? Или солдаты сами выставляют частоту на рациях, прямо отсюда разнося информацию о том, что стол пустеет? Но терять было нечего. Но Ыль стянула с себя маску, мешавшую сквозь маленькие прорези смотреть на мир, и схватилась за первый гроб, на пробу потянув на себя. Деревянная коробка с человеческим телом внутри на ощупь весила не меньше центнера. Неудивительно, что солдаты носили их вчетвером. После усердных попыток выдвинуть гроб всё же удалось, и он с резким громким стуком опустился на плитку, к счастью, не ударяясь о ноги. Но Ыль открыла крышку. Мужчина внутри смотрел на неё пустым взглядом, словно в трансе, и только глаз его неистово дёргался, выдавая способность мышц сокращаться. Не 246. Она наставила на него дуло автомата, и прогремел выстрел, освобождая бедолагу от предсмертных мучений. Оттащив первый гроб подальше, она принялась вытаскивать второй. Нервный вздох облегчения вырвался наружу, когда взгляд упал на запачканное кровью лицо игрока 246. Мужчина лежал с закрытыми глазами, словно спал. На деле же он, вероятно, пытался побороть желание организма отключиться от пережитых потрясений и потерянной крови, что сочилась из левого бока, но не смог ему противостоять. Где-то здесь должен быть аммиак. Но Ыль принялась шарить по полкам с растворами, почти скидывая на пол разноцветные стеклянные баночки с аденозином, глюкозой и апоферритином. Нужный препарат оказался на самом конце полки, и Но Ыль, схватив его, понеслась обратно, попутно открывая герметично посаженную крышку. Стоило раствору оказаться близко к лицу, зрачки за закрытыми веками зашевелились, проворачивая круги, а сам мужчина зашипел от боли. Надо было сначала его перевязать, а потом приводить в сознание. Но Ыль дала себе мысленную пощёчину. Глаза напротив с трудом приоткрылись, и игроку 246 потребовалось время, чтобы память воспроизвела недавние события.

***

Последний стадион оказался вымощенным из камня. Острые кремни то и дело попадались на пути, и нужно было предельно внимательно следить, чтобы не споткнуться о них. Финишная черта была совсем близко: какие-то несколько десятков метров отделяло Ки Хуна, Чжун Хи и Дэ Хо от столпившихся около огромной куклы игроков. Охранники не потрудились проводить их в общежитие, как после второй игры, и народ с интересом наблюдал за теми, кто продолжал борьбу за жизнь, находясь на волоске от пули. 00:26… 00:25.. Красный сигнал светофора сменился зелёным, и они буквально сорвались с места, кидаясь вперёд. Вокруг всё проносилось, словно в замедленной съёмке. Руки поднимались и опускались, помогая телу двигаться стремительнее и легче, шаг растянулся на три обычных, а волосы Чжун Хи метались в стороны, подпрыгивая на лету. Стопы свело от интенсивного и мощного давления, которое на них оказывало тело во время бега, но Ки Хун этого даже не почувствовал: когда находишься в шаге от смерти, такие вещи, как физические недуги, просто перестают иметь значение, они меркнут в сравнении с альтернативой превратиться в мертвеца, который по инерции после выстрела продолжит нестись к цели, прежде чем замертво упасть. Изо рта вырывалось что-то похожее на рычание, непроизвольные звуки, вымещающие потуги наращивать скорость через «не могу». Лица людей у старта размылись, теперь это были просто человеческие фигуры, отмеряющие оставшееся расстояние. Кажется, там был кто-то смутно знакомый, но Ки Хун не смог разглядеть детально. 00:07… 00:06… В следующие несколько секунд произошло несколько событий одновременно. Они перебежали черту финиша, гулко дыша и валясь на землю от слишком желанного торможения. Это был конец. Им удалось. Мозг удачно сообразил, что падать вперёд было нельзя, и Ки Хун потянул всех троих налево, в свою сторону, прикрывая свободной рукой живот Чжун Хи. Они с грохотом, разгоняя по сторонам пыль, повалились на спины, как тряпичные куклы, перекатываясь с бока на бок. Ки Хун оказался лицом к беговой дорожке, и, бросив на неё случайный взгляд, с леденящим ужасом осознал приближение неизбежного. Где-то на заднем плане мальчишеский голос звал Чжун Хи, возможно, его обладатель даже подбежал к ним — Ки Хун этого не заметил. Его взгляд был прикован к тому, что вот-вот произойдёт. Всё случилось так быстро, что, казалось, не прошло и секунды. Гым Джа цеплялась за сына, пока оба с застывшим выражением обречённости бежали к финишу. Сзади них неслись ещё несколько человек, на последних шагах обгоняя и толкая друг друга, чтобы пробить себе путь к жизни. Один из них со скоростью налетел на старушку, инстинктивно вцепившись в одежду человека перед собой в неосознанной попытке удержать равновесие. Её пальцы, сжимавшие кофту сына, безжизненно разжались, и оба игрока повалились назад прямо у самой финишной черты. Ён Сик, прибывая в состоянии аффекта, продолжил бежать, лишь на краю сознания отдавая себе отчёт о случившемся. С последней секундой он перепрыгнул белую полоску, валясь вниз и перекатываясь несколько раз на земле, тут же вставая на ноги. — МАМА! Прозвенел гудок, похожий на сигнал, оповещающий прибытие поезда на станции. Игра окончилась. Солдаты сверху медленно, словно давали им время попрощаться, открыли огонь, всаживая пули в оставшихся на поле игроков. — Я верю в вас, Господин. — Гым Джа со спокойным, принявшим выражением повернулась к Ки Хуну, разворачиваясь на четвереньках. — Верю, что Вы найдете способ спасти нас всех. Пожалуйста, позаботьтесь о них... Ён Сик... Её хриплый голос прервался попавшим в правый бок выстрелом. Приподнявшись на локтях, свою последнюю секунду она, словно зачарованная, смотрела на сына, а потом её глаза навсегда закрылись, и женщина повалилась назад, прямо на игрока под собой. — МАМА! НЕТ! МАМА! — Ён Сик почти сорвался с места, чтобы подбежать к уже бездыханному телу, когда Ки Хун и Дэ Хо схватили его с двух сторон, не позволяя этого сделать. Он на ватных ногах осел в их руках, и горячие обжигающие слёзы покатились по его лицу. В нескольких метрах от них, скрывшись за спинами других игроков, женщина под номером 044 улыбнулась, словно в оскале, смотря на трагедию.