Падение Константинополя: время чудовищ

1911, июль, Косте почти семнадцать (будет в августе) - Как ты посмел? - свистящим шёпотом произносит дед, тон его ничего хорошего не предвещает, - Как ты посмел, щенок? Молоко на губах ещё не обсохло, а борзый, как стая гончих! Где твоя гордость? Побираешься, словно нищий! Род наш позоришь!  Костя не отводит взгляда от узорчатого паркета. Мощные завитки дуба смотрятся эффектно на светлом фоне берёзы.  Остатки былой роскоши! Паркет давно пора обновить. Местами он почернел, местами - вздулся… К этому давно всё шло. Нет, не к обветшалому паркету… К скандалу.  Костя прекрасно понимал это, когда приехал с визитом к Милостивейшему Государю Константину Константиновичу. Все члены императорской семьи так или иначе общаются…  Но Костя хотел оттянуть неприятный разговор с дедом. Жаль, что тот вернулся в Москву всего через пару дней после беседы с Константином Константиновичем. - А где ваша гордость, Ваше Высочество? - упрямо вздёргивает подбородок Костя, - Жена вашего сына ходит в обносках! Вдова внука Всемилостивейшего Государя Николая Павловича! И над ней смеётся половина света высшего! Как вы допустили это? Почему ваша гордость страдает только сейчас? Есть у Кости одна дурная привычка… Когда он соберётся с мыслям, то смотрит прямо в глаза. Абсолютно бессовестно!  И выглядит, верно, надменно. Со своей осанкой и гордо поднятым подбородком.  Признаться честно, ему давно стоило ожидать засады в пустом классе…  Таких, как он, не любят.  Дед, кажется, теряется. Суетливо собирает бумаги на своём столе.  Косте на минуту становится совестно. Дед в последнее время сильно сдал… Стал похож на французского бульдожку. Одни морщинки!  - С деньгами или без, над твоей матерью всегда будут смеяться, - вдруг неохотно заключает дед, и совесть мгновенно засыпает.  Костя вспыхивает от гнева.  - И кто поставил её в такое бедственное положение? Если не вы, Ваше Высочество? - старается говорить ровно Костя, - А что до смеха… Разве над вами не должны смеяться сильнее? Брак моих родителей был заключён ради денег моей матери! О наших долгах был наслышан и стар, и млад! Так какая тут гордость? Если мы побираемся с самого моего рождения? Нет, даже раньше!  - Молчи, щенок! - лицо деда сильно краснеет - почти до пятен бордовых, - Брачного возраста не достиг, а в семейные дела нос суёшь исправно! Думаешь, легко это? Главой такой семьи быть? Вот отправлюсь я на тот свет, и поймёшь, как тяжело со средствами управляться! - А что мне понимать? Зачем волноваться? - ядовито выплёвывает Костя, - Когда ты всё за меня устроил? Я просто заберу деньги Маши. И буду горя не знать! Это у нас семейное… Отбирать. Разве не так?  Пощечина, которой награждает его дед, оглушительна… Все они военные. И дед - тоже. Рука у него тяжелая… Щеку больно жжёт. Кожа точно вспухнет. Но выражение лица Кости остаётся холодным. - Благодарить меня должен, щенок! За брак этот! В ногах ползать… А всё огрызаешься! - тяжело дышит дед, - Весь в мать! Никакого почтения!  - Екатерина Андреевна когда-то проявляла по отношению к вам непочтительность? Неужели? - таким холодным тоном произносит Костя, что им можно заморозить целую Африку.  Дед замирает. Вновь начинает суетливо перебирать бумаги.  Костя думает: - Ну, скажи… Ну, скажи ты хоть раз правду!  Но дед молчит. Никакой правды! - Екатерина Андреевна, конечно, всегда почтительна. Вспылил, - неохотно признаётся дед, когда молчание слишком затягивается.  - Если она так хороша, если её семья помогла нашей семье… - начинает негромко Костя, - То неужели она не заслуживает должного уровня содержания? Такого, к которому она привыкла? От деда - ни звука. Он лишь продолжает дышать тяжело… Верно, никак не может успокоиться! А затем дед указывает на стол.  - Это всё, чем я могу помочь! На остальное средств нет, - наконец, отрывисто произносит дед, - Забирай и пошёл вон! Видеть тебя не могу, попрошайка! Ещё бы на паперть пошёл!  *** Костя хотел скрыть от мамы визит к деду. Поэтому пришлось взять извозчика. Красный таксометр… Автомобиль.  Костя не очень любит таксометры. Ему кажется, что в них трясёт больше, да и собаки часто преследуют… Для них это диковинка! Да и для людей - тоже.  Но на таксометре всё равно быстрее. Усадьба деда не близко…  Костя чувствует себя униженным. А ещё - грустным.  Разговор с дедом будто высосал из него все силы… Нога болит. От жары чуть подташнивает… Воздух продолжает плавиться. Зной. Июль решил заявить о себе только под самый конец… Но зато как!  Одно успокаивает - воспоминания о кольце с бриллиантами на чёрном бархате.  Колье для мамы Косте получить не удалось. Слишком дорого! Костя на него и не рассчитывал… Да и на кольцо - тоже.  Ему несказанно повезло, что дед так расщедрился. Но Косте отчего-то всё равно невероятно грустно.  До дома Костя не доезжает. Ему становится дурно.  Наверное, жара… И нервы. На улице - не лучше. Но хотя бы ветерок есть!  На свежем воздухе у Кости действительно пропадают подозрения, что он вот-вот лишится чувств… И ему бы найти другого извозчика! Чтобы, наконец, добраться до усадьбы…  Но голова болит. Хочется привести мысли в порядок. Костя решает прогуляться, хоть это и опасно. У него с собой отцовский кошелёк. Простой, кожаный… Но с вышивкой изнутри.  А под сорочкой спрятан бархатный мешочек с кольцом.  Бродить сейчас по улицам - величайшая глупость.  Но видно, у Кости что-то не в порядке с головой… Он бродит. Ноги несут его куда-то…  Костя сам не замечает, как оказывается вблизи Большого Устьинского моста*. Костя ушёл так далеко… Он вдруг вспоминает, что совсем рядом огромный рынок. Его называют Толкучим и о нём ходит дурная слава… - Дескать, воров много! И торговцы дурят! - так и говорили. Костя сам слышал!  Многие пажи из его корпуса там были. Рассказывали про толпы народа и копеечные товары…  Этот рынок считался местом сбора бедноты. Аристократа по доброй воле туда не загонишь!  Если только совсем юные дворяне ходили… Из любопытства. Вот и Косте любопытно было. Он - москвич, а на этом рынке - знаменитом рынке, никогда и не был! Ничего страшного не произойдёт, если он одним глазком взглянет, правда?  Костя в простой сорочке, хоть и чисто белой, и в шароварах мундирного сукна… Признать его не должны.  Живот согласно воет. А в горле встаёт комок. Хочется есть и пить.  А рынок славится едой на всю Москву!  Да и времена поменялись! Рынок давно переехал на новое место. Костя слышал, что он стал просторнее… И людей там теперь меньше… А товары - только лучше.  Впоследствии Костя никак не сможет объяснить своё дурное поведение. Он всегда был разумным… Что на него нашло?  Почему он сунулся с таким дорогим кольцом, которое так усердно выклянчил ради матери, попирая свою гордость, на рынок с подобной репутацией? От жары обнесло голову? Он был слишком юн и слишком расстроен?  Если у Кости спросить об этом сейчас, то он честно ответит: - Меня вели свыше.  Порой Костя с ужасом думает: - А что, если? Что, если бы я тогда не пошёл на тот дурной рынок?  К счастью, история не терпит сослагательного наклонения.  Его знают лишь страшные сны. *** Людей на новом месте меньше не стало. Или раньше их было ещё больше? У Кости разбегаются глаза.  Армяки, тулупы, чуйки*, мебель, посуда, обувь… Все это очень интересно! Но народу - тьма. Не протолкнуться! Костя начинает опасаться за сохранность своих ценностей, хочет уйти… Тем более, жара никак не спадает… Вдруг снова станет дурно?  Костя, правда, хочет уйти. Но внезапно он чувствует сильный запах. Скорее, приятный…  Пахнет съестным.  А затем Костя слышит чей-то оглушительный вопль: - Лови его! Лови! Вора держи! Украл моих жареных голубей!  В следующий миг в Костю врезается что-то верткое, твёрдое, острое… Состоящее из углов и локтей.  Не что-то, конечно. Кто-то.  Он. У него зелёные глаза с золотистыми смешинками на дне…  Но Костя не сразу узнает об этом. Пока он лишь морщится от удара в солнечное сплетение…  * Построен в 1881 г. * Верхняя одежда