Практика художественного текста

Она появляется на моем пороге заполночь. Стоит на лестничной клетке, старательно уводя глаза в сторону, и молчит. На краткий миг в моей голове мелькает удивление, потому что онаиз тех, кто обязательно предупреждает о своем визите заранее; я же из тех, кто всегда готовится к приходу гостей, а уж к еевизитом я готовлюсь с особой тщательностью. Сейчас я почти успеваю почувствовать стыд за то как выгляжу — помято и в домашнем. Почти, потому что замечаю, что что-то с ней не так. — Все в порядке? — Стоит словам сорваться с губ, понимаю, что,очевидно,нет. Не в порядке. Потому что люди, у которых все в порядке, не появляются на пороге у друзей в середине ночи без предупреждения и более того, не выглядят так, будто вышли из фильма ужасов — потрепанно, грязно и загнанно. Еще до того,как она успевает покачать головой отрицательно, я отхожу в сторону и пропускаю ее внутрь. Она проходит несмело, словно боится, что ее сейчас выгонят,и все еще отводит взгляд. Сердце сжимается, когда в свете маленькой прихожей я вижу на ее лице кровь, грязь и следы слез. Мысли в голове носятся лихорадочно и спотыкаются друг об друга. Весь ее вид, все ее действия, ее молчание дают понять, что случилось что-то очень плохое,и я чувствую себя совершенно бессильно перед лицом этого. Стоит ли мне спросить, что случилось? Нужно ли предложить остаться? Поесть? Может,чаю? Успокоительное? Да, успокоительное звучит хорошо, заодно можно и себе накапать немного. — Можно принять душ? — ее голос звучит хрипло, надломленно и неожиданно, я невольно вздрагиваю, услышав его. — Конечно, — киваю и взмахиваю рукой в нужном направлении, будто она не была тут много раз и сможет заблудиться в трех дверях. — Я принесу тебе свежее полотенце и одежду... и сделаю чаю... и еще постелю себе на полу и,если хочешь,я... — Не уходи, — моей руки касаются холодные пальцы и сжимают несильно, но крепко. Онакидает на меня взгляд вполоборота,и я вижу проблеск страха. — Хорошо, я могу подождать за дверью, — иду следом и хочу было остановится, но мою руку дергают многозначительно. — Ты уверена? Точно можно? Ответом служит кивок и какой-то маленький звук, что-то, что могло бы быть«да»или«ага»,будь у нее силы и желание оформить это вполноценный ответ. Но сил у нее нет, а я понимаю и так, поэтому делаю шаг следом и закрываю дверь. — Запри. — она останавливается спиной к зеркалу и смотрит искосана дверь, словно та в любой момент может предательски развалится на куски. — Тут никого нет кроме... — Запри. Щелкает замок. Онавыдыхает долго и с дрожью. Словно выпускает из себя часть напряжения, будто все это время она ждала какого-то подвоха. Начинает снимать одежду, кидая ее прямо на пол, но застревает на рубашке. Проходит почти пол минуты, пока я не понимаю, что она просто не может вынуть пуговицы из петель, потому что пальцы дрожат, а глаза застилают слезы. Я делаю шаг ближе, но она отшатывается, наверное,просторефлекторно,бросает взгляд полный паники и шумно шмыгает носом, словно пытается вновь собраться перед лицом неизвестной опасности. — Я помогу, — надеюсь, что моясобственнаяпаника надежно скрыта, а дрожь в пальцах слишком незаметна и не выдает страха. — Можно? Она молча смотрит, вытирая слезинки и оставляя на щеке новый росчерк грязи, потом делает судорожный вдох и кивает. — Точно можно? — она кивает еще несколько раз и отводит руки в стороны, оставляя наконец пуговицы в покое. Я стараюсь открыть их как можно быстрее и прикасаться к коже как можно меньше. Стоит рубашке упасть на пол, я почти на автомате помогаю ей снять штаны, позволяя опереться на свое плечо, пока стягиваю узкие джинсы, застревающие на щиколотке. Как только вся одежда оказывается на полу, я отодвигаю шторку и придерживаю ее за руку, помогая забраться в ванну. Пока вода проливается до горячей, я невольно разглядываю ее тело. Оно явно уставшее, сгорбленное и словно держащееся ровно из последних сил; пережившее нечто —местами виднеются синяки, на руках грязь и содраннаякожу; красивое, не смотря ни на что, потому что ее. — Отрегулируй воду, — показываю ей нужный кран и хочу было передать ей лейку, но онане берет. Бросает короткий взгляд в мою сторону,и я киваю скорее себе, чем ей. — Садись. Стоит ей опуститься на дно ванны, я присаживаюсь на бортик и принимаюсь поливать ее горячей водой. Температуру она выбрала чуть ли не максимальную, такую, что ее кожа краснеет в местах, где стекает вода. Я невольно задаюсь вопросомне больно ли ей, но сама уже знаю ответ — нет. Больно ей сейчас,скорее всего,внутри. Я прикасаюсь к ней осторожно. Как к мягкой глине, которая под неудачным прикосновением может смяться или согнуться. Едва заметно и почти невесомо, так,чтобы не сделать хуже. Касаюсь и даю ей привыкнуть и понять, что все хорошо. Мягко перебираю волосы и выпутываю из прядей листочки и мелкие палки. Откидываю их в стоящую в углу ванной комнаты мусорку, чтобы она не видела. Сама не замечаю, когда начинаю просто гладить ее по голове, успокаивая этим жестом не только ее, но и себя. Я лью ей на макушку шампунь и вспениваю его. Вода может смыть грязь, но нужно еще перебить запах сырой улицы и пережитого, заменитьрезкий страх, въедающийся в ноздри, на аромат дома — мягкий и нежный, молоко и мед, как гласит этикетка шампуня. Мочалку беру ту, что мягче, но даже она оставляет на коже, и так порозовевшей от горячей воды, красноватые полосы. Она все еще молчит на это и мне кажется, что даже если бы я начала сдирать с нее кожу,она бы не стала возражать. Водой невозможно смыть то, что прочно засело в памяти. Я вновь поливаю ее водой, чтобы смыть пену,и мягко оглаживаю плечи, спину, чувствуя,как напряжены мышцы. Даже сейчас, в запертой ванне, где больше никого нет,напряжение не отпускает. Я сомневаюсь секунду, а потом надавливаю на кожу. Я не смогу выдавитьпроизошедшее, но я смогу хоть немного размять мышцы, которые только и делают,что ждут новую опасность. Ее лицо и так почти чистое от стекавшей с макушки воды, но я все равно набираю немного воды в ладонь и умываю ее. Я вижу,что в воду вмешиваются ее слезы. Они тоже не смоют случившегося, но они выпустят из тела немного страха и совсем чуть-чуть боли. Поэтому я просто продолжаю умывать ее, давая понять, что ее слезы имеют право быть. Даже если только в это ванной комнате, где их вижу только я.