«Этот мир полон любви»

Кончик карандаша крошится в пальцах. Борис бы и рад бросить его, да только вот ему жизненно необходимо сжимать что-то. Перемена. В классе оживлённо и шумно, столы трясутся из-за всеобщей суматохи. Но взгляд Бориса намертво прикован к его Сашке, что приобщён к развешиванию каких-то весенних плакатов в коридоре. Как некстати парта Бориса именно что у двери, чтобы он отлично видел и слышал всё. К его сожалению. – Сильно занят, Сашка? — вопрошает девчонка из параллели, поигрывая локоном шёлковых волос. – Смотря, чего хотела, — с гребанной усмешкой отвечает Ковалев, стоя на стремянке. Его такой вид: с закатанными рукавами школьной рубашки, с классическими брюками и ремнём с массивной бляшкой, с вечно растрёпанными волосами и игривыми глазами, — немножко отвлекает на себя внимание, но... это всё равно не спасает... Девчонки хихикают; ту, что посмелее, толкают ещё ближе, но, по глазам видно, сами грезят оказаться на её месте. – Уже решил, с кем на дискотеку пойдёшь? – А ты себя предложить хочешь? Та, конечно же, краснеет, но взгляд держит, кивает, ведёт плечом. Красуется. А Саша, — этот мерзавец, — смотрит и даже не планирует отворачиваться. Взглядом бедняжку разве что не приковывает к полу, взирает с высоты, растягивает губы ещё шире. – Хочу, — говорит девчонка. – Даже если я попрошу всю тебя? Грифель всё-таки трескается. Борис борется с рвущимся наружу возмущением, потому что это абсолютно неприлично и глупо. Не здесь, не при всех, не... тогда, когда его сердце сворачивает от обиды. У девушек, кажется, заканчивается воздух. Что бы счастливица ни готовилась ответить, её прерывает один из дружков Саши, бесцеремонно проталкиваясь через кучку и недовольно ворча: – Ну и малинник ты себе собрал, Крест. Не поделишься? — щёлкает зубами в сторону прекрасного пола, что продолжает растекаться под взглядами теперь уже двух парней. – Кому ты нужен, — фыркает Ковалев, будто намеренно напрягая мышцы рук, пока приколачивает очередной гвоздь. – Рожай, че хотел, или катись отсюда. – Не подкинешь до дома? Машина заводиться с утра не хочет, хуй знает, че... Сдохла, мать её ети. – Бензин кончился, — отрезает, ничуть не расчувствовавшись. Звонок на урок должен звучать печально, но Борис благодарен ему как никогда. Если он и удивляется, какого чёрта Крест везёт его к себе на мотоцикле, раз бензина нет, то не берётся гадать, что за спектакль тот разыгрывал. Может, девчонку хотел прокатить? Интересно, если бы Борис по привычке не стал ждать его во дворе, Ковалев повёз бы его как всегда? А то при нём звать девчонку вышло бы подозрительно, наверно... Борис всё ещё думает об этом, когда любимые губы покрывают поцелуями его шею. Он бы и рад отдаться этим рукам и раствориться в том, чьим участием никогда не сможет насытиться, но разум его далёк отсюда. И от расслабления, чтобы Саша остановился и приподнял крутую бровь. – Ты че? Вопреки всему Борис не хочет, чтобы он прекращал. Если так рассудить, кто вообще знает, сколько времени у него ещё есть, чтобы быть рядом. Поэтому он мотает головой и тянется к губам напротив. Ковалев на поцелуй отвечает, но поползновений не возобновляет, отходя от стола, на который Борис был усажен, и окидывая его каким-то сложным взглядом. – Чай будешь? – Да... Борис не разочарован, о нет. Он зол и заведён. И озадачен, и напуган. Вот, Сашка его уже и не хочет. Сашка. Борис так его называл, малодушно желая, чтобы обращение это было только его личным. Но разве ж... можно запретить другим?.. Саша же ему не принадлежит. Домой Саша его тоже не подвозит, но провожает до остановки. Почему-то не наклоняется, чтобы поцеловать на прощание. А Борис, отвергнутый ранее, более не решается. Быть может, то, что Борис чувствует, это не так уж плохо? Кто-то из пацанов говорил ему, что они жуть какие ревнивые, и это показывает их привязанность. Борис так не думает. Но мысль, как и любая чума, так и заседает в голове. Сашка всегда был любимчиком девчонок. Любил заигрывать и раздаривать своё внимание, купаться в нём. Но никогда это не было чем-то серьёзным. Пока... что-то не завязалось у них. Слишком долгое, чтобы для Саши это казалось привычным. Борис знал, что настанет день, когда Саше захочется его сменить. Как раньше. Все знали Александра Ковалева как человека непостоянного и свободного. И всё же... есть... шанс?.. В конце концов, что Борис потеряет, если проверит? Может ли быть такое, что Борису доведётся стать первым, кто вызовет его ревность? Самоуверенно и глупо. Потому что на дискотеке, на которую Саша опаздывает почти на два часа, Борис танцует с несколькими девушками, пробует даже невзначай пофлиртовать с парнями, чтобы Саша непременно это заметил, но... Саша почти не пьёт, не танцует сам, просто стоит в сторонке и всё так же ухмыляется, болтает, время от времени кивает ему, будто издеваясь, и больше ничего. Ни резкой улыбки, ни потемневших зрачков, ни хоть сколько-нибудь злости во взгляде, позе, жестах... Ничего, за что Борис смог бы зацепиться. Ему этого вполне достаточно, чтобы убедиться. Борис злится так сильно, так разрушающе. Все чувства обостряются, сливаются в смертельный коктейль. Песня заканчивается. Борис, избавляясь от рук одноклассницы на плечах, спешит на улицу, с ужасом подмечая, что глаза его щиплет разбитыми слезами. Он выходит на тропинку за клубом, когда его ловят под локоть. Саша просто пристраивается к нему, как ни в чём не бывало. Это распаляет Бориса до того, что он сбрасывает чужую руку почти что с ненавистью, которой не должно быть, ведь... он всего лишь был глуп и наивен. Боги... – Ладно, мне это надоело, — говорит Саша. Будто он имеет право что-то ему предъявлять. – Че за психи? – Пойди девку на свой мотоцикл подцепи, раз надоело, — огрызается, незаметно смахивая влагу с ресниц. – Чего? — Саша оказывается перед ним. Хмурится, поднимает его голову за подбородок. В этот момент Борис презирает их разницу в росте как никогда. – Плачешь? Бориска, скажи нормально, что случилось. Этот невозможный придурок точно попросту глумится над ним. – Себя спроси, — Борис дёргается, отходя назад. – Я понял всё, можешь не распаляться. Оставь мне гордости, я сам уйду. – Что ты там, блять, понял? – Что тебе всё равно на меня! Саша ощутимо напрягается. На его щеках ходят желваки, когда он цедит: – Вот так, да? Я тут, значит, ради тебя разве что задницу не рву, а ты мне такое пиздишь. – Ах, да? — Борис ощущает себя отвратительно. Так плохо ему ещё, пожалуй, никогда не было. – Ну так что ж ты тогда не перестанешь надрываться, коли так? – Совсем охуел? Борис знает, что Саша ничего ему не сделает. Наверно, он тоже осмелел, раз так полагал, потому что Ковалев быстро его к этому приучил. Именно поэтому, когда Саша в очередной раз хватает его за руку, Борис, не думая, бьёт ему пощёчину. – Не трогай меня! Он ожидает многого, понимая, что натворил. Но точно не того, что Саша вновь поймает его, не давая возможности вырваться. – Отпущу, как только ты растолкуешь, че за пургу ты гонишь. – Отвали! — предательские слёзы жгут щёки. – Нет. – Почему?! – Потому что я люблю тебя. Если бы Саша его не держал, Борис бы осел на землю. – Ты... меня? – А кого ещё? Как хорошо, что он сам напомнил. Своими глупыми признаниями он почти заставил Бориса забыть, с чего они это начали! – Не знаю. Все тех тёлок, с которыми ты флиртуешь! – Я им всем в любви признаюсь, думаешь? – Откуда мне знать?! – Вот горе мне с тобой, а, — Саша смеётся, — в край обнаглел, — и спрашивает: – Что ещё мне скажешь? – Ты не можешь меня любить! – Я сам знаю, наверно? Попизди мне ещё. – Много ты знаешь! Тогда почему ты не прикасаешься ко мне уже второй день? – Потому что у тебя глаза пустые, пока мы вместе, — так просто и очевидно, словно Саша ни секунды в этом не сомневается. – Ты ж молчишь, будто немой, хуй что вытянешь. Я и не лез. Ждал, пока сам оттаешь. Сердце робко дрогнуло. Но остался последний аргумент. – Я танцевал сегодня с кучей народа. А тебе хоть бы что! – Что с того, что танцевал? — взгляд Саши потемнел. – Ты не мой прислужник и не попачья жена, чтоб я тебя за замком держал. Гуляй, танцуй, с кем хочешь. Только засыпай и просыпайся со мной. – А если б я целовался с ними? Саша помедлил с ответом. – Я бы тебя отпустил. Коли ты хочешь кого-то иного... – Нет... нет... Вот сейчас Борис чувствует себя хуже, чем когда-либо. Он сам вцепляется в кожанку Ковалева, прижимается к нему изо всех сил, шепчет: – Прости... Прости меня, Сашка, я... Вместо слов Саша целует его. Так, как Борис мечтал эти два дня. – Давно бы сказал, краля, что так ревнуешь, — усмехнулся Ковалев, ведя его под руку. Борис не знал, куда деть себя от стыда. Он собирался сказать, что более не будет сомневаться, но Саша достал из-за пазухи кассетный магнитофон, и у него пропал дар речи. Когда он спрашивает, откуда Саша взял его, тот загадочно молчит и делает вид, что это пустяковое дело. Ага. Если б Борис не упоминал, что мечтает о таком, он бы, быть может, и поверил. Но не теперь. Когда от любви и доверия хочется утонуть. И забыть обо всяких глупостях.