«Этот мир полон любви»

Марк никогда раньше не задумывался, что боль может быть такой. Наблюдать, понимать и ощущать, как человек отдаляется — мучительно. Ещё мучительнее — знать, что ты ничего не можешь с этим сделать. Критически — быть привязанным к этому человеку так, что нахождение без него подобно медленному сгоранию. Марк не смог бы сказать, когда именно это началось. Но проследить хронологию он сумел бы с пугающей точностью, потому что размышлял об этом так много, что это врезалось в его память не хуже школьных формул. Арсений всегда был довольно молчаливым. Что никогда, впрочем, им не мешало. Каждое слово Арса казалось важным: будь то поддерживающие мелочи, поддразнивания, ворчание или редкие моменты откровений. Арс весь был соткан из умалчиваний, но там, где в дело вступала его сбивающая с ног искренность, у Марка не было ни шанса. Как будто их взаимное притяжение было неизбежным; Марк с первой их встречи не мог отвести от Арсения взгляда, не мог перестать думать о нём, искать возможный взаимный интерес... Когда Арс поцеловал его в первый раз, внутри у Марка что-то взорвалось фейерверками. Не счесть, сколько времени они проводили у Марка дома; казалось, они бесконечно могли говорить о чём угодно, не прикладывая никаких усилий. А уж когда Арсений, увлечённый, рассказывал что-то ему, Марк готов был слушать его без ссылки на время. Марк был так безнадёжно влюблён. Моменты апатии Арсения не были новостью и неожиданностью. Он никогда не посвящал Марка в свои проблемы и делился чем-то тревожащим лишь вскользь. Если б Марк мог, он бы сделал всё от себя зависящее, чтобы помочь, но не смел лезть туда, куда его не пускают. В такие периоды Арс мог пропасть, не присылая весточек о себе. Но когда они съехались после выпускного перед поступлением в университет, им приходилось сосуществовать в тесном пространстве. Марк старался не давить, давая Арсу столько, сколько ему нужно, и тот, похоже, это понимал, оттаивая, впуская Марка чуть ближе, открывая чуть больше... Пока Марк не заметил, что они откатываются назад. Поначалу он не придал этому значения, потому что они по-прежнему не обсуждали их совместное будущее настолько далеко, чтобы Марк счёл возможность требовать каких-то объяснений приемлемой. Арсений, как и раньше, замыкался в себе, отказывался говорить, избегал его, пока они находились дома вдвоём, но... всё ещё ложился рядом с ним, позволяя, а порой и прося — приобнять его, окутать их общим теплом. Ночные смены на подработке не были чем-то необычным в типичной студенческой жизни. Однако Марк допустил вероятность, что Арс взял их специально, чтобы не спать вместе. И вот тогда появилось первое по-настоящему сильное волнение. Ну а дальше... Как по накатанной. Арсений инициировал тактильный контакт первым крайне редко, но не возражал, чтобы Марк приваливался на его плечо, трогал его волосы в ласкающем жесте, прижимался к нему перед пиком, вцепляясь в спину ногтями так сильно, что у Арса всегда оставались белые полосы. Когда Арсений впервые увернулся от его поцелуя, Марк почувствовал, как что-то сломалось. Разумеется, Марк не приставал к нему, когда тот был в очевидно раздавленном настроении, но в тот момент Арсений улыбался, посмеивался, читая что-то из своей научной работы, на которые постоянно жаловался, и выглядел расслабленным, чтобы Марк, как и раньше, позволил себе восполнить тактильный голод. В глаза Арса пробрался странный холод. Он не просто увернулся, нет. Он поджал губы, свёл свои тонкие брови, тяжело вздохнул и прошелестел: – Прости, — встав с дивана и уходя на кухню. Марк не знал, что думать, не хотел накручивать себя понапрасну. Но это повторилось. В его объятиях Арс стал каменеть, напрягаться, замирая, словно ощущал себя пойманным. Он не отвечал, но и не отходил. Будто делал одолжение или... уступал. Марк никогда доселе не испытывал к себе такого отвращения. Он искал причину, повод... где он мог провиниться, обидеть... Но Арсений не молчал о таком; если что-то неизменное у Арсения и было, так это его прямолинейность. Там, где Арсений мог сказать, — он всегда говорил, не заискивал и не подстраивался под людей. Никогда, на памяти Марка. И Марк непроизвольно стал замечать только больше. Как Арсений перестал делиться своими планами на день, рассказывать о парах, преподавателях и других мероприятиях, пускай и слушал Марка, когда разговор заходил о том же самом. Как перестал просить купить его любимый творог, потому что Марк постоянно об этом забывал. Как, не дожидаясь или не предупреждая, стал уходить на учёбу один, так же, как и ужинать, оставляя после себя только немытую кружку, что всегда забывал убирать со стола. Как отказывался от совместных просмотров фильмов, играх или, как в старые добрые, мозговых штурмов, чтобы сделать домашнюю работу более продуктивно. Они не прикасались друг к другу третий месяц, когда Арсений и вовсе... перестал его о чём-либо спрашивать. Это казалось последней ниточкой, дающей Марку хоть какую-то надежду. Да, Арсений мог уйти в такое тяжёлое состояние, что не хотел к себе никакого внимания, но всё ещё проявлял участие к нему самому... Но у Марка отобрали и это. И он понял, что попросту не знает, что, чёрт возьми, ему делать. О том, что Арсений отчислился, Марк узнал случайно. И не рискнул ни о чём спрашивать. Не знал, что предположить, потому что ни грамма не знал о том, что с ним происходит. Оставить не мог, уйти не мог тоже. Марк... знал, что любил. Но нужно ли это было... человеку, которого он любил? Это казалось таким простым решением: делать вид, что всё в порядке. Что ничего не изменилось, идёт своим чередом. Что их многочасовые споры о книгах, ночные дискуссии о разном и вечном не сменились на гнетущее молчание. Что особенное, нежное проявление чувств Арсения не сменилось жутким льдом игнорирования. Что те несчастные крупицы информации о прошлом Арсения, что Марк знал, не стали и вовсе пылью по сравнению с тем, как мало Марк вообще стал понимать... Что случилось? Когда? Почему? Марк не был настолько силён, чтобы разорвать этот круг сам. Он читал конспекты перед итоговым тестом, кажется, в тот вечер, когда Арсений пришёл раньше обычного. Не ушёл в спальню, заперевшись там, не ушёл вновь, сбросив какие-то вещи на полку в прихожей. Нет, он забрал тетрадь из пальцев Марка и попросил: – Давай переспим. Не первый раз. Марк боялся гадать, последний ли. Но он был ужасен. На лице любимого не было ни единой эмоции, будто на лицо того была нацеплена маска, которую тот отныне не снимал. Марк, отвернувшись, представлял, будто Арс шепчет на ухо всякие глупости, мягко наматывает волосы на фаланги пальцев, водит меж лопаток, как Марку всегда нравилось... Конечно, Марк всё равно так жалко и отчаянно наслаждался их близостью. Арсений, упав рядом, тут же отвёл глаза в потолок, задумчиво пялясь в одну ему понятную точку. Марк понял, что больше не вытерпит. Сглатывая слёзы, он спросил: – Что происходит, Арс? Арс перевёл на него серый взгляд. – Не знаю. Ни словом больше, ни словом меньше. – Я люблю тебя, ты знаешь?.. – Знаю. – А ты? – Я этого не заслуживаю. Марку хотелось истерически рассмеяться. Ему хотелось коснуться чужой кожи, переплести их пальцы, прижаться к ровно вздымающейся груди. Хотелось, чтобы любимый человек, по крайне мере, сказал ему... – Я устал, Арс. – Так брось меня. – А если я не хочу? Арса это, похоже, удивило. Настолько, что тот соизволил повернуться к нему всем корпусом. – У тебя кто-то появился? — спросил Марк, просто потому что молчание действовало ему на нервы как ничто больше. – Нет. Почему всё должно сводиться к этому? – Тогда объясни мне, — Марк не кричал, но что-то ревело внутри него раненым зверем, – объясни мне, что с нами стало не так? – Я не должен был позволять этому зайти так далеко. Не хотел ранить тебя. – Ты прямо сейчас это делаешь. – Мне жаль, Марк. Я ошибся, когда думал, что смогу. – Сможешь что?.. – Нам лучше разойтись. Марк натурально прикусил язык. Вытер влагу с щёк, отвернулся, прижимая колени к груди. – Ладно. Всё в нём умоляло, ждало, что Арс откажется, передумает, изумится его реакции. Либо попросит прощения, либо скажет что-то ванильное и глупое, чтобы Марк бросился за ним, попросил остаться... Но Арсений такого не сделал бы. Конечно, Арс встал, оделся и несильно хлопнул входной дверью. – Не уходи, — промямлил Марк перед тем, как разрыдаться в подушку. Арсений не зашёл за своими вещами. Не позвонил и не написал. Как и не ответил. Ни через день, ни через неделю, ни через месяц. Ни через год.