«Этот мир полон любви»

Легко забыть о чьём-то существовании, когда ты полностью изолируешь себя от мира. Арсений посвятил себя учёбе так, что позавидовал бы любой отличник, берясь за любые проекты, деятельность в рамках студенческих движений и волонтёрские программы, открыв для себя какой-то совершенно новый мир. Чем меньше времени на отдых, тем меньше мыслей. Тем проще сносить ту дыру в груди, что разверзлась в тот день, когда... боги, даже вспоминать об этом было мучительно. Руки запомнили, глаза запомнили. Всё до мельчайших деталей, вплоть до малейшего звука. Это настигало Арсения во сне, когда ему было некуда деться. Заснуть в общежитии, полном буйных детей, вырвавшихся из-под опеки родителей, — было той ещё задачей, но когда Арсу это удавалось... он не был этому рад. Поэтому он предпочитал не спать. Ночью можно закончить очередное задание, помочь кому-то с задачами, получив неплохую денежку, или посмотреть новый фильм... который неизбежно навевал воспоминания. Тупые. Болезненные. Гвоздём в ладонь, обухом по голове. Арсений невольно задумывался, понравился ли бы этот фильм... его брату. Чаще всего приходил к выводу, что — да. Антон был тем ещё любителем низкопробного кино, состоящего из стереотипных паттернов. В кино ему было более чем весело сходить на что угодно. Заказать гору попкорна. Карамельного. Покрасоваться новыми шмотками или завивкой. Он всё ещё носит её? Ходит всё к тому же парикмахеру? Ест всё те же уморительно сладкие блины со сгущёнкой в любой забегаловке, что найдёт за каждым углом? Арсений закрывал дверь комнаты на ночь. Кроме него, все ребята были практически местными и уваливали на выходные в родные степи. Так что монотонный стук, который Арс не сразу расслышал через наушники, его удивил. Быть может, он выпил слишком много пузырчатого розового шампанского. Чёрный хорошо сочетался с розовым. Антон бы рассмеялся, если б увидел его резиновые розовые тапки, в которых он ходил в душ. В душевых грязно, а Арсений не хотел заразиться чем-то ужасным и отбросить коньки. По крайней мере, не сейчас. Арсений выполз из-под одеяла в чёрно-белую клетку. Кровать - скрипучая как тварь. Если ночью кто-то из его соседей по комнате ходил в туалет, Арсений непременно просыпался. Зеркало у них стояло на полу, ебнулось с липучки ещё в начале года. Арсений редко видел своё отражение. Наверно, в мешки под его глазами можно было складывать картошку. Его вымазанные в чёрной краске волосы на фоне бледной кожи казались чёрной дырой. Врачи говорили, что у него низкий гемоглобин. Наказывали есть больше мяса. Достать бы это мясо в местном супермаркете, да у Арсения желания не было. Жареная курица вполне сойдёт на ужин. У неё подгоревшая корочка, потому что Арсений полный профан в готовке. У Антона всегда выходило лучше. В коридоре мигает лампочка. Раздражает, давит на глаза. В коридоре стоит Антон, одетый в пушистую толстовку с капюшоном. Арсений подозревает, что на фоне недосыпа у него развились галлюцинации. – Пустишь? Видение говорит голосом брата, морщит аккуратный нос прямо как он. Жмёт плечи точно так же, как его родной Антон. Арсений отступает назад, приглашая привидение в его скромную обитель. Призраки - лишь у него в голове. Пожалуй, ему следует записаться к неврологу. – Антон? — спрашивает он странное видение, прошедшее к столу с видом глубоко оскорблённого человека. Таракан, пугаясь движения в комнате, уползает в щель в обоях. Мешок с картошкой шуршит, потревоженный. Арсений нажимает кнопку электрического чайника. Антон взвизгивает, тыкая пальцем на открытое печенье, где отдыхало насекомое. – Арс, ты видел?! – Не шуми. Старосту разбудишь. Арсению не нужны проблемы. Его соседи по комнате редко соизволяли подежурить на кухне, а все выговоры по итогу получал именно Арсений. От того мусора, что парни с этажа разводили на кухне, вся живность активизировалась, приходя в ближайшую комнату в поисках лакомств. В комнату Арсения, разумеется. Он мог бы разориться на полиэтиленовых пакетах, в которые заворачивал всю еду. Но родители присылали приличное количество денег. Арсению они, в общем-то, не были нужны. На свадьбу Антону они были бы нужнее. – Чай будешь? — Арсений скрежетнул дверцей навесного шкафа, откупорил крышку заварки. Антон перехватил его запястье. – Да что с тобой, а? Антон нащупал выключатель. Арсений предпочёл бы забиться в щель точно так же, как таракан, чтобы спрятаться от этого яркого света. Антон почему-то ахнул, обхватил ладонями уже его лицо. Его прикосновения были обжигающими. Арсению казалось, что с него слезает кожа. – Ты вообще ешь? Мама говорила, конечно, что ты, наверно, похудел, но чтоб так... Я тебе тут это... нашего привёз... Мама наготовила супов тебе и котлет... Как ты любишь! Я знаю, ты куриные любишь... Если уже нет, то извини... Но поесть всегда хорошо, да?.. С соседями поделишься! Где они, кстати? – Дома, – Арсений вертел в пальцах ключ. Изгибы оставляли борозды на ладонях, уверяли в реальности происходящего. – Что ты здесь делаешь? – Ах, твоя комендантша такая душка... Серьёзно, так дорого стоит перекантоваться в вашей халупе? То есть не то чтобы тут плохо, но... э-э... Свободная койка найдётся? – Зачем? Арсений отошёл на шаг назад. Пол покрылся недельной пылью. Если завтра у него будут силы, Арс вымоет его каким-то дешманским моющим средством, которое оставляет больше разводов, нежели чистит. Его пальцы станут сухими. Во рту тоже сухо. Может, чай всё же поможет? Кнопка электрического чайника хлопает. Чайник был не его, соседа. Тот благодушно разрешил им пользоваться, как и его сковородкой. Яичница по утрам — лучшее решение, когда ни на что более нет сил. У Арсения их очень ограниченное количество. Антон раньше варил кофе по утрам. Отныне Арсений давится американо из автомата. Он не бодрит, но служит иллюзией. Иллюзия брата в данный момент вновь настигает его, обнимая уже за плечи. – Арс... Ты в порядке? На пальце брата блестит обручальное кольцо. Оно светит ослепительнее ужасного освещения. Арсений сосредотачивает на нём взгляд, ухмыляется: – Нет. – Нет? — Антон хмурит брови. – Ты здесь. Конечно, я не в порядке. – Ох, блять... – Ты не ответил, зачем ты здесь. Антон глядит недоверчиво. Так знакомо, так болезненно. – Хотел тебя увидеть?.. – Впервые за год? – Ты б хоть иногда в переписку нашу заглядывал! — оборонительно, уязвлённо. – Ты ни на одно моё сообщение не ответил, придурок, блин! Что мне было думать? Может, ты тут помер давно... – Какая тебе разница? – Чего? — Антон встряхнул его. У Арсения перед глазами заплясали чёрные блики. Или, быть может, это были комнатные звёзды. Ему однозначно не стоило пить сегодня вечером. Завтра ему предстоит перепроверить все расчёты, что он записал в методике... – Ты мой брат, вообще-то! – Которому ты подрочил? Антон отшатнулся. Арсений раскрыл губы в убитой улыбке, выключил свет. В темноте он чувствовал себя намного лучше. Ноги казались тяжёлыми, гирями, штангами с дополнительным весом. Арсений всегда был слишком хилым, чтобы их тягать. – Забудь, Антон. Я не держу на тебя зла. Будь счастлив. – О, боже... Треск. Или стук? Кольцо приземлилось на пол со звоном, ударившим по барабанным перепонкам. Арсений сел на свою кровать, вновь плачущую ужасным скрипом. Чёрно-белое одеяло хорошо с ним сливалось. Могло ли оно его проглотить? В комнате не было штор. Света луны было достаточно, чтобы Арсений видел выражение лица Антона отчётливо. Правдиво. Антона, что упал на колени, обхватил его ноги, прижался щекой к его нижней койке, забормотал: – Прости меня... Если можешь, прости... – За что? – За то, что я хочу тебя. Хотел всегда. Ничто не способно этого изменить. Ни любая девушка, ни... парень. Я это знаю. – Это неправильно. Арсений знал, что где-то он глубоко и одиноко болен. Он не мог позволить, чтобы Антон остался в этой яме тоже. Пусть гибнет их них кто-то один. – Неправильно, да. Но мы ведь оба такие, да? Мне было бы легче, если б я был такой... Но ведь ты тоже... тогда? Чувствовал это, да? Мы оба такие больные, да? Арс, я не могу без тебя... Никто не способен так, как ты... – Ты оттолкнул меня. – Разве я мог иначе? – Ты правильно сделал. Мы не можем. Арс попробовал отодвинуться, но натолкнулся спиной на батареи. Они не грели, конечно. Горячего тела Антона, последовавшего за ним, нависшего над ним, было много. Это компенсировало всё. – Без тебя всё не так, всё не то... – Ты не можешь... приезжать и делать так. А потом оставлять меня. Антон расстегнул свой ремень, уже сбросил и его пижамные штаны. Дышал над ним, хрипел над ним, умолял одним лишь своим видом. – Я не могу, Арс. После того раза... Только и думаю о тебе... – Антон, остановись... Антон уже достал из плена его член, предательски реагировавший на касания того, кто будоражил его нутро на протяжении стольких лет. Арсений был перед ним слаб и бессилен. – Ты меня не хочешь? — насмешливо, будто Антон мог сохранять здравый рассудок. – Признайся, что хочешь. Арсений почувствовал, как горькая слеза чертит линию по щеке. Антон разрабатывал себя пальцами. Его пальцами. – Ты совсем обо мне не думаешь, да? — Арсений закрыл глаза. Всё равно он будет видеть этот миг в свете луны постоянно, пока сознание окончательно не сведёт его с ума. – Почему ты не признаешь, Арс? Член его не слушался. Да и мог он? Антон сделал для себя всё. Не интересуясь, не спрашивая. Опустился на него, пустил в своё узкое нутро. Арсений подался вперёд, но Антон толкнул его обратно. Антон принял дикий ритм. Голодный, неистовый. – Я себе не прощу, — Арсений так и не открыл глаз. – Не надо прощать. От себя не уйти, как думаешь? Ну же, Арс... Возьми меня... Прошу, возьми... Я этого хочу... И Арсений взял. Так, как позволяли его мечты. Антон ведь был одной из них, правда? Антон оставил укусы на его ключицах, царапины — на спине, фиолетовые разводы — на шее, горечь — на губах. Простыни, взятые в прачечной, испачканы в крови, поте и сперме. Антон, кажется, добивался его грубости. Антон всегда был импульсивен. Не думал, а делал. А Арсений за него отдувался. Как и теперь. За запах секса в тесном воздухе, за разводы на кровати и между их бёдрами. За синяки на запястьях. За кольцо, забытое в грязном углу. За кипяток, так и не выпитый. За пошатнувшийся мир, больше никогда не найдущий равновесие. Арс нашёл ключи на тумбе. Рядом с телефоном, одеколоном и ватными дисками. Телефон молчал. Арсений мало переписывался с семьёй. Семья. Смел ли он после всего... называть их так?.. Тело — инструмент. Подоконник — его постамент. Штор нет, и это по-прежнему хорошо. На улице — утро воскресенья. Солнечное, но холодное. Антон, спящий на его пушистой перьевой подушке — его палач и судья. Арсений — свой прокурор и адвокат. Или... ребёнок, запертый в позднем пубертате. Виновный. Рассмотрению не подлежит. Все доказательства на лицо. Антон сможет без него. Он сильный. Его удивительный брат. Его главная кара. Его погибель. Его... Не его вовсе. И никогда не будет. Шаг. Ветер, солнечные блики и тротуар. Одно практическое так и не закончено. Арсению жаль, что он не исполнил своего обещания. Раз уж он не смог уберечь самое дорогое... смел ли он замахнуться на что-то ещё? Белый, белый, белый... снег... Кожу Арсения часто сравнивали с его белизной. На деле же душа Арсения оказалась черна, как копоть. Отвратительная, порочная. Но отныне всё будет иначе. Отныне его брат будет счастлив. По-настоящему. Ибо нет мучения страшнее, чем искушение. Экран ноутбука его не дождётся. Швабра под столом его не дождётся. Билет на понедельник его не дождётся. Фисташковое печенье на полке магазина его не дождётся. Мокрый асфальт перед корпусом его не дождётся. Февральский дождь его не дождётся. Лужи перед общежитием его не дождутся. Парта у окна его не дождётся. Нерешённое интегральное уравнение его не дождётся. Стиральная машина его не дождётся. Недоеденные макароны его не дождутся. Тетрадь по культуре речи его не дождётся. Жужжащая установка в кабинете химии его не дождётся. Незаконченное образование больше не боязнь. Оно — нетленно, как всё иное. Окно — незашторенное. Возгласы вокруг — не более чем шум. Боль, боль, боль, боль — не более, чем угасающее чувство. Не больнее, чем то, что он сотворил. Антон сможет без него. Арсений — с ним и без него — уже нет.