СТЫД

Университет наверняка сегодня гудел, как улей в самый сезон цветения. Всю прошлую неделю большинство студентов совсем не усваивали информацию, получая за это нагоняи от Макгонагалл или того же Флитвика. Главной темой для обсуждений, конечно же, был чертов Верзити. На кампусе ещё в четверг висели гирлянды, кто-то уже начал тренироваться разливать пиво в пластиковые стаканы, а на поле готовили баннеры с надписью “MARAUDERS NEVER DIE” – и, если вы спросите Ремуса, это очень странные слова поддержки для любимой команды. В пятницу по традиции отменили все занятия, что не могло не радовать (тот самый мем про то, как студенты платят тысячи фунтов за обучение, чтобы потом надеяться на отмены лекций). Ремус мог спокойно представить, как где-то там, в эпицентре всеобщего безумия, был превосходный и неповторимый Сириус Блэк – как всегда громкий, харизматичный, самодовольный, как будто стадион существовал исключительно ради того, чтобы отражать свет от его чёртовых скул. Для сохранения рассудка Люпин с самого утра не заходил в инстаграм и прочие социальные сети, чтобы ненароком не наткнуться на эту пакостную рожу. Что же он тогда делал? Сидел дома. Под пледом. Розовый махровый халат – старый, растянутый, когда-то принадлежавший Лили («ты всё равно его таскаешь чаще, чем я Ремус»), поверх футболки с облезлой надписью “Reading is sexy”. И Люпин клянется, что стирал её с прошлой субботы. Ну… вроде как стирал. На ногах – пушистые носки. Волосы уже несколько дней требовали "стирки", но так и оставались накапливать жирный блеск. И вот он, великий интеллектуал, моральный ориентир компании, сидит посреди комнаты с любимой ложкой (у всех же есть любимые и нелюбимые столовые приборы без какой-либо причины) в руке и выражением лица “это мой осознанный выбор”. Конечно, для полной картины ему не хватало ведра мороженого, но в Англии более популярны контейнеры и такой у него сейчас имелся. «Офис», его комфортный сериал на все случаи жизни, играл в фоне – Ремусу сложно было сказать, сколько раз он его пересмотрел, но в квестах и викторинах по легендарному многосерийнику ему не было равных. На экране Майкл стоит на крыше здания «Дандер Миффлин»,пока внизу на парковке сотрудники офиса и склада собрались и смотрят вверх. На асфальте виден надувной батут, который дрожит от ветра являясь призрачной страховкой от падения. Мораль, конечно, простая – люди всегда будут оставаться людьми, неловкими и совершающими ошибки созданиями, но чего-то более глубокого он сейчас и не искал. Ремус усмехнулся уголком рта и зачерпнул ложкой очередную порцию мороженого – ваниль с карамелью, потому что шоколадное закончилось. Комната была полутёмной, за окном гулко гремела музыка с улицы – то ли живой концерт, то ли очередная пьяная акустика под гитару. А его телефон перестал разрываться от сообщений и звонков ещё в среду. Он не отвечал ни на одно сообщение Сириуса. Ни на одно. Тот первые несколько дней отчаянно пытался пробить эту плотину: отправлял фотографии смсками, флиртовал, как в последний раз, даже угрожал жизнью и здоровьем Мисс Бородавки, но всё было тщетно. Сообщения одно за другим оставались непрочитанными. А потом – удалёнными со стороны получателя. В университете всё, к счастью, складывалось как нельзя лучше. Они учились в разных корпусах, и если очень постараться, можно было представить, что они существуют в разных вселенных. Ремус стал мастером по пряткам, иногда ему представлялось, будто его разыскивают ФБР, поскольку усилий он прикладывал чуть ли не больше, чем все эти преступники: не заходил в «Хогсмид», где традиционно тусовалась их компания, ел дома, читал Мураками (“Норвежский лес”, потому что боль должна быть эстетичной); и вообще, делал всё, чтобы не пересечься с этим человеком. Он даже планировал в день Х сбежать в Манчестер – к родителям, чтобы даже мизерного шанса появиться на этом празднике жизни не было. Но высказав своё намерение по телефону маме, та как всегда, почувствовала запах драмы на расстоянии двухсот километров. « Сынок, у тебя что-то случилось?» После этого желание ехать куда-либо испарилось, как сигаретный дым. Ещё тут допросов с пристрастием ему не хватало. Он решил остаться в своей депрессии, завернувшись в неё, как в тёплый шарф: немного удушающе, но привычно. План был простой – спрятаться в квартире до понедельника, игнорировать все звонки и притворяться, что фестиваля просто не существует (ну или, что самого Ремуса Люпина не существует). “Сириус Блэк.” Имя, от которого начинался внутренний пожар и раздражение одновременно. Он повторял себе: “Неважно. Он не стоит даже выяснения отношений, потому что отношений никогда не было.” И, в общем-то, это сработало. Он не пошёл на игру, понятия не имеет, кто в итоге выиграл. Он вообще никуда не пошёл. Пока весь университет ревел на стадионе, скандируя фамилии, пока Блэк, наверное, сиял под прожекторами в своей блестящей славе – Ремус просто лежал в своей квартире, разглядывая пустую ложку и слушая, как в холодильнике потрескивает компрессор. Все бы могло так продолжаться, если бы не оживший в районе семи вечера телефон. Имя на экране подсказывало, что Лили отчаянно хотела переброситься парой ласковых. Он продолжал игнорировать вибрацию, стойко пытаясь вникнуть в очередной диалог на экране. Серьёзно, ну что она может сказать такого, чего он не знает? Но звонок не прекращался. И после пятого “бззз” он сдался. – Да? – голос хриплый, будто он только что вышел из спячки, хотя сейчас ему было трудно засыпать даже по ночам. – Ремус, – её голос был напряжённый, как струна. – Ты дома? – А где же мне быть, Лилс? – Отлично. Тогда слушай: у меня катастрофа. Один из парней, который работал в палатке, видимо не учился в школе и решил, что вода и кипящее масло – это отличная комбинация. – И? – Ремус приподнял бровь, зачерпывая ещё ложку мороженого. – И теперь у меня нет человека в шатре, а очередь растёт. Нам нужен кто-то достаточно умный, чтобы снова не вызывать неотложку. – Сочувствую. – Он зевнул. – Но, к сожалению, мой диплом по выживанию в бытовых условиях не предусматривает фестивальные смены. – Ремус. – В её голосе появилась та самая нотка, от которой не спасались даже преподаватели. – Пожалуйста. Только сегодня. Пару часов. Ты умеешь обращаться с кастрюлями, и у тебя есть руки. И даже мозг. – Лили, у меня депрессия. – У тебя нет депрессии. У тебя марафон просмотра «Офиса» и коробка моего мороженного. – Это одно и то же! Она вздохнула. – Если не придёшь, я лично приду к тебе домой и вытащу тебя за твою розовую шкирку. И притащу тебя сюда на буксире. ЖИВО ПРИХОДИ СЮДА?! Ремус закатил глаза. На экране Дуайт орал: “Кража личности – это не шутки, Джим!” И Ремус подумал, что, может быть, именно в этот момент его собственная идентичность где-то потерялась – между тем, кто он есть, и тем, кем он стал из-за всей этой ситуации вокруг Сириуса Блэка. – Ладно, – наконец выдохнул он. – Но только потому, что я боюсь тебя больше, чем своих монстров в голове. – Вот и славно, – улыбнулась Лили, и в трубке послышался шум фестиваля. – Надевай что-нибудь более-менее приличное и приходи. Шатёр у главного входа. Он посмотрел на себя: халат, носки, опустевшая банка мороженого. – Без гарантий, – пробормотал он. Когда звонок оборвался, он ещё минуту сидел, глядя на экран, где всё ещё отражалось её имя. А потом тяжело вздохнул, соскочил с кровати и пошёл искать джинсы. И он всё-таки пришёл. Чудо, достойное упоминания на смертном одре. Ремус надел первое, что попалось под руку – джинсы, старую рубашку и куртку, которую Эванс носила в походы, в общем и целом выглядел очень не очень. Волосы пришлось убрать под капюшон, ботинки утопленные в лондонской грязи и настроение соответствующее. К моменту, когда он дошёл до университетской площади, было почти восемь. Воздух был густой от звуков и запахов – жареная картошка, сладкая вата, дым от гриля, музыка, голоса, смех. Всё смешалось в один гул – живой, осенний, немного пьяный. Судя по атмосфере, «Мародёры» в очередной раз разорвали своих соперников. Вообще, проигрывали они, на памяти Ремуса, лишь пару раз – и то, наверняка, чтобы последующие игры было интереснее смотреть. Они были первыми в списках непрофессиональных университетских команд уже несколько лет подряд. Повсюду горели фонари и гирлянды: золотые и тёплые, отражаясь в лужах после вчерашнего дождя. На газоне стояли шатры, украшенные тканью, искусственными листьями и тыквами – под одним продавали дешевый сидр, под другим какие-то карри и лапшу. У сцены уже собиралась толпа, кто-то наигрывал “Wonderwall” под гитару (потому что, конечно, куда же без этого). Возле фонтанчика студенты смеялись, ныряя лицами в ведра с водой – пытались выловить яблоки зубами. У кого-то получалось, у кого-то – нет, но всем, кажется, было весело. Всем, кроме Ремуса. Он чувствовал себя чужим на празднике жизни, пришедшим по ошибке – как зритель, случайно попавший за кулисы. Но слово дано, а значит, назад пути нет. Он и так в последнее время успел сильно проштрафиться, как друг. Спустя несколько минут непродолжительного поиска он наконец нашёл палатку, где стояла Лили: рукава закатаны, волосы собраны в хвост, лицо чуть уставшее, но всё ещё с боевым блеском. – Мой герой, – сказала она, заметив его. – Я уже почти начала жарить рыбу сама, а мне ещё надо разбираться с деньгами и тарелками. – И как успехи? – Почти пропали без тебя, мой любимый друг. Давай быстрее к плите. Он послушно натянул фартук (на котором красовалась надпись «Kiss the cook» – где они его вообще отрыли?) и взялся за дело. Поначалу всё было странно, но со временем он втянулся. Люди подходили, заказывали фиш-н-чипс, смеялись, кто-то пытался флиртовать с рыжеволосой организаторшей, кто-то просто благодарил и болтал на отвлечение темы. Ремус молча работал – сосредоточенный, в своём ритме. Вокруг всё шумело, кипело, жило, а он будто стоял посреди этого потока в небольшом пузыре тишины. Иногда Лили подбегала, проверяла, как дела. – Ты как? – спросила она однажды, заметив его хмурое выражение. – Всё хорошо. Я, кажется, снова начал чувствовать свои пальцы (работать на открытом воздухе в начале ноября было, скажем так, холодновато). – Отлично, потому что у нас как раз рыба закончилась. Она улыбнулась, вытирая руки о фартук. – А это значит, finita la commedia, можем со спокойной душой сворачиваться. Аукцион поцелуев начинается через десять минут, поэтому можешь идти домой, если хочешь. – Хочу, – без колебаний ответил он. Она рассмеялась, качнув головой: – Даже не удивлена. Спасибо, Ремус. Правда. С меня должок. Он пожал плечами, стянул фартук и вышел из шатра, наконец вдохнув свежий воздух. Площадь теперь казалась ещё ярче – гирлянды сверкали, люди кружились в непонятном ритме танца, а музыка гремела громче. Где-то на сцене кто-то уже объявлял о скором начале именитого аукциона. Он сунул руки в карманы, намереваясь тихо исчезнуть, пока никто не заметил. Просто дойти до выхода, завернуть в метро и вернуться к своему безопасному убежищу. Но судьба, как обычно, имела другие планы. Он не успел дойти до конца аллеи, как кто-то резко схватил его за рукав. Сильная рука и знакомый запах – сигаретный дым, шампунь и почему-то горячий шоколад. – Ремус Люпин. Голос – ровный, но напряжённый. Он обернулся. Толпа ревела. Где-то на сцене ведущий уже выкрикивал чьи-то фамилии, а над площадью взвивались крики и аплодисменты. Но для этих двоих всё это будто исчезло – шум, свет, смех. Было только это: Ремус, Сириус и напряжение, от которого можно было зажечь мощной прожектор. Блэк всё ещё был одет в фирменные белые шорты для регби и длинные носки, сверху оставался лишь бордовый лонгслив в желтую полоску – традиционные цвета их университета. Эта одежда казалась неподходящей для сезона, но парень вовсе не выглядел замерзшим. – Что ты, чёрт возьми, делаешь? – первым заговорил Сириус. Голос хриплый, глухой. Он поубавил спеси, медленно отпуская куртку русоволосого из захвата. – Прячешься, игнорируешь, исчезаешь. В чём причина такого поведения? Ремус моргнул, пытаясь сохранить самообладание. – Я не обязан перед тобой отчитываться. В уговоре было сходить на одно свидание, я это сделал. – Конечно, – усмехнулся Сириус, но в этой усмешке не было радости. – Может, ты забыл, что было после того свидания, на которое я тебя насильно "заставил" прийти? – В том-то и дело, что ничего не было, – резко ответил он, шагнув ближе. – Я просто решил наконец покончить с этим цирком. – С каким, по-твоему, "цирком"? – Сириус сжал кулаки. – Всё то время, что мы знакомы, я был с тобой честен. Я просто… был собой. – В этом и проблема! – взорвался Ремус. – Тебе достаточно просто быть собой, чтобы всё вокруг превратилось в хаос. Почему я вообще должен о тебе заботиться, а? Почему я должен думать, каково тебе, если ты сам никогда не думаешь о других?! Слова прозвучали как выстрел в тихом лесу, и они определённо поразили желаемую цель. Сириус замер. Его глаза – яркие, серые, вдруг потемнели. –Ты правда так думаешь? – тихо спросил он, чуть склонив голову к плечу. – Думаю, что ты не заботишься ни о ком, кроме себя, – выдохнул Ремус. Голос дрожал, он продолжал выливать на собеседника всю правду, которую накопил за неделю молчания. – Ты никогда не задумывался, что чувствуют люди вокруг тебя? – Хватит, – спокойно приказал Сириус, но Ремус не остановился. – Все эти девушки… ты просто их использовал. Сколько их было? Десятки? И ни одной, кому бы ты не разбил сердце. А потом ты манипулировал мной, чтобы я делал то, что ты хочешь! Сириус резко поднял голову. –Я никому ничего не обещал! – голос сорвался. – Ни одной, ты действительно думаешь, что я вел себя с ними так же, как с тобой? Ты обманываешь подругу, а оправдываешь все тем, что я заставил тебя! Может, я заставлял тебя оставаться у себя дома, отвечать мне на сообщения, флиртовать? Мы оба знаем, что Мэри – уверенная в себе девушка, и что один мой комментарий не мог разрушить её самооценку. Так почему же ты делал все это, а? Он сделал шаг вперёд, глаза вспыхнули не ласковыми огоньками, как раньше. Теперь это было пламя, отгораживающее боль от выплеска наружу. – А насчёт остальных – ты никогда не задумывался, почему девушки продолжали обращать на меня внимание, зная, что я никогда не встречался ни с кем из них? Тебе не кажется, что в подобных отношениях виноваты обе стороны? Он выдохнул, тихо добавил: – Но я… не играю с тобой, Люпин. Я, чёрт возьми, уже забыл обо всем этом, что умею быть честным, но с тобой – я такой, какой есть. Ремус почувствовал, как воздух будто выжгло из груди. Он хотел возразить – из принципа, из самозащиты, из страха. – Не начинай, – прошептал он, но Сириус не отступал. – Может, для тебя это новость, но я тоже имею чувства, Ремус, – сказал он, глядя прямо в карамельную радужку. – Пожалуйста, не делай вид, что ты этого не понимаешь. Между ними на несколько секунд вновь воцарилась тишина. Сцена гремела где-то позади, но все звуки будто расплылись в тумане. – Если ты так хочешь, мы решим всё здесь и сейчас, – продолжил Сириус. – Посмотри мне в глаза и скажи, что не чувствуешь ко мне ничего. Что я тебе не нравлюсь – и я уйду. Навсегда. Ремус застыл. Даже подсознательно он не рассматривал вариант, что это на самом деле может закончиться прямо сейчас. Заблокировав все мысли о Сириусе на неделю, на подкорке мозга он был уверен, что тот найдёт способ достучаться, вновь разворошить его спокойные будни. Но теперь, кажется, действительно решалась судьба этих НЕ отношений. Люпин начал прокручивать в голове всё, что произошло между ними: их ночные диалоги, полные сарказма, но и тепла; Мисс Бородавка, густой горячий шоколад и ночная игра на гитаре. Лунатик… Но в ту же секунду он вспомнил лицо Мэри, когда она сокрушённая пришла плакаться друзьям, вспомнились многочисленные толстовки с знаменитой надписью и аукцион поцелуев… Он должен был сделать выбор головой и только ей, пока не стало поздно… Мир сузился до этого взгляда – прямого, без каких-либо масок. Он чувствовал, как горло сжимается, как слова царапают изнутри, но выхода нет. Если он сейчас скажет неправильную правду – всё рухнет. Если соврёт – возможно, спасётся. Он опустил взгляд, потом снова поднял, удерживая серебряный взгляд. – Ты мне не нравишься, – тихо сказал он. У Сириуса все сжалось внутри. Мгновение он продолжал смотреть в ответ, словно не в состоянии усвоить эту информацию, и ожидая, когда он скажет, что пошутил. Но Люпин молчал. Блэк в последний раз старался запомнить это не идеальное, но такое любимое лицо, украшенное шрамами и веснушками. Он, как и обещал, принял его решение, развернулся и ушёл. Не оборачиваясь, не говоря ни слова. Ремус остался стоять, как вкопанный, чувствуя, как что-то внутри опускается – не падает, а именно опускается, медленно, тяжело, навсегда. Толпа снова зашумела (по крайней мере Люпин наконец был в состоянии слышать посторонние звуки, а не только биение собственного сердца в висках), ведущий объявил следующее имя, кто-то смеялся, где-то щёлкнули вспышки. А он всё ещё стоял – один, в закоулке, прячась от света и шума, с ощущением, что на этот раз он проиграл самому себе. Он стоял, не двигаясь. Несколько секунд – или, может, минут – просто дышал, глядя в пустоту, туда, где только что исчез Сириус. Холодный воздух впивался в кожу, сердце перепрыгнуло выше, начиная биться где-то в горле, принося с собой тошноту. Он сделал шаг вперёд. Потом другой. Он не помнил, в какой момент сорвался с места.Просто вдруг понял, что бежит. По траве, мимо гаснущих гирлянд, мимо людей, некоторые из которых уже расходились, смеясь и размахивая пластиковыми стаканами. Дыхание отчаянно сбивалось – но остановиться было невозможно. Если он сейчас не дойдёт, не скажет, не посмотрит в глаза, то что-то неизбежное произойдёт. Он не хотел признавать природу своего порыва, но и оставить всё, как есть, не представлялось возможным. Он заметил широкую спину, заворачивающую на парковку. Сегодняшний день буквально был посвящён алкогольному веселью, поэтому многие заранее позаботились о комфорте, оставив свои средства передвижения дома. В этом месте не было ни души. Редкие фонари отбрасывали длинные тени, где-то звякнула пустая банка, перекатившись по асфальту. Воздух пах ночной сыростью. Сириус продолжал уверенно пересекать территорию, дымя сигаретой и перекрещивая татуированные руки на груди. Свет от фонарного столба ложился на закрученные в петлю волосы. Он казался спокойным. Слишком спокойным. – Ты не имеешь права злиться на меня! – выкрикнул Ремус, прежде чем успел продумать слова. Они всё ещё находились на большом расстоянии, поэтому, потеряв дыхание от длительного бега, неподготовленное тело Ремуса предало его. Крик получился почти отчаянным. Сириус медленно развернулся, сбрасывая пепел на асфальт. – Я не злюсь, – сказал он устало. Это спокойствие взбесило Ремуса. – Конечно?! Я просто пытаюсь всё делать правильно, как надо, а ты… ты просто хочешь, чтобы всё было по-твоему! Сириус выдохнул, отбросил окурок, наступил на него носком кроссовка. – Ладно, – только и сказал. Это "ладно" разозлило Ремуса ещё сильнее. Ремус горько усмехнулся, медленно сокращая расстояние между ними: – Ты… ты безумно эгоистичный. Манипулятивный, самовлюблённый, избалованный до невозможности ублюдок. Он шагнул ещё ближе. – Вот почему ты мне не нравишься. Сириус стоял неподвижно, глядя прямо на него. Его выражение лица не изменилось ни на секунду. – Это всё? – Нет? – сам не зная, спрашивая или отвечая, произнёс Ремус. Было ещё кое-что. Воздух между ними дрожал, будто сам не знал, что произойдёт дальше. Сириус стоял в свете фонаря, глаза – тёмные, уставшие, честные до боли. Ремус почувствовал, как внутри что-то ломается. Всё, что он пытался держать под контролем – раздражение, вина, страх – рухнуло, оставив только одно: желание быть ближе. Он продолжал смотреть на Блэка, умоляя сделать первый шаг, но тот будто предсказал, что совершив подобное он снимет с Ремуса ответственность и всё вновь пойдёт по кругу. Как Сириус и обещал, он не собирался больше пытаться. Тогда Ремус всё же сделал шаг. Потом ещё. Блэк неверяще следил за его действиями, пока неожиданно мир сузился до этого дыхания, до тепла между ними. Ремус был чуть выше, видел, как на скулах Сириуса дрожит свет, как под ресницами залегли синяки от усталости. Он поднял руки, со всей силой обвивая Блэка за шею. Лунатик скрепил ладони в замок, боясь, что сейчас какая-то неведомая сила разлучит их. Сириус чуть качнулся вперёд, инстинктивно подхватывая его за талию, крепко, боясь, что тот вновь передумает. В этот момент Ремус показался себе маленьким, почти хрупким в его руках – и, впервые за долгое время, это не пугало. Когда их губы встретились, в поцелуе не было ни осторожности, ни мягкости – только отчаяние, будто они возлюбленные, встретившиеся после войны. Всё, что Ремус не сказал, всё, что пытался так тщательно спрятать, – прорвалось наружу. Это был болезненный, глубокий и жадный поцелуй. Сириус прижал тело напротив ещё ближе, почти бережно, и Ремус почувствовал, как наконец отпускает: страх, гордость, самоконтроль. Всё растворилось, как сахар на дне кружки, и осталось только это ощущение лёгкости. Он сильнее сжимал своё объятие, пальцы зарывались в заплетённые волосы, дыхание сбивалось, но впервые за недели в голове было тихо. Совсем тихо. Когда они отстранились, оба тяжело дышали. Они так и не разорвали своего объятия. Сириус со страхом посмотрел в его глаза, а в серую радужку вернулись привычные звездочки. И то, что он нашёл на лице своего возлюбленного, сказало ему всё, что он хотел услышать: он видел только тёплое и нежное удовлетворение. Наконец-то.