Счастье для несчастья

***

Застывший Му Цинфан смотрел на него с забытым, глубоким горем, почти сразу же потухшим в спокойствии на грани равнодушия — карие глаза, в которых замерцала вся паника и вина мира, на мгновение закрылись, поспешив скрыться от ужасающего зрелища насильственной связи, вид которой годы назад снился лекарю в кошмарах. Но вот он снова здесь, в реальности, и снова опоздал. Снова не помог, позволив произойти тому, на что не был в силах повлиять. И все же в этот раз по чужой воле заклинатель, как ему и было сказано, так же не позволит себе показать другому ни капли жалости, которую, как неожиданно вышло, так сильно ненавидел тот, кто сам никогда не умел ее испытывать по отношению к другим. Собравшись с мыслями, Му Цинфан, не обращая внимания на окропившие ткань одежды горячие капли от вскипяченной воды, сделал шаг вперед, переступая осколки чайника, и закрыл за собой дверь. Его пустой взгляд начал равнодушно осматривать разрушенные демонической яростью остатки годами собираемых трав, настоек и мазей. Все его труды, все его силы были разрушены буквально за сущие, ничего незначащие мгновения по велению того, кто даже этого не понял и вряд ли пожелает хотя бы обратить внимание. Ровно застучавшее сердце лекаря отдавалось горьким принятием. Ничего не меняется. Все остается прежним. Со стороны кровати раздался шорох. Сделав глубокий вдох, отдавшийся болью в ребрах, Шэнь Цинцю с трудом приподнялся с кровати, усевшись на ее край, и с медленно возрастающей истерикой бросил ошарашенный взгляд на собственную обнаженную грудь — покрытая алеющими следами и до сих пор слегка блестящая от чужой слюны в области сосков, в этот момент она сильнее всего казалась принадлежащей совершенно любому другому человеку, но только не ему. Но вид ее сверху вниз, вид всего его тела, практически пережившего самое худшее, отрицал любое непринятие, тяжестью реалий павшего на плечи во всех смыслах невинного учителя. И если душа переселенца действительно продолжала быть чистой даже после всех произошедших событий наяву и во сне, потому что нельзя было уничтожить так просто и быстро безграничную привязанность к главному герою, то оболочка, в которой ей пришлось обитать, давным-давно была истерзана множество раз и совсем недавно едва ли не истерзана снова. Привыкшее к насилию тело Шэнь Цинцю пережило бы очередной акт мести. Шэнь Юань, возможно, нет. Подняв руку, мастер Сюя медленно прикоснулся ей к своему бешено колотящемуся сердцу — надо же, его ладонь мелко дрожала. Но почему? За что? Из-за чего? «Чего или кого ты так испугался, бедняжка?» Удушающее осознание убивало потревоженную душу читателя, который самодовольно решил, что если к пыткам и заточению в темнице он был готов, то и ко всему этому тоже должен был подготовиться. И все же как же он до нелепости был смешон. Шэнь Юань, чудом не подвергшийся сексуальному насилию от Ло Бинхэ, — Боже, это мог быть Бинхэ — испытывал сразу несколько противоречивых друг другу чувств. Страх за своего ученика не покидал его ни разу за все время, что мастер Сюя находился в этом мире и даже во время того, как он, беспомощный и потерянный, лежал под телом Императора. Глупый ли был он человек, боящийся того, что сила неконтролируемого Синьмо принесет Ло Бинхэ еще большую боль, а не того, что боль причинят ему? Возможно. Стоит ли самому заклинателю ударить себя по голове, чтобы вставить мозг на место, за то, что он боялся возможных последствий не для себя, а для ученика, когда до того дойдет осознание? Вероятнее всего. Должен ли он был предвидеть все это заранее и подготовиться ко всему с учетом того, что ранее, когда Ло Бинхэ впервые лежал с ним в кровати, происходило почти то же самое? Черт возьми, да. Тогда бы не случилось непоправимого, перевернувшее сознание учителя вверх дном. Тогда бы мастер Сюя смог бы успокоить ученика так же, как и сделал это в прошлый раз — искренними разговорами, теплой лаской и твердой верой в то, что он, Шэнь Юань, даже в отсутствии сил все еще может повлиять на всегда для него маленького белого лотоса. Сможет спасти от ужасов груза пережитого сердце юноши, купающееся в крови врагов и мощи своего величия. Но реальность была как никогда сильна, а Шэнь Цинцю был перед ней все так же, как и тогда, слаб, потому что та ночь тишины и спокойствия существовала по воле Ло Бинхэ и только. Это было крайне глупо — свято верить в свою победу, когда ты всегда был проигравшим. Крайне глупо — как же глупо — Шэнь Юаню было продолжать слепо верить в то, что тем единственным спасением он стал не только для его Ло Бинхэ, росшего под взглядом хорошего учителя, но и для почерневшего главного героя, который понятия не имел, что может быть как-то иначе. Этот Ло Бинхэ жил в реалиях мира, который он построил собственными руками, в то время как Шэнь Цинцю жил в своих мечтах о добром учителе и его преданном ученике. Вот только добрый учитель в чужих глазах всегда был и будет ненавистным злодеем, в то время как о преданности ученика и речи быть не могло. И все же еще одно чувство не давало мастеру Сюя покоя. — Шисюн… — начал было пришедший в себя Му Цинфан, обернувшись к все это время молча сидевшему, чтобы осмотреть его, но неожиданно Шэнь Цинцю резко выпалил на одном дыхании: — С Ло Бинхэ что-то не так, — его голос был полон уверенности в своих словах. Не обращая внимания на сковавшую тело дрожь, он бессознательно запахнул порванную мантию как мог и свел ноги, до сих пор чувствующие на себе чужие прикосновения. Потухшее в паху возбуждение казалось вымыслом подсознания, воспоминания о котором хотелось закинуть куда-то в глубину среди тщательно спрятанных секретов как Шэнь Юаня, так и читателя в личине Шэнь Цинцю. Вместо этого хотелось обратиться к тому, кому он доверял в каждом мире и у кого желал получить хоть какой-то совет. Ощутив, как пересохли губы, мастер Сюя машинально хотел смочить их, но мгновенно пожалел о своей попытке, когда те, припухшие от грубых поцелуев, отдались зудящей болью. Раздался шипящий выдох. Кончики пальцев коснулись засохшей корки крови в уголках. О Боже. — Нет, шисюн, — Му Цинфан внезапно не нашел в себе силы, чтобы скрыть негодование услышанному. Обойдя множество осколков и высыпавшиеся из льняных мешков семена трав, он присел на край кровати рядом и осторожно обхватил тонкие запястья. — Это с тобой что-то не так. Что ты сказал Императору? Под опытными касаниями, считывающими бьющийся пульс, Шэнь Цинцю на миг замер, оторопев от едва заметного звучащего беспокойства, но все же продолжил: — Ничего, — честно ответил мастер Сюя, как издалека наблюдая за тем, как Му Цинфан начал наносить на алые участки его кожи холодную мазь и поправлять сползшие с руки бинты с каким-то темным выражением лица. В этот момент даже весь его былой стыд отошел на второй план, словно заклинатель построил вокруг себя барьер, не дающий выпустить те самые намеки на прорывающуюся истерику при виде своего тела, — Шиди, сейчас важнее другое. Состояние Ло Бинхэ было ненормальным. Я уверен, дело может даже быть не в Синьмо, потому что он никогда бы не… — Никогда бы «не» что? Не принудил бы тебя к насильственной связи? Император делал это бесчисленное количество раз и сделает это снова. Не причинил бы боль тому, кто в прошлом оскорблял его и всячески унижал? Это не смешно, шисюн, очнись же, — неожиданно перебили его грубо, нанося последние мазки лекарственной мази. Казалось, чужие плечи тряслись от едва сдержанного гнева, а глаза все никак не могли оторваться от зрелища засосов и кровавых укусов, но их обладатель словно и вовсе забыл об их существовании, приняв за данность. И это было ужасающе. Тот факт, что одному человеку, ранее ненавидящему каждую клетку своего тела, которое стало попросту игрушкой для постельных утех, было все равно, а другому спустя столько времени все еще нет даже после клятвы забыть. Но по какой-то причине бывший Лорд пика Цинцзин до сих пор дергал за струны сердца такого же забытого Лорда, который был уверен, что очередная встреча пройдет так же, как и все предыдущие — редкие, но всегда всплывающие в памяти. Это были встречи молчания на двоих, когда один не говорил, а другой не знал, что сказать. Пустой взгляд глаз цвета цин. Скрытое сожаление в карих. Лекарь не сразу научился принимать выдуманные личности Шэнь Цинцю и первоначально свел их на то, что ему показалось, ведь в его присутствии бывший шисюн особенно не проявлял нехарактерные для себя черты, предпочитая отмалчиваться. А после, когда до него наконец дошло полное осознание, то что-либо узнавать было уже попросту поздно, когда перерыв между их встречами стал слишком большим. Могло ли все это проявление несуществующих личностей являться болезнью сердца? Доказательств было слишком мало. Намеренно ли Шэнь Цинцю позволил развиться чему бы-то ни было, чтобы скрыться от сводящих с ума реалий? Было неизвестно. А если Му Цинфан ошибался, решив, что это болезнь, которую необходимо исследовать? Что если это проклятие, неизвестный артефакт или и вовсе обычная в одном смысле и ужасающая в другом игра «кто же проиграет первым»? Вдруг в прошлом испытывающий к каждому живому существу неприязнь человек, познавший во всей своей сути свои ошибки и действия, сейчас наконец признал себя проигравшим, и теперь его расколовшееся сознание не в силах признать этот факт? Этого узнать не мог никто, кроме самого Шэнь Цинцю… Му Цинфан поджал губы и поднял взгляд на сидящего. … Шэнь Цинцю, который сейчас, уже в нынешнем времени, так сильно не похож на самого себя, что буквально убивает своей невозможной искренностью, ярким светом жизни в глазах и чудовищной верой в Императора Трех Царств. Новая личина или проявившееся проклятие? Да как же сильно лекарь хотел это узнать, но не мог, не мог! При всех своих знаниях и скупых запасах лекарств ничего не мог. Все это действительно сводило с ума, потому что когда его взгляд пал на лежащее поперек кровати тело, Му Цинфан целые непозволительные секунды осознания был уверен в том, что видит в чужих глазах не ненависть и даже не боль, которые были бы самыми логичными в этой ситуации. А то, что не подавалось никакому объяснению. Он видел своими глазами в глазах напротив самую глубокую и сильную веру в то, что если бы Император все-таки дошел до конца, то Шэнь Цинцю бы простил. Простил! Терпящий насилие от своего ученика почти каждый проклятый день Шэнь Цинцю! И простил! За это? Неужели его собрат по школе окончательно сошел с ума? Неужели мужчина опоздал, так ничего и не сумев сделать? Опоздал, так и отпустив человека из важного списка дорогих людей на растерзание зверя в угоду собственного равнодушия и скрытого страха за еще одного немаловажного человека. Поэтому утихшие эмоции лекаря готовы были прорваться от несправедливости, когда шисюн как ни в чем ни бывало назвал своего мучителя не только по имени, но и начал спрашивать о его самочувствии. Он переживал! За того, кого ненавидел каждую секунду своего существования! Все-таки Шэнь Цинцю и в правду сошел с ума и Му Цинфан с ним заодно. Да вот только исследование тела без использования ци ничего не могло дать понять кроме того факта, что организм продолжал изнывать от отсутствия питания и солнечного света. В последний раз перед произошедшим между Святой демоницей Ша Хуалин и наложником Шэнь лекарь видел заклинателя практически год назад. С тех пор утекло немало воды и многое могло измениться, но одно единственное оставалось неизменным — одно желание по отношению к шисюну, которое бывший шиди до сих пор хотел исполнить. Однако Му Цинфан себя все-таки в какой-то степени обманывает, потому что однажды произошло нечто из ряда вон — возможно, его единственное проявление слабохарактерности и его самая большая ошибка, за которую он корит себя по сей день. — Шиди Му, я понимаю твое беспокойство и благодарен за то, что ты все еще испытываешь его ко мне, — поджав губы, все-таки ответил Шэнь Цинцю, с благодарным кивком принимая другое ханьфу и накидывая его поверх, сразу же чувствуя себя в большей безопасности, — Но все же этот Шэнь и сам не может унять свое беспокойство и просит дать совет. Не замечал ли шиди когда-нибудь ранее у Ло Бинхэ симптомы бессонницы и жара? Может быть, ты слышал о подобных симптомах среди других демонов? Вместо ответа названный внезапно поднялся и резко бросил одно единственное: — Этот Му недостаточно образован, чтобы сметь предполагать что-либо о здоровье Небесного демона и тем более не в курсе о состоянии других обителей дворца Императора. Более не сказав ни слова, лекарь подошел к осколкам от чайника и, опустившись на колени, осторожно начал собирать их с помощью платка в одну кучу, минуя явное пятно остывающей воды. Не понимая, чем мог задеть Му Цинфана, Шэнь Цинцю поспешил и сам подняться, чуть покачнувшись от слабости и холодка на все зудящих метках на коже. Его ноги, одетые лишь в длинные носки, ступили на пол и тут же запачкали чистую ткань в пятках. — Шиди, этот шисюн сказал что-то не то? — с трудом опустившись рядом, заклинатель разгладил ханьфу на коленях и с болью осмотрел разбитые вещи и уничтоженные травы, — Я помогу. Му Цинфан, на миг оторвавшись от дела, скосил на того холодный взгляд. — Шисюн, вернись обратно в кровать. Шиди приберется сам, — тоном, не терпящим возражений, ответили ему. — Если ты, конечно, не хочешь, чтобы мои труды пропали даром. Мастер Сюя, сделав глубокий вдох, мягко посмотрел в чужое лицо, пытаясь поймать устремленный вниз взгляд. — Прости меня. Мужская рука коснулась особенно большого осколка и, подняв его, замерла, держа его платком на уровне груди. Сердце пропустило удар. — За что? Погруженный куда-то в себя взгляд карих глаз, покрытых дымкой наваждения, поднялся выше, устремившись на скрытую за воротником ханьфу шею. Туда, где ярко бился чужой пульс. Му Цинфан, несмотря на нынешний призрачный образ когда-то знаменитого целителя, имя которого кануло в лету, затерявшись в годах праха школы Цанцюн, имел обширный опыт в области человеческой анатомии. Отсутствие духовных сил не мешало ему при должном умении и с помощью подручных средств поразить какого-нибудь слабого врага в самые опасные точки собственноручно изготовленным ядом или холодным оружием. Например, на шее человека находилась сонная артерия, о существовании которой многие заклинатели забывали, кичась своей силой и уверенностью в то, что их жизням не может угрожать старый и ослабший целитель. Например, Му Цинфан знал, что у сидящего напротив него Шэнь Цинцю есть точно такая же артерия, а в руках самого лекаря находится острый осколок, который можно было прямо сейчас использовать по назначению. «Порой смерть была милосерднее» — как молитва неверующего, как последнее желание всеми забытого из раза раз повторял в голове бывший Лорд Цяньцао. Как последний акт доброты былой связи когда-то даже не приятелей — обычных собратьев по секте, чьи абсолютно разветвленные дороги когда-то насильно из-за обстоятельств сошлись вместе, образов вряд ли нужную обоим связь. Потому что вряд ли кто-то из них хотел однажды искать спасение от реальности в другом, но вот же он, посмотрите, разрушенный мир во всей красе, приведший двух Лордов в темницу именем дворца мальчишки, которым они оба когда-то пренебрегли. Му Цинфан размышлял. Как же легко было наконец положить конец чужим страданиям одним размашистым движением острия по нежной коже — мужчина знал, что смерть будет мгновенной и безболезненной так же, как знал о том, что Император не позволит своему учителю так просто сбежать от своего самого дорогого ученика. — Этот шисюн извиняется за то, что не смог остановить своего ученика, — раздался как сквозь толщу воды чужой голос, полный сожаления, — И позволил произойти всему этому. Тело лекаря пробрала ледяная дрожь, когда как наяву перед ним предстало яркое воспоминание, оставившее неизгладимый след на его сердце. Воспоминание о самой первой встрече неизвестного никому из обителей дворца лекаря и новоиспеченного наложника Шэнь.

***

За годы нахождения взаперти в дворце среди демонических земель любой человек бы рано или поздно привык к одиночеству, как бы часто тот до всего этого ни был окружен множеством людей. Первое время тишина глушила мысли. На второй год повторение одних и тех же рецептов вслух помогало не сойти с ума. Третий год принес чтение свитков и книг перед сном с тихим потрескиванием единственной свечи. Спустя десятилетия Му Цинфан мог сказать, что научился мириться с собственным кошмаром наяву. Когда впервые за все время в пустующей пристройке никому ненужного лекаря появился тот, кого он считал давным-давно мертвым, мужчина понял, что кошмар приобрел новые краски — пугающие и жестокие в невозможности своего существования. Первая встреча собратьев по уничтоженной школе заклинателей произошла через десять лет, проведенных в заточении холодного и презренного к ним дворца Императора полукровки благодаря воле последнего. Потому что, скорее всего, оба из них считали друг друга мертвецами и вряд ли бы когда-то сами смогли узнать о том, что познали одинаковую судьбу пленников, заточенных в чуждых стенах. Судьбу пленников с одним огромным отличием. Тот, кто никогда бы не склонил ни перед кем голову, вместо этого склонив насильно чужую; тот, кто дорожит собственным достоинством и тщательно заработанной репутацией сильнее чем кто бы-то ни было другой; тот, кто после всего произошедшего просто не мог быть живым, однажды оказался лежащим на потрепанной кровати в пристройке лекаря. И в этот самый момент Му Цинфан, смотрящий в пустоту чужих глаз и видя поднимающуюся и опускающуюся грудь, понял нечто важное и леденящее кровь для себя. В этот самый миг целитель, ощущающий спиной обжигающее присутствие постороннего, пристально наблюдающего за каждым движением, осознал то, что не был в силах сложить в голове еще долгие-долгие ночи кошмаров уже не наяву. Шэнь Цинцю, бывший Лорд пика Цинцзин по имени Шэнь Цинцю — его шисюн, так или иначе находящийся в списке важных людей — действительно был жив. Му Цинфан, старый и забытый лекарь Му Цинфан, обрабатывающий каждый алый след на искусанной кожи болезненно худого тела, под таким же багровым взглядом Императора за ним абсолютно не имел сомнений в своих предположениях. Его шисюн был жив телом, но мертв душой. — Как состояние учителя, шишу? — поинтересовался голос позади. Полный темного любопытства и наслаждения, Ло Бинхэ, убрав руки за спину, взирал сверху вниз на молча лежавшего человека, чей ничего выражающий взгляд был направлен вверх. Казалось, от полудемона исходили волны неясного предвкушения и нетерпения, словно тот ждал одному ему известной реакции одновременно от двух людей, каждый раз с интересом смотря то на одного, то на другого. И вместе с тем пышущая силой демоническая ци обжигала уродским в своем обличии удовлетворении и в невероятно ярком открытии чего-то ранее никогда неизведанного, которые могли иметь только одно начало. Только одно объяснение. Лишь одно понимание при виде полностью обнаженного тела, накрытого тонким одеялом. Му Цинфан положил ладонь поверх чужой, бледной и со сломанными практически под корень ногтями, и замер, потому что не знал, кому из них принадлежала мелкая дрожь. Зверски. Это было зверски жестоко — то, как бывшая жертва насилия поступила в ответ с нынешней. В голове даже повидавшего многое лекаря не могла сложиться картина исхудавшего тела, покрытого кровавыми укусами, огромными синяками и отпечатанными следами чужих пальцев на запястьях и бедрах. Му Цинфан чувствовал, как сердце пробрал ни с чем несравнимый ужас. Этот человек на кровати был чужим — это было правдой, потому что во времена ученичества и даже когда они уже стали полноправными Лордами, Шэнь Цинцю и Му Цинфан никогда не были особо близки. Но это не отменяло того факта, что когда-то они оба принадлежали одному дому. А дом для Му Цинфана был всем. Ло Бинхэ явно позволил произойти встрече не просто так, из жалости. Не просто так тот во всей жестокости решил показать всю свою силу мести и именно тому, кто так же принадлежал разрушенному пику Цинцзин. О нет, Император прекрасно был в курсе чужой связи и хотел ею воспользоваться, но почему же тогда именно сейчас? Спустя долгие годы? Что изменилось? И по какой причине полудемон, явно имеющий в своем дворце других самых опытных лекарей, обратился к тому, о ком давным-давно забыл, но неожиданно вспомнил? А что насчет крови Небесного демона, которая могла в больших количествах вылечить разные увечья? Му Цинфан смог понять лишь одно. То, что от него ждали определенной реакции. Проявит ли целитель такое же равнодушие, которое когда-то проявил к невинному ребенку, или же в конце концов познает жалость к виновному во всем взрослому? — Ваше Величество, этому лекарю не хватает достаточного количества трав и настоек, чтобы полностью все излечить, — ответил без каких-либо эмоций мужчина, пока внутри сердце лишь стало биться сильнее при виде равнодушно читающего в алых глазах «разумеется, я знаю», — Но в данный момент его состояние стабильное. Где? Где все это время Шэнь Цинцю находился и как все могло дойти до такого? До унижающего низложения. Му Цинфану, которому пришлось осмотреть каждую часть тела бывшего шисюна, которого Император привел на руках лишь с одной накидкой, разорванной во многих местах, хотелось ослепнуть и лишиться чувств, потому что сердце никак не могло перестать болеть и изнывать от сильнейшей жалости. — Вот и славно. Подошедший ближе Ло Бинхэ, улыбаясь, кивнул и склонился над лежащим, с каким-то живым интересом рассматривая искусанные губы и особенно потухшие глаза, словно пытаясь в них увидеть что-то одному ему известное. Ему и вовсе было все равно на то, что его цель попросту не обращает на него какое-либо внимание — вместо этого о пристальном внимании кричал тот, кто со стороны казался зверем, неожиданно обнаружившим в своей практически мертвой добыче новую жизнь, новый вдох и затерянное старое. Му Цинфан сам не мог поверить в то, что говорит, но о травмах он не врал, в то время как за эмоциональное состояние что-либо не имел права сказать. Да как будто он вообще смел. Тихо вздохнув, незримо для других, мужчина сжал чужую руку сильнее и тут же вздрогнул, когда кончики длинных пальцев вдруг задели его кожу. Голова Шэнь Цинцю медленно повернулась к нависшему над ним и Му Цинфан, казалось, перестал дышать, замерев в болезненном ожидании. В чужих глазах всколыхнулась жизнь, закружившись густым водоворотом в болотного цвета радужках. В полусогнутом состоянии замер вместе с ним и Император. Покрытые укусами и засохшей коркой крови губы внезапно, скривившись, разомкнулись, чтобы хрипло зашипеть: — Убирайся. И новая причина ненависти при первом же столкновении взглядов наконец окончательно возродилась из остывшего пепла насилия, заставившим гореть заживо змеиную душу. — Что-что, учитель? — склонил голову Ло Бинхэ, переспросив. Сидящий рядом на стуле Му Цинфан ощутил, как тело сковал страх, — Твой ученик не расслышал. Неужели голос мастера совсем сорвался от криков? Бедняжка. Пальцы побледневшего лекаря с силой прижали за запястье руку лежащего в молчаливой предупреждении не переходить грань. «Прошу тебя, остановись, ты сделаешь себе лишь больнее, — Му Цинфан никогда не молился Богам, но когда рядом с ним находился демон, иного выбора не было». Однако о какой такой грани идет речь, если Шэнь Цинцю давным-давно за нее столкнули и оставили гнить на самой глубине? Разве может быть еще больнее? — Вон, — ладонь говорящего вновь дернулась, словно желая подняться и сейчас же замахнуться на того, кто теперь, уже давно не беспомощный ребенок, не только с легкостью перехватит удар, но и сломает с щелчком запястье. — Убирайся вон, демоническое отродье. Карие глаза широко распахнулись. Резко поднявшись с места, обернувшись, Му Цинфан поспешил сделать поклон, чувствуя, как спину прожег только осознавший другое присутствие чужой взгляд. — Ваше Императорское Величество, Шэнь Цинцю не ведает, что и кому говорит. От его имени этот лекарь просит милосердно пощадить бывшего шисюна. В алых глазах замерцало отвращение напополам с темным отрицанием. — Шэнь Цинцю, а Шэнь Цинцю, — протянул вновь выпрямившийся Император, расправив широкие плечи и цокнув. В этот самый миг из-за ослабленного у груди полудемона ханьфу мужчина наконец увидел то, что особо и не было скрыто. Кровавые полосы, похожие на царапины в пылу невыносимой боли. Поломанные ногти Шэнь Цинцю с запекшейся под ними кровью. И паззл в голове наконец сложился, — Жил как тварь и готов был умереть как тварь, но посмотрите же, все еще кому-то нужен. Может быть, этот Лорд ошибся, позволив дорогому шишу жить? Тело Му Цинфана, почувствовавшего на плече крепкую хватку, замерло в полусогнутом положении поклона. — Ты! — сорванный голос Шэнь Цинцю позади практически охрип до шепота, но напряженность и яростную боль в говорившем можно было услышать даже глухому, — Ты дал клятву. Ты обещал не трогать, так что не смей… — Ах да, клятва, — словно только вспомнил Ло Бинхэ, чьи пальцы впились в кость на плече до болезненного выдоха. Лекарь все еще не смел даже поднять взгляда, устремленного в покрытые кровью носки обуви, выглядывающие из-под черного подола ханьфу, — Клятва, которая должна была умереть вместе с учителем, теперь будет продолжать жить только при достаточном удовлетворении этого Лорда. Прекрасный стимул, где выигрывают обе стороны. Шишу? Есть возражения? Острые когти демона ласково коснулись кончиками виднеющегося участка кожи. В горле хотевшего открыть рот Му Цинфана внезапно всполошились кровавые клещи, захватившие нёбо и язык, а перед глазами промелькнул образ главного ученика Ван Шу, окруженного пламенем и треском горящих пристроек Цинцзин, и спины стоявшего рядом с ним демона с обнаженным мечом. Перед ним возникло зрелище изуродованного тела того, кто точно так же принадлежал дому. Но был ли этот «кто-то» роднее человека, который рос на глазах лекаря и должен был стать следующим пиковым Лордом Цяньцао? Был ли Шэнь Цинцю тем, ради кого можно было без сожалений пойти на все что угодно? Кровавые клещи вдруг успокоились, возвращая обладателю голос, будто снисходительно позволив сделать выбор. Не моргающий взгляд цвета цин замер на согнувшейся спине целителя. Лежащую на кровати дрожащую руку более не сжимала ни одна другая. «Шисюн». Зеленые омуты на секунду закрылись, чтобы в принятии открыться вновь. «Шиди не сможет остановить твоего ученика. Прости». И Шэнь Цинцю больше не дрожал. Губы Ло Бинхэ растянулись в довольной ухмылке. — Прекрасно. В таком случае, этот ученик уйдет и на время оставит двух дорогих друг другу людей наедине. Спустя столько лет вам явно есть о чем поговорить, — сильная рука наконец соскользнула с плеча. Более не обращая внимания на не сказавшего ни слова, Ло Бинхэ сделал несколько шагов и вновь склонился над своим учителем, чтобы в неведении от стоявшего спиной откинуть с щеки прядь волос, открывая вид на все еще истекающую кровью мочку уха с насильно появившейся в ней серьгой, — Но наложник Шэнь должен понимать, что воспоминания останутся с ним навсегда. И будут повторяться вновь и вновь столько раз, сколько я этого захочу. Не смей забывать по чьей воле ты все еще жив, мастер. Последние слова Императора отдавались эхом в ушах лекаря даже тогда, когда тот вышел из комнаты, оставив двоих людей в тишине. — Му Цинфан. Названный не посмел обернуться, зная, что увидит за собой, поэтому лишенный какой-либо искры жизни голос особенно сильно бил по сердцу не имеющего иного выхода мужчины. — Его больше нет. Му Цинфан разомкнул пересохшие губы. — Кого? Шэнь Цинцю медленно поднял над собой руку и подвигал одеревеневшими пальцами точно ребенок, впервые увидевший давно потерянное и, казалось бы, навсегда уничтоженное. Зеленые глаза замерцали непролитыми каплями ледяного дождя. — Ничего нет.

***

— Эй! Сестрица И, как ты? Услышавшая практически возле своего уха громкий возглас И Жан от неожиданности вздрогнула, едва успев поймать почти упавшее из рук маленькое зеркальце. Ее сердце всполошено забилось, а кончики пальцев неприятно закололо, будто она ожидала увидеть кого-то другого. Но, тем не менее, осознание дошло до нее довольно быстро, не дав ей опозориться и успеть натянуть на лицо улыбку. Обернувшись к подошедшей к ней, не вставая с места, девушка обратила взгляд на одну из младших наложниц гарема — являющаяся всегда особенно любопытной и скучающая от дворцовой жизни, та любила собирать различные сплетни ради хоть какого-то развлечения, и поэтому И Жан все-таки не совсем удивилась чужому присутствию с таким теплым намерением завести разговор. Да и немаловажным фактом было тем, что она не имела ни с кем из других девиц дружеских связей, изредка поддерживая приятельские, потому что прекрасно помнила слова своего отца, научившему свою дочь многому. И Жан и сама была всегда достаточно сообразительна. Например, впервые появившись в гареме как одна из многочисленных будущих жен Императора Трех Царств, девушка не прогнулась под более глупыми девицами, желавшими подчинить новоиспеченную сестрицу. Со стороны казавшаяся простодушной дурочкой, не выделяющейся на сером фоне, И Жан тем не менее была отличной целью в глазах тех, кто желал благодаря ней как-то выделить себя ради внимания Правителя. Также для многих она продолжала быть соперницей, а соперниц здесь больше всего не свете не любили. Придворная дама Юй вместе со своими помощниками, разумеется, старалась держать порядок в гареме с помощью жесткой хватки и уроков воспитания, но это не мешало особенно ревнивым и самодовольным женщинам в неведении устраивать друг другу пакости ради того, чтобы изуродовать внешность, а некоторым из счастливиц и вовсе вызывать выкидыши и преждевременные роды. И Жан, понимавшая, что в гареме выживает не только сильнейший, но и самый умный, как никогда всегда была начеку и умело скрывала под маской простодушки довольно умную личность. Так несколько раз ей удалось избежать подсыпанный в еду яд и вовремя успеть заметить жалящие талисманы проклятий от некоторых заклинательниц и демониц. Пару раз, конечно, она все же попалась, но серьезно не пострадала, да и в тот миг рядом были помощники, которые тут же доложили о происшествии придворной даме. Самым странным правилом, нет, устоем всего дворца, которое никто не имел права менять и которое сама И Жан не могла понять, было тем, что ни одну из виновниц не смел наказать никто за какой бы-то ни было проступок. Нет, конечно, те, так или иначе, на какие-то дни были лишены привычных благ как, к примеру, роскошной пищи или новых драгоценностей, но это не шло ни с каким сравнением и казалось детским лепетом. Девушка ни раз размышляла о том, что эта вседозволенность могла сказаться в будущем не самым лучшим образом, но она, обычная младшая наложница, не имела права что-либо сказать или предложить. Если Император Ло Бинхэ сказал, что не причинит никогда какой-либо женщине боль, то значит так оно и будет. Несогласный и посмевший тем навредить пусть падет от его вездесущего клинка. И Жан более и не думала об этом, потому что ей хватало заученных правил, которые явно намекали на то, что истинному наказанию могут подвергнуться только представители мужского пола. Это было несправедливо для нее, но разве она имела право решать за другого, что справедливо, а что нет? Для своего возраста она обладала неплохим умом — это было правдой. Вот только однажды ее сообразительность и ум встали ей боком, когда ее, И Жан, заметила она. — Что ты имеешь ввиду, сестра Цуй? — в конце концов, спросила она у — как ее там звали? — Цуй Хуа? — Ну как же? — вся в нетерпении, говорившая заломила руки, прежде чем опомнилась и слащаво, будто перед ней стоял сам Император, начала играться длинной прядью волос, — Говорят, ты видела своими глазами самого наложника! Того самого неповторимого мужчину, ночами подставляющего свою задницу, помнишь? Ну и как он, настолько ли уродец, насколько говорят другие? Или все-таки телом хорош, раз смог привлечь нашего Императора? Хотя как вообще какая-то псевдо наложница с лишним придатком может сравниться с нашими несравнимыми телами, не так ли, сестры? Обратившись в поддержку к стоявшим позади и внимательно слушавшим чужой разговор, Цуй Хуа практически сразу же услышала смешки и утвердительные возгласы, из-за чего почувствовала себя еще увереннее. Внутри же И Жан поднялось негодование. Да как они… Да как они только посмели! Шэнь Цинцю, Цинцю-гэ… Он… Он был не тем, кого она ожидала увидеть и кого не имела права признавать другом, но все равно признала. Он оказался не тем, кто мог бы получить такую ужасную судьбу — это была несправедливость, которая вновь принадлежала только ей и никому другому. Потому что Шэнь Цинцю не должен был оказаться им, но он это сделал. А ведь она после случая с супругой Правителя даже не смогла ничего сделать, кроме как успела передать веер. Она даже не могла навестить пострадавшего заклинателя. Она не могла абсолютно ничего. Умная, но такая слабая. Зная, как быстро распространятся во дворце слухи, придворная дама Юй заранее сделала так, чтобы они дошли до чужих ушей исковерканными и неполными. Так о пострадавшей Ша Хуалин никому не было известно, зато многие были в курсе того, что И Жан встретилась с единственным наложником-мужчиной, которого многие новенькие считали нелепой сказкой, но тем не менее все равно утверждали об его отвратительной внешности. Живущие дольше в гареме наложницы и жены не спешили опровергать эти слухи, а слугам, посещающим то самое крыло слуг, намеренно затыкали рты. И все-таки И Жан была уверена, что три самые жены Правителя очень хорошо знали в лицо того, кто годами был заперт вдали. Случай в демоницей Ша подтвердил ее предположения еще сильнее. Женщины, не получившие необходимую дозу сплетен, тем временем все поддакивали и поддакивали. — Да, сестрица И, расскажи же нам подробнее! — Не могу поверить, что Император мог возлечь с уродом, так что дело должно быть совершенно в ином! Мы ждем фактов! — Наверное, этот наложник настолько отвратителен, что сестрица лишилась дара речи! И Жан громко хлопнула зеркальцем по столу и широко улыбнулась. — Даже если и отвратителен, это все равно не мешает ему видеть нашего уважаемого Императора чаще, чем за всю свою жизнь видите его все вы. Как думаете, в чем или ком проблема? — показательно пройдясь придирчивым взглядом по всем фигурам, она изобразила задумчивость и беспокойство. Девушки, до которых не сразу дошел весь смысл сказанного, хотели были возмутиться, но неожиданно позади них раздался мелодичный голос, заставивший их насильно усмирить свой гнев. — Дорогая, мы так давно не виделись, а ты даже не спешишь побеседовать с сестрицей Инь за чашкой чая? И Жан не хотела. Боже, как не хотела видеть ее и говорить с ней. Но иного выбора у нее все еще не было. — Жан-эр просит сестрицу прощения за ее неуважение. Поймет ли это когда-то Цинцю-гэ?

***

Третья неделя нахождения в этом мире наступила для Шэнь Цинцю неожиданно быстро. Практически сразу же после того, как мастер Сюя все-таки смог уговорить в тот момент погруженного в свои мысли Му Цинфана помочь убраться, через некоторое время пришли стражники и приказали вернуться Шэнь Цинцю обратно в свои покои. А ведь он так много не успел сказать старому другу, но поклялся найти к Му Цинфану любым способом путь обратно. В тот миг его удивило больше не то, что о нем вдруг вспомнили, казалось, в самый неподходящий момент, а существование стражи, которую до этого он ни разу не видел. Неожиданно в памяти всплыли также не совсем ясные картинки того самого нападения Ша Хуалин и голоса стражников, бесконечно за что-то просящие прощения. Осознание накрыло его сильнее, чем он мог предполагать. Всю дорогу от самой пристройки лекаря до каморки, которую все называли покоями, Шэнь Цинцю никак не мог уложить в голове тот факт, как просто он принял за данность отсутствие какой-либо охраны даже в крыле слуг. А ведь это был огромный дворец Императора! Дворец! Либо заклинателя хорошо кто-то обдурил, либо дело было явно нечисто. К сожалению, его размышления пришлось прервать, когда тело сковала такая сильная усталость, что он буквально вырубился на старой кровати, как только за ним закрылась дверь. На следующий день за ним никто не пришел, чтобы привести в комнату для омовения. А потом не пришел и на следующий. Можно было бы ненароком подумать, что о его существовании снова забыли, да вот только еда стала появляться стабильно два раза в день и также ему приносили небольшую емкость с водой, чтобы хотя бы умыть самые требовательные места. О том, где Шэнь Цинцю справлял нужду, лучше было не знать. С каждым днем ему стало казаться, что придворная дама Юй, даже переставшая проводить занятия обучения, все-таки назначила ему наказание, заточив вдали от каких-либо живых существ, что было явно странным, потому что заклинатель и так всегда находился в вечном одиночестве. Что ему дни и ночи тишины? Что ему, Шэнь Юаню, только-только дорвавшемуся до одного близкого человека и потерявшего сразу обоих, отсутствие какой-либо коммуникации? Но время все шло вперед, раны от когтей демоницы медленно заживали, и следы, оставленные Ло Бинхэ, исчезали вместе с ними. Бинхэ… При этой мысли его сердце сильно сжалось. — Учитель? Шэнь Цинцю резко вынырнул из воспоминаний, когда рядом с ним возникло знакомое лицо, внимательно выглядывающее в его собственное. Ло Бинхэ появился в его комнате через несколько дней тогда, когда заклинатель этого совсем не ожидал — сидящий спиной у столика с зеркалом мастер Сюя, с трудом доедающий овощной суп, не сразу понял, что рядом с ним находится кто-то еще. Присутствие Императора, ранее как никогда ярко кричащее о себе, внезапно потухло и кем-то словно усмирилось — настолько казалась невозможной реальность, где его ученик, тот самый ученик, молчаливой тенью появляется за спиной и неизвестно сколько времени просто там стоит, ничего не говоря и ничего не делая. Просто смотря на него не моргающим взглядом темных глаз. Просто взирая на своего учителя с глухой интенсивностью, такой задумчивой и иррациональной, будто на него глядел его в чем-то провинившийся белый лотос, который никак не мог до конца принять свою вину, потому что не понимал, что сделал не так. Шэнь Цинцю не знал, как долго Бинхэ смотрел на то, как он ест, но вскоре эти самые остатки еды едва ли не оказались разлиты по дорогостоящему черному ханьфу, потому что заклинатель с перепугу едва успел поймать готовую упасть чашку, когда он все же заметил нахождение рядом другого человека. Первое столкновение двух взглядов учителя и его ученика произошло слишком внезапно, и оказалось так, что оба из них не были подготовлены к встрече друг с другом. Темные глаза внимательно осматривали полностью одетую фигуру, словно видя сквозь ткань каждую почти зажившую метку. Зеленые же видели под чужими круги от бессонницы, ставшие еще более явными. Сердце заклинателя не могло успокоиться даже после того, как без каких-либо предисловий после целой минуты молчания между ними Ло Бинхэ произнес то, чему он никак не мог поверить, думая, что ослышался. — Этот Лорд уже не раз зовет тебя, — склонив голову, сказал Император. Его голос был особенно холоден, словно его обладатель намеренно подавлял свои эмоции, — Если Юань-гэ совсем не здоровится, мы можем все отложить. Не здоровится? Ему? Может быть, им? — Нет, Бинхэ, — поспешил уверить мастер Сюя, чье нетерпение готово было прорваться наружу, — С учителем все в порядке. — Рад это слышать, — поднявшись с места, полудемон бросил взгляд в сторону выхода, — Тогда мы можем идти, учитель. В это время на кухне слуг должны находиться все работники. Потому что больны были они оба, и оба делали вид, что все хорошо. Тело Шэнь Цинцю ранее не вздрогнуло при попытке Императора коснуться его. А сам Ло Бинхэ не почувствовал, что впервые за долгие годы хочет отшатнуться.

***