На грани тишины

За окном светило солнце, освещая своими теплыми лучами в комнату. В пении птиц угадывалась мелодия, что невольно заставляла улыбнуться. Кажется, только сейчас Антон начал замечать эти мелочи, которые раньше не были для него хоть сколько-нибудь значимыми. Но почему-то сейчас, лёжа с закрытыми глазами, он слышал одновременно всё и ничего. Удивительно, но он впервые за долгое время смог выспаться, только вот этот момент омрачала боль в плече. Антон взъерошил свои волосы и, опустив руку обратно на колени, почувствовал, как под его пальцами оказалась чья-то макушка. Открыв глаза и переведя свой взгляд вниз, он увидел сонное лицо Попова. В этот момент на него нахлынули воспоминания о событиях прошлого дня. От них даже как-то внизу что-то затянулось, стало так приятно. Антон стал аккуратно водить пальцами по тёмной макушке, массажируя голову и перебирая прядки волос. Угрюмые складки на лбу Арсения тут же разгладились. Головой брюнет стал, как кот, ластиться к руке Антона, который не мог сдержать улыбку от такой ласки. У обоих учащенно билось сердце, и им было сложно поверить в то, что их чувства были взаимны. — Доброе утро… Ты как-то рано проснулся. Тебе бы поспать ещё, восстанавливаться надо, сил набираться. — Арсений накрыл своей ладонью руку Антона, которая лежала на его волосах. Антон был полностью сосредоточен на только что начавшемся разговоре, и его щечки слегка покраснели. — Я нормально себя чувствую… — он отвёл взгляд, но сам-то чувствовал как на него смотрели два глаза цвета океана, как тот улыбается довольно и приподнимается на его койке. — Тебе вообще-то тоже нужен постельный режим, но ты меня никогда не слушаешь, поэтому… Попов заметил, что парень замолчал и покраснел ещё сильнее. Он подвинулся ближе и осторожно сел на край кровати, внимательно рассматривая черты его лица. — Пожалуйста, скажи мне, что произошедшее вчера мне не приснилось, а то я точно заплачу прямо сейчас. — Арсений, не сдержавшись, посмеялся и переплёл пальцы с Антоном. Он увидел, что тот не сопротивляется, а наоборот, сжал руку в ответ, и от этого действия у него пошли мурашки по коже. — Не было. — коротко сказал тот, заглядывая в глаза напротив. — И всё? Так кратко? Арс, посмотри на меня, пожалуйста. Антон повернул голову на него и заглянул в глаза Арсения, которые на свету были очень яркими и до невозможности пропитанными голубизной. Тот молчит и ничего не говорит, хотя казалось, что даже какой-либо недосказанности не было, всё как надо. Попов наклонился ближе к Шастуну и увидел, как тот замер, казалось, даже перестав дышать. Он усмехнулся этому и просто приложил свой лоб к его. — Блять. Так нельзя делать. — тут же нахмурился Антон, он отстранился и надул губы, а в ответ услышал лишь смех Арсения. — А что такое? Я что-то не так сделал? — он улыбается довольно, смотрит на забавное личико парня, который был безумно красив и ждёт лишь его слов, хотя сам понимает чего они оба хотят. — Арс! Не заставляй меня краснеть ещё сильнее, сам же знаешь про что я! — Антон фырчит на него и пытается отстраниться на ещё большее расстояние от Арсения, но ему не дают этого сделать, притянув к себе и держа за щечки, сохраняя контакт глазами. — Правда? Кажется, у меня появились проблемы с памятью. Что произошло пару секунд назад? Ты чего-то хотел, Антош? — смотрит будто мысли читая и улыбается лукаво. — Поцелуй меня уже! Арсений выждал пару секунд, давая передумать, но не услышав больше ничего, внимательно посмотрел на лицо младшего. Он перевел свой взгляд с притягательных глаз на не менее завораживающие губы и, наконец, наклонил голову к ним. Сначала это было легкое прикосновение, словно он просто пробовал его губы на нежность и сразу же ощутил их сладость. Парень закрыл глаза и, переплетя пальцы с брюнетом, ощутил, как его губы коснулись его. Бабочки в животе затрепетали, как и он сам. Антон никогда прежде не испытывал ничего подобного, обычно на его губах чувствовался привкус помады, вишни или клубники, но не лёгкая щетина и аромат любви. Почему-то именно сейчас он почувствовал, что влюбился по уши и любит всем сердцем. У него было стойкое ощущение, что до этого никаких отношений не было, никаких попыток даже быть в центре чьего-то внимания, а сейчас ему предоставлено всё. Он аккуратно ответил на поцелуй и даже вздрогнул слегка, когда его талию обвила крепкая мужская рука. Антон тут же прижался к нему в ответ, он пытался быть как можно ближе, стараясь не обращать внимания на ноющую боль в плече. Это сейчас не было столь важным, ведь нельзя прерывать такой момент, ни в коем случае. Их руки и тела начинают играть в каком-то неизвестном для них самих танце, который позволяет погрузиться в момент с головой. Когда воздух уже начинал заканчиваться, парень лишь сильнее прижался, не желая отстраняться от желанных губ. Но вот поцелуй обрывается и появляется ощущение, что нужно что-то сказать, хотя так хотелось притворится, что он вообще разучился это делать. Напротив него сбивчивое дыхание и сердце, которое так же сильно бьётся, как и его самого, в ушах звенит, а глаза блестят. Антон не может сдержаться и невольно начинает улыбаться. — Арс… — но ему не дают договорить и мотают головой, лишь давая понять, что ничего не надо говорить. — Я тебя люблю. — тут же выговаривает Арсений и чмокает его ещё раз в губы, а после в щеку и нос с родинкой, которая напоминает кнопку. Лицо парня снова краснеет и он хочет отвернутся, чтоб скрыть своё смущение. Но сделать это ему не дают, лишь чмокают ещё раз, плавно переводя это в ещё один долгий поцелуй. Как же хорошо, что их не видит никто и этот момент они делят на двоих. Не видит же? *** — Арс, а мы же теперь вместе? — Антон смотрит как тот перебинтовывает его плечо и слегка шипит, ведь боль всё же временами отдавала в руку, а после видит улыбку на лице брюнета. — Антош, да, сколько ещё тебе подтверждений этому нужно? — он поднял глаза на него и чмокнул аккуратно, с нежностью в плечо. — Сильно больно? Прости меня, милый. Арсений заметил покрасневшие щечки парня и умилился. Именно в этот момент к ним подошёл Дмитрий, которого они не сразу увидели. Генерал хотел лично проверить состояние раненого и пришёл как только появилась возможность. — Антон, ты как? Как чувствуешь себя? Я надеюсь, с рукой всё нормально? — обеспокоенно спрашивает мужчина, но, увидев лёгкую улыбку на лице Шастуна, сразу понял, что всё хорошо и беспокоиться не о чем, по крайней мере сейчас точно. — Я вам помешал, наверное, да? Арсений, тебе бы тоже не было лишним бинты поменять. И вообще, я думаю, что за более чем полгода всё уже зажило, и можно их переставать носить. — Верно подмечено, я тогда пошёл. Вечером еще загляну к тебе, Антош. — он как ни в чём не бывало наклонился и чмокнул парня в губы прямо при Дмитрии, что заставило Шастуна замереть и сжать слегка в руках одеяло, когда брюнет уже исчез из комнаты. — Так… Антон, мне нужны хоть какие-нибудь объяснения произошедшего только что. Я всё верно понял сейчас? Антон сидел как вкопанный, стараясь не смотреть на генерала, и не знал что сказать. Но его губам стало так приятно и тепло, что он потерял дар речи. И только когда его здорового плеча коснулись, он вновь начал дышать и посмотрел на Дмитрия. — А? Да… То есть, нет! — пытался что-то объяснить тот, но резко замолк и покраснел до самых кончиков ушей, отведя взгляд, а после услышав смешок напротив. ‎— Ага, я так и понял тебя, ладно. Я вечерком тоже зайду, предупреди своего Арсения об этом. — хмыкнул мужчина и, с улыбкой потрепав по макушке Антона, ушёл.

***

Минуты тянулись часами, если не днями. Антону вообще не нравилось лежать в этой палате. Лучше бы у себя дома, на своей кровати под привычным себе одеялом… Конечно, Дмитрий пообещал забрать его вечером и помочь дойти, но того до сих пор не было видно. Зато в палату, словно почувствовав одиночество Антона, сразу же вошёл Попов. — Привет ещё раз, Антош, как ты? Арсений подошёл к тумбочке и начал собирать разбросанные вещи и продукты в пакет. Слава богу, их было немного. Антон же всё ещё не понимал, что происходит и зачем брюнет тут хозяйничает, еще и собирая все куда-то. — Я? Вроде нормально… А ты что делаешь? — Антон, помешкав, уселся на краю койки и встретился взглядом с голубыми, как океаны, глазами Попова. — Вещи твои собираю. Разве генерал не сказал тебе, что я приду за тобой? Теперь знаешь. Тот усмехнулся, подошёл к парню совсем близко, наклонился — так, что их носы почти соприкоснулись, — и быстро чмокнул в губы. Увидев, как Антон покраснел, Арсений решил перевести тему. —Кстати, смотри! Бинта нет, всё зажило. Так что ликуй — я жив, здоров и полон сил. Заметив наконец улыбку на лице Антона, Попов потрепал его по макушке, путая и без того кудрявые волосы. Собрав всё, что нужно, он повесил пакет на руку и снова подошёл, к уже успевшему расслабиться, Антону. Увидев это, тот нахмурился, наблюдая как к нему осторожно приблизились, но уже через секунду он оказался поднят на руках, не успев даже удивится. — Эй! Стой! Арс, ты что?! —Антош, не ори так, всех разбудишь. Хочу донести тебя до дома. Нога уже не болит, так что просто наслаждайся. Шатен попытался ухватиться здоровой рукой покрепче, но в этом не было нужды — его держали надёжно, несмотря на то, что нести такую «шпалу» было непросто. — Арс… А зачем ты меня поцеловал тогда, когда пришёл Дима? — вдруг вспомнив, слегка смущённо спросил парень, уткнувшись носом в скулу старшего. — Просто захотелось. Ну, ты же живой? Здоровый? Никто тебя не убил? Значит, можно. — ответил он с такой лёгкостью, будто ему было не двадцать семь, а пятнадцать. Стоп, Арсению уже двадцать семь?.. Как быстро летит время. Казалось, вот только недавно ему было двадцать шесть, он был в плену, а уже прошел Новый год, который они почти не заметили из-за войны, и его собственный день рождения, который он, как и Антон, не отмечал — просто не было времени и возможности вспомнить о самом празднике. — Слушай… А мне, походу, недавно двадцать три исполнилось. Я вот только сейчас задумался, когда же был мой день рождения, и понял, что он уже прошёл… Мне так страшно становится от мысли, что это может стать привычным. Надеюсь, война закончится быстро. Я не хочу снова видеть столько ран, не хочу, чтобы всем вокруг было больно, а мне пришлось бы их лечить. Парень затрещал, слова слетали с губ всё быстрее, и он сильнее прижался к Арсению, быть может, ища в нем опору. Попов остановился у какого-то дерева, встретившегося на пути и бережно поставив Антона на ноги, посмотрел ему прямо в глаза. — Тош, всё будет хорошо. Не думай об этом. Мы справимся, только если ты будешь верить. Понимаешь? Без твоей веры у нас ничего не получится. Я всегда буду рядом, понял? Даже не думай о плохом. Думай о том, что когда всё это закончится, мы будем вместе и заведём котика. Антон улыбнулся этим словам, как ребёнок, которому пообещали исполнение мечты. Он не сдержался, поддался чувствам, и по щеке скатилась слеза, которую Арсений тут же смахнул пальцем. — Не плачь, милый. Я с тобой, — притянул он парня к себе, аккуратно обнял за талию и стал гладить по спине. Попов не мог поверить, что теперь может так просто обнимать этого зеленоглазого парня, который ещё недавно боялся перейти в разговоре с ним на «ты». А сейчас они просто стояли, и этого было достаточно, чтобы чувствовать себя спокойно, со ставшим таким близким, человеком. Мысли его прервал Антон, осторожно здоровой рукой обняв Арсения за шею, а повреждённую, лишь ладонь, положил ему на плечо, тихо прикрыв глаза. 1943 год. 20 июля. Курск. Воздух над Курском был раскалённым. Немцы не давали продыху — каждый день, каждый час пропадали со своих позиций люди. Их становилось всё меньше. Иногда тела не успевали убрать, и они оставались там, где их настигла смерть, навевая на тех, кто проходил мимо и видел погибших, безысходную тоску. С каждыми сутками солдаты отчаивались всё больше, но Дмитрий не планировал отступать без победы. Он призывал не сдаваться, биться до последнего — даже если придётся лечь в землю рядом с павшими товарищами. Чтобы жили другие. Чтобы жила страна. Антона сильно нагрузили работой: он должен был следить за состоянием раненых и помогать принимать новых. Он сам просил этого — чтобы не думать. Чтобы от усталости не оставалось сил на чувства. Он уже видел столько, что на его лице не дрогнул бы ни один мускул, но когда в его комнату внесли Арсения, он вздрогнул, и сердце сжалось в ледяной ком. Ранение в районе плеча. — Арсюш, как так? — обеспокоенно забормотал младший и принялся, со слегка дрожащими руками, останавливать кровь и перевязывать его рану. Он старался унять тремор, но получилось это только тогда, когда его ладонь накрыла рука посильнее и массивнее. Антон поднял глаза и встретился взглядом с океанами напротив. — Тош, успокойся. Всё будет хорошо. Соберись, нам сейчас не до слёз. Честно сказать, Арсений уже был готов бросить всё и остаться с Антоном в свои последние секунды, если такие ему вообще позволено иметь, — лишь бы не смотреть в дуло автомата и не видеть, как безвольно падают другие. Такие же живые. Такие же, как они. Лишь бы не слышать отрывистых фраз, которые его подсознание, против его воли, переводило в до боли знакомые слова. Он уже собирался сказать, что хочет спрятаться с Антоном, от всех бед, как мимо быстрым шагом прошла женщина с маленьким мальчиком. И вдруг мальчишка сорвался с места, спотыкаясь о собственные ноги, и вцепился в раненого отца, обнимая его изо всех сил. Сердце Арсения сжалось так сильно, что перехватило дыхание. Семья. — Это будем мы. Обещаю, Антош. Поверь мне, мы справимся. Победим всех. Он смотрел в глаза младшему и видел в них застывшие слёзы. Плечо ныло нестерпимо, хотелось выть от боли, но он не хотел пугать Антона сильнее. Ведь вряд ли эта рана заживёт окончательно... Но что бы ни случилось, Арсений знал — он будет носить своего парня на руках, даже сквозь боль во всём теле. 1944 год. Москва. Антона и Арсения перевели в Москву буквально за пару дней до того, как советские войска нанесли решающий удар под Курском. Попов чувствовал себя ужасно из-за ранения в плечо. Конечно, шатен помогал ему как мог, но целые дни с автоматом давали о себе знать — основная нагрузка ложилась как раз на то плечо, в которое упирался приклад. В любой момент, когда Арсений пытался передохнуть от этой ноши, Антон тут же начинал его ругать за неосторожность и чрезмерную нагрузку. Но недовольства эти никогда не длились долго — их быстро останавливал требовательный, успокаивающий поцелуй. Он давал понять ему, что все хорошо, что он понимает волнение за себя, но иначе не мог. Ради их будущего. В Москве дела обстояли куда хуже. Казалось, ещё в Курске у них были хоть какие-то передышки между боевыми сражениями, но здесь немцы лезли буквально из каждой щели. Дышать было нечем от постоянно не успевающей рассеяться пыли, мешавшей прицеливаться и дышать. Этот год был наполнен огромными потерями, но и великими победами. Казалось, враг уже должен отступить или хотя бы дрогнуть — русские не сдавались. Но их, врагов, не убывало. Зато приходили вести об освобождённых городах: Орёл, Белгород, Кишинёв... В середине июля по улицам Москвы провели десятки тысяч пленных немецких солдат и офицеров, взятых в ходе одной из военных операций. Прогремел этот парад, казалось, на всю страну, громко заявляя: война неуклонно движется к победному завершению. 1945 год. Москва. Вечер. 8 мая. Четыре года ада. Миллионы потерь. Ежедневные взрывы, выстрелы, звон в ушах от разрывов снарядов и крики ужаса и смерти. А сейчас — гробовая тишина. Арсений на мгновение подумал, что оглох. Уже представил перед собой заплаканное лицо Антона и свою неспособность услышать его шёпот. Но когда сбоку раздались осторожные шорохи, он выдохнул. По ощущениям, он не дышал несколько долгих минут, потому что теперь отдышка прозвучала на удивление громко. — Почему так тихо?… — пробормотал брюнет, глядя на своего напарника. Тот был весь в крови и смотрел пустым, уставшим взглядом куда-то сквозь него. — Не знаю. Может, нас убили и мы в раю? Хочется верить в это, а не в то, что это затишье перед бурей. Я... я уже не смогу, сдамся сам… Вдруг из дальнего конца окопа донёсся чей-то дикий, надрывный крик. Все аккуратно, нерешительно высунули головы. Попов от напряженного ожидания инстинктивно схватился за больное плечо. Сердце бешено колотилось, и любое движение казалось опасным, как будто могло привести к падению замертво. Где-то там, в полевой палатке, был Антон, который ждал его, чтобы сменить бинты и просто обнять, будто это был последний раз. — Победа! Немцы отступили! Конец войне! По телу пробежали ледяные мурашки. В такое было невозможно поверить сразу. Но вот первый солдат вынырнул из окопа и решительно встал во весь рост, застыв будто вкопанный. За ним — второй, третий... Кто-то истерически засмеялся и склонился коленями к земле — у того была раздроблена нога, но сейчас, в шоковом состоянии, в охватившей всех эйфории, он не чувствовал боли. И тогда наступила та самая, намертво врезавшаяся в память тишина, которую в следующее же мгновение разорвал единый, радостный крик сорванных голосов: «ПОБЕДА!». Арсений сорвался с места. Ноги сами понесли его к уже родной палатке, к своему любимому. И он увидел, что Антон тоже бежит, ему навстречу, спотыкаясь и плача. Вокруг кричали, обнимались, падали от счастья к земле. Дети, выбежавшие из укрытий, поддерживали этот стихийный, выстраданный парад, прыгая вокруг. Антон просто врезался в него, крепко прижался, и его тело била мелкая, беззвучная дрожь. Он судорожно плакал — сильно, исчерпывающе, навзрыд. И Арсений не сдержался, разрешив слезам течь по грязным, исцарапанным щекам. Столько потерянных друзей... А они — смогли. Выстояли. Отстояли. Брюнет взял лицо Антона в ладони, прикоснулся усталыми, потрескавшимися губами к его губам. Вокруг ликовали, забыв про боль и усталость. Сейчас это не имело значения. Победа. Россия одержала победу. Любовь одержала победу. Антон и Арсений— смогли.