Грань минувшего будущего

Она первая открыла глаза этим утром. Да, на первый урок они уже не успеют, но, в конце концов, в этой их невольной экскурсии в прошлое посещение уроков — явно не главная цель. Питер всё ещё мирно сопел, спрятав лицо где-то в её футболке, и удивительного в этом ничего не было: даже Человеку-Пауку требуется отдых, тем более, если он работал ночью. День выдался пасмурный, судя по картинке за окном, и ЭмДжей сделала над собой усилие, чтобы окончательно очнуться ото сна. В горле было неприятное ощущение, да и носом дышать было тяжело. «Только этого мне не хватало, до кучи», — подумала про себя девушка. — «Чего-чего, а лекарств из будущего у меня с собой точно нет. Как и желания болеть». Она мягко пихнула Паркера в плечо ровно с такой силой, чтобы он начал ворочаться, тоже приоткрыв глаза. Мишель потянулась к тумбочке, где стоял стакан с водой, и осторожно сделала несколько глотков. Вода была прохладной, ведь в мотеле топили просто ужасно, и каждый глоток отдавался болью в горле. Последние сомнения в том, здорова ли она, улетучились, и девушка поставила сосуд обратно, хмурясь и шмыгая. — Уже утро? — смутно соображая, пробормотал Питер. — К сожалению, — её голос тоже осип, и, судя по удивленному взгляду, юноша тоже это заметил. — Ты себя хорошо чувствуешь? — он потёр веко, садясь в постели и не сводя с неё глаз. — Да, вполне, — соврала ЭмДжей, ощущая, что говорить ей стало ещё более некомфортно, отворачиваясь к стене. — Эй, — Паркер взволнованно потряс её за плечо, — у тебя что-нибудь болит? — Неудачник, обычные симптомы простуды, ничего экстраординарного, — с раздражением фыркнула одноклассница. — Чертово отопление, — Питер вздохнул и, вызывая округление её глаз, приложил ладонь ко лбу девушки, — да у тебя ещё и температура! — Руки! — она с негодованием схватила его за запястье. — Извини, но у меня нет градусника, — юноша покраснел, заставляя её смягчить свой гнев. — И сколько показывает твой встроенный термометр? — хмыкнула Джонс, приподнимая левый уголок губ на мгновение. — Где-то около сотни, чуть поменьше, — не сдержав улыбки, заверил Питер. Мишель позволила себе еще несколько шуток про градусник и паука, пока он вставал с кровати и приводил себя в порядок. Одна только мысль о том, что ей придется лечиться в прошлом, ещё и в мотеле, наводила на не самые приятные размышления, но выбирать все равно не приходилось. — Сейчас, дай мне пару минут, и я тоже встану, — она потерла лоб, спуская ладонь на переносицу и глаза. — ЭмДжей, ты же болеешь, — нахмурился парень. — И? Убить меня теперь? — Джонс понимала, это звучало слишком грубо, но слов назад уже было не воротить. — Ни в коем случае, — он или не обращал на это внимания, или был слишком вежливым, чтобы реагировать на эти остроты. Вернее будет сказать, что его это давно не обижало, — просто я бы на твоем месте не стал бы идти на улицу в таком состоянии. — Паркер, ты реально предлагаешь мне весь день просидеть в этой конуре? — да, она любила уединение, но не в этот раз. — У меня осталось тридцать страниц этой несчастной книги, это вряд ли больше получаса чтения. Дальше что? — Я возьму в школьной библиотеке! — парировал Питер. — Понимаешь, конечно, тебе решать, но я боюсь, что ты тогда совсем разболеешься. Мы в прошлом, и с лекарствами здесь все ещё хуже, чем в 2018-м. Я не знаю, что здесь можно раздобыть… — Ты говоришь, как мои родители, — вздохнула Мишель, — и меня это пугает. Пугало, потому что в голове витали всякие дурные мысли, способные разрушить эту своеобразную гармонию, сложившуюся между ними в дешевом мотеле под мостом. Родительская забота, порой выходящая за грань разумного и вызывающая раздражение, всегда оставалась напоминанием, что её любят, и как бы Мишель ни бесилась, она об этом помнила. И теперь, когда те же слова она слышала от парня, симпатию к которому отрицать становилось всё труднее, глупое сердце посылало в мозг срочный запрос о строительстве воздушных замков противно-розового цвета. — ЭмДжей, отсидись хотя бы денёк, — он взял её ладонь в свою, провоцируя зрительный контакт и запуская мурашки по её телу, — поспи, отдохни… Я не знаю, что ещё можно делать одному, но ты в этом понимаешь гораздо больше меня. — Денёк, Паркер. Не больше, — девушка выдернула свою руку, скрещивая её со второй на груди. — Твой план оставить меня в заточении здесь ограничится сегодняшним днём, понятно? Иначе я сойду с ума. — Надеюсь, тебе будет лучше, — юноша понимающе кивнул. — Для полного счастья мне осталось только тебя заразить, — хмыкнула ЭмДжей. — Паучий иммунитет, — улыбнулся Питер, борясь с желанием ещё раз коснуться её. — Что-то не слишком он тебе помог месяц назад, когда ты заболел ангиной. — Тс-с, не в этот раз, — он помотал головой, накидывая ветровку. — До вечера, ЭмДжей. — Пока, — девушка грустно вздохнула. — И не вздумай забыть о книге. — Ни за что.

***

Часы над стеклянным входом отсчитывали секунды спокойно и чуть растянуто. Тиканье гулко расходилось под потолком и затихало между книгами. В лучах из высоких окон висела пыль; зал выглядел как место, где время притормаживает, но всё-таки движется дальше. Питер скользнул между секцией «История США» и стеллажами с картами экспедиций Льюиса и Кларка, прижимая к груди внушительную стопку томов для ЭмДжей, в сущности, именно ради которой он здесь и объявился. Этот факт неплохо работал и как оправдание перед чересчур бдительными библиотекарями, но Питер собирался ограничиться короткой разведкой взгляда и раствориться в воздухе. Однако ноги, как часто бывало в последнее время, предпочли собственный маршрут: через лабиринт стеллажей они вывели его в самый дальний, полутёмный угол, заслонённый от обзорного поста библиотекаря тяжёлым каталожным шкафом. Там, освещённый единственной настольной лампой, за баррикадой справочников по биохимии сидел Ричард Паркер, при этом выглядел так, будто вёл затяжной окопный бой с невидимым противником: рубашка расстёгнута у горла, галстук сбит набок, волосы взлохмачены нервным жестом, повторённым не менее сотни раз. Карандаш в его пальцах двигался рывками, оставляя на бумаге хаотичные формулы, которые через секунду безжалостно перечёркивались, вырывались из блокнота и летели в сторону, где уже росла бумажная гора отвергнутых идей. Питер остановился за стеллажом, наблюдая через узкую просвет между книгами. Каждая клетка кричала, что пора уходить: любое взаимодействие в этом времени — риск для хрупкой цепочки причин и следствий. И всё же он не смог отвести взгляд. Сейчас отец, вернее, более молодой отец, разрушал в клочья очередной лист, обрывая крупным, почти яростным крестом карандашный штрих, похожий на латинскую «f». — Проклятье… — прошипел Ричард, ударив кулаком по столешнице так, что стопка книг подпрыгнула. — Распад через три секунды. Почему?! Питер вытянул шею. Формула на листе была перевернута, но для него это не было проблемой. Ричард пытался стабилизировать белковую цепочку, используя линейную модель транскрипции. Это был тупик. Это было все равно что пытаться построить небоскреб из песка, игнорируя существование цемента. Слова вырвались раньше, чем он успел включить свой «фильтр здравого смысла». Научный зуд оказался сильнее инстинкта самосохранения. — У тебя валентный угол не тот. Ричард подпрыгнул на стуле, словно его ударило током, и резко обернулся. Очки съехали ему на нос, глаза за стеклами были дикими, красными от напряжения и полными мгновенной, колючей подозрительности. Он рефлекторно накрыл тетрадь руками, пряча работу, словно Питер был промышленным шпионом, а не школьником в мешковатой одежде. — Ты! — выдохнул он, узнав «новенького» из коридора. — Палмер. Ты что, следишь за мной? — Нет! Я просто… книги, — Питер неловко махнул стопкой литературы, чуть не уронив томик Сэлинджера, и тут же перехватил его поудобнее, изображая максимальную безобидность. — Я искал… э-э… тишину. Для чтения. Но я увидел твой чертеж. Ты пытаешься сшить протеины, да? Но если ты используешь линейную связь в такой среде, энтропия разорвет её еще до начала митоза. Тебе нужно… ну… «обмануть» клетку. Ричард смотрел на него, прищурившись, сканируя его лицо. В его взгляде боролись паранойя изгоя и отчаянная надежда ученого, который застрял в лабиринте собственного разума. — «Обмануть»? — переспросил он едко, но руки с тетради не убрал. — Откуда ты вообще нахватался таких терминов? Ты не выглядишь как тот, кто штудирует научные журналы вместо комиксов. Ты даже не в профильном классе. Питер нервно потер шею, чувствуя, как по спине пробежал предательский холодок. Он подошел слишком близко к краю. Нужно было срочно сдать назад, вернуться в образ безобидного простака. — О, нет, я… просто… смотрю много научной фантастики, — он пожал плечами, выдавая свою фирменную, сбивчивую интонацию. — И у меня, знаешь, такая… странная память. Я запоминаю всякие технические штуки из фильмов. Но вот я подумал, чисто гипотетически: а что, если проблема не в самой последовательности, а в… в матрице? Ричард медленно, очень медленно убрал одну руку с тетради, но не открыл её. Вместо этого он потянулся к стопке салфеток, лежавшей рядом с его недопитым кофе, выдернул одну и швырнул её перед Питером вместе с огрызком карандаша. — Фантастика, говоришь? — его голос был тихим, но в нем звенел вызов. — Ладно, «фантаст». Если ты так хорошо запоминаешь кино… Вот тебе задачка. Если ты можешь встроить ген, как ты решишь проблему нестабильности РНК-матрицы при транскрипции? Он постучал пальцем по салфетке. — Нарисуй. Покажи мне, как твоя «киношная теория» выдержит реальную биохимию. Это была проверка. Тест. Ричард смотрел на него скрестив руки, ожидая, что «новенький» сейчас начнет рисовать космические корабли или просто сбежит, опозорившись. Но Питер взял карандаш. В тот момент, когда грифель коснулся рыхлой бумаги салфетки, его неловкость исчезла. Он забыл про 1986 год, про опасность. Была только задача. И решение, которое зудело в кончиках пальцев. — Смотри, — он быстро набросал схему, его рука двигалась уверенно и четко. — Ты прав, матрица распадется. Если ты оставишь её открытой. Но если мы обернем её… вот так… в липидную оболочку… Ричард подался вперед. Сначала он хмурился, скептически изогнув бровь. Но по мере того, как Питер добавлял линии, его выражение менялось. — Подожди, — Ричард вдруг выхватил карандаш из рук Питера, не в силах оставаться зрителем. — Но тогда тебе придется изменить температуру катализатора. Вот здесь. Иначе оболочка не сформируется, она будет слишком вязкой! — Точно! — подхватил Питер, его глаза загорелись. Он выхватил карандаш обратно, не замечая, как они оба перешли на «ты» и сократили дистанцию. — Но мы можем компенсировать это давлением! Если использовать центрифугу… — …На высоких оборотах, чтобы создать искусственную гравитацию для молекул! — закончил за него Ричард, ударив ладонью по столу. Они замерли, глядя друг на друга над исчерканной, порванной в двух местах салфеткой. Воздух между ними искрил. Это была не просто школьная беседа — это была синхронизация. Словно два радиоприемника, наконец, настроились на одну, никому другому не доступную частоту. Ричард тяжело дышал, его щеки раскраснелись. Он поправил очки дрожащей рукой и посмотрел на Питера так, словно впервые увидел перед собой живого человека, а не функцию. — Ты… — прошептал он. — Ты действительно это понимаешь? Медленно, словно совершая акт величайшего, почти интимного доверия, Ричард потянул к себе свою толстую тетрадь в кожаном переплете. Его пальцы легли на обложку, готовые открыть её и впустить Питера в святая святых. — Оу, как трогательно. Я сейчас заплачу. Низкий мздевательский голос прорезал тишину зала, словно кто-то щёлкнул выключателем. Атмосфера мгновенно рассеялась. Ричард дернулся, рефлекторно прижимая тетрадь к груди, и в ужасе поднял глаза. Над их столом нависла тень. Базз Финниган стоял в проходе, уперев руки в бока, а за его спиной, перекрывая пути к отступлению, ухмылялись двое его неизменных спутников из футбольной команды. — Что это у вас тут, профессора? — Базз лениво шагнул вперед, пнув ножку стула Питера. — Заседание клуба неудачников? Или вы рисуете друг другу валентинки? Его взгляд, хищный и скучающий, скользнул по столу и зацепился за то единственное, что не успел спрятать Ричард — за измятую салфетку, исписанную формулами, которая всё еще лежала между ними как доказательство их союза. — Дай-ка глянуть, — Базз протянул руку. — Нет! — выкрикнул Ричард, но было поздно. Базз, обладавший реакцией спортсмена, выхватил салфетку со стола раньше, чем Ричард успел накрыть её ладонью. — Ого, — протянул хулиган, вертя бумажку в толстых пальцах и притворно щурясь. — Какие-то каракули. «Липидная оболочка»? Это что, новый способ предохраняться, Паркер? Свита Базза загоготала. Для Базза это был просто мусор, повод для насмешки. Но Ричард побледнел так, будто у него вырвали сердце. — Отдай! — голос Ричарда сорвался на фальцет. Забыв о страхе, он вскочил со стула и бросился на Базза, пытаясь вырвать листок. — Это не твое! Это было жалко и отчаянно. Базз даже не напрягся. Он просто выставил ладонь, с силой толкнув Ричарда в грудь. Щуплый подросток отлетел назад, с грохотом врезавшись в книжный стеллаж и сползая на пол. Тетрадь выпала из его рук. — Эй, полегче! — рявкнул Базз, наслаждаясь своим физическим превосходством. — Не трогай меня своими грязными руками, фрик. Он демонстративно скомкал салфетку в кулаке, превращая гениальное уравнение в бумажный шарик. — Что, расстроился из-за мусора? В этот момент Питер встал, двигаясь не так, как Ричард — без истерики, но с той тихой, вибрирующей напряженностью, которая бывает перед взрывом. — Хватит, Базз, — произнес он. Голос его был ровным, но внутри у Питера всё клокотало. Он видел испуганные глаза отца на полу. Видел уничтоженную работу. — Просто оставь его. Ты уже доказал, что ты крутой. Брось бумажку и иди. Базз медленно повернул голову. Улыбка сползла с его лица, сменившись маской тупой, агрессивной злобы. Тот факт, что «новенький» смеет указывать ему, взбесил его больше, чем прыжки Ричарда. — А ты что сделаешь, Палмер? — прошипел он, делая шаг к Питеру. — Заплачешь? Или позовешь мамочку? Ах да, ты же не местный. Может, мне стоит научить тебя манерам? Стоило Баззу занести кулак, как время для Питера превратилось в густую, тягучую патоку, где каждое движение вытягивалось до бесконечности. Ледяной укол паучьего чутья вспыхнул в основании черепа, рассылая по пространству сеть невидимых силовых линий, по которым мгновенно вырисовались все возможные траектории угрозы. Он фиксировал мельчайшие детали: едва заметное сокращение дельтовидной мышцы противника, микроскопический разворот его корпуса, вектор костяшек, нацеленных в переносицу. Ещё до того, как эти данные оформились в осознанную мысль, тело уже запускало безупречный алгоритм ответа — полушаг влево, перехват запястья, использование встречной инерции для чистого броска, способного вывести Базза из равновесия ещё до контакта. Питер заставил себя застыть — усилие, по степени сложности сопоставимое, пожалуй, с удержанием гидравлического пресса на голых руках. Инстинкт-ревун, десятками тренировок отточенный до автоматизма, вопил «атакуй», а ему требовалось вколотить в мышцы запретную, противоестественную директиву: ничего не делать. Шаг в сторону — и он мгновенно выдаст невозможную реакцию. Попытка перехватить удар — и тонкие кости Базза хрустнут. Единственной допустимой стратегией оставалось позволить баллистике кулака выполнить всю работу до конца. Он не моргнул. Лишь едва заметно — на толщину дюйма — сместил нижнюю челюсть, подставив под траекторию костяшек скуловую дугу, самую прочную из лицевых костей, да ещё расслабил шейные мышцы, превращая позвоночник в амортизатор, готовый рассеять импульс удара прежде, чем череп встряхнёт мозг. БАМ. Удар был тяжелым и неуклюжим, как молот по сырой глине. Боль вспыхнула ослепительной белой вспышкой, но Питер не стал с ней бороться, и используя импульс удара как стартовый сигнал, позволил ногам подогнуться и швырнул свое тело назад. Он рухнул на пол с грохотом, достойным мешка с цементом, и тут же перекатился на бок, закрывая лицо руками. — А-а-а! — его вскрик эхом отразился от стеллажей. Это была блестящая смесь реальной боли и оскароносной симуляции. — Черт! Мой глаз! — Оу! — Базз отдернул руку, встряхивая ушибленные о чужую скулу костяшки, и расплылся в самодовольной ухмылке. — Вот это нокаут! Видали, парни? С одного удара уложил! Пока хулиганы, гогоча и хлопая вожака по плечу, нависли над «поверженным» противником, Ричард, вжавшийся в книжный шкаф, замер. Он смотрел на Питера широко раскрытыми глазами, в которых читался шок от увиденного самопожертвования. Питер, сквозь щель между пальцами, прижатыми к лицу, поймал взгляд Ричарда. Его глаза на долю секунды стали серьезными и жесткими. Он едва заметно кивнул на лежащую рядом тетрадь, и одними губами, без звука, выдохнул: — Беги. Ричард понял — адреналин перекрыл страх. Воспользовавшись тем, что триумф Базза отвлек всё внимание банды, он метнулся к столу, сгреб свою драгоценную тетрадь и рванул к выходу из библиотеки, петляя между столами. — Эй! — один из приятелей Базза, заметив движение боковым зрением, ткнул пальцем в спину беглеца. — Он сваливает! Базз резко обернулся, его лицо исказилось яростью. — Держи его! Он сделал широкий шаг, собираясь броситься в погоню, но Питер, всё еще корчащийся на полу, не собирался выходить из роли. Продолжая изображать агонию, он крутанулся на спине, создавая хаос из собственных конечностей. Это выглядело как судорога боли, но на деле было точным геометрическим расчетом. Его правая нога выстрелила вперед, скользнула по паркету и с хирургической точностью зацепила опорную лодыжку Базза ровно в тот момент, когда тот перенес на неё вес тела. Физика сработала безупречно. Базз споткнулся так, словно налетел на бетонный блок. Его руки взлетели вверх в нелепой попытке удержать равновесие, но инерция швырнула его вперед. Он с глухим звуком врезался в спину своего приятеля, тот пошатнулся, зацепил бедром край тяжелого дубового стола — и вся конструкция рухнула.Стулья с грохотом разлетелись в стороны, стопка книг лавиной сошла на пол, погребая под собой матерящихся футболистов. Хаос был полным и совершенным. — ЧТО ЗДЕСЬ ПРОИСХОДИТ?! Громовой голос миссис Хилл перекрыл шум падающей мебели. Она стояла в дверях, похожая на разгневанную валькирию в кардигане, указывая пальцем на кучу-малу из тел и учебников. Базз, красный от ярости и унижения, вскочил на ноги, отпихивая приятеля, но коридор за дверью был уже пуст. Ричард исчез. — Это они! — Базз ткнул дрожащим от злости пальцем в лежащего на полу Питера, у которого по подбородку уже текла тонкая, но вполне реальная струйка крови. — Палмер напал на меня! Подставил подножку! Я просто защищался! Миссис Хилл перевела взгляд с трех здоровых спортсменов, стоящих посреди разгрома, на щуплого парня, который с трудом пытался сесть, зажимая стремительно опухающую скулу. — К директору. Все трое. Немедленно! — рявкнула она тоном, не терпящим возражений. — А ты, сынок… Её взгляд смягчился, когда она посмотрела на Питера, который всё еще выглядел дезориентированным. — Тебе нужно к медсестре. И, кажется, тебе понадобится лед.

***

Питер тихо прикрыл дверь, стараясь не издать ни малейшего звука, однако старый замок лязгнул так громко, будто выстрелил. Он вздрогнул, будто был виноват в том, что потревожил ночную тишину, и на секунду замер — будто проверяя, не разрушил ли этим крохотным шумом хрупкое равновесие, державшее всё вместе. Он был выжат досуха. Не просто устал: его мышцы ныли той особенной тупой болью, которую невозможно скрыть даже сверхчеловеческой выносливостью. Слишком уж долго он держал себя — и мир — на вытянутых руках. Взгляд скользнул и, будто притянутый магнитом, лег на кровать, что мерцала в полумраке, как тихий маяк. ЭмДжей сидела, втянув ноги под себя, острыми коленями подпирая подбородок. Изголовье, ободранное до голого дерева, отбрасывало на её шею зыбкий, неровный узор — будто тень решётки. Сквозь окно просачивался колеблющийся сине-серый свет, что цеплялся за ту самую мешковатую голубую футболку, купленную ими не так давно вместе, и теперь, в зыбком полумраке, ткань висела на ней словно чужая вещь, подчёркивая её хрупкость. Листы из блокнота лежали вокруг неё, будто разом сорванная с клена листва: где-то исписанные, где-то надорванные, один — с расплывшимся пятном чая. Девушка чихнула — коротко, сердито; хрип разлетелся по комнате, словно гудение старого радиоприёмника. Беззвучная пауза тут же сомкнулась, только дыхание приоткрытых губ дрогнуло в темноте. Под глазами — тени, как несмытые следы туши, но в позе — та же стальная упрямость, что заставляла её спорить с любым, даже когда голос срывался. Питер переступил порог, и плечи едва заметно просели под двойной ношей: в правой ладони он мял лёгкий, но неожиданно тяжёлый аптечный пакет, а левая, прижатая к груди, удерживала шаткую башенку из библиотечных томов — ради которых он сегодня и оказался в эпицентре внимания. Он попробовал выдать улыбку: губы покорно дрогнули, но в глазах усталость так и не рассеялась. — Эй, — выдохнул он, отчаянно медля, словно от громкого слова в комнате что-то может треснуть. — Я… принёс то, что выписал фармацевт. Таблетки против кашля, сироп, ещё… эти ужасные шипучие штуки, которые пузырятся, как лава-лампа. И пару книг. ЭмДжей не повернула головы; лишь взгляд скользнул в его сторону. Голос, когда он всё-таки прорезался, был шершав — обожжён горлом: — Герой дня решил освоить санитарное дело? Не забудь галочку на своём списке великих подвигов. Питер шагнул ближе, кладя пакет на тумбочку. — Я, не… — Что с твоим лицом? — голос Мишель резко оборвался. Только теперь, когда слабая лампа высветила угол его лица, случайный инцидент едва ли можно было спрятать за торопливой улыбкой. Неоновый отсвет с рекламного щита снаружи точно в упрек скользнул по щеке, а потом воткнулся Питеру под кожу, высвечивая припухшую скулу, свежую ссадину, тонкую трещинку на губе. Он машинально дотронулся до синяка, но отдёрнул пальцы так поспешно, будто прикоснулся к раскалённой конфорке. — Это? Ничего. Я… упал. На лестнице. Очень скользко. Плохая архитектура. Восьмидесятые, знаешь… Но ЭмДжей все продолжала смотреть на него так пристально, что он почувствовал себя школьником, которого учитель поймал на откровенно жалкой выдумке. — Упал, — ровно повторила она. — Ну… да. — На лестнице. — Угу. Джонс притихла, чуть склонив голову набок; горячий блеск в глазах стянул зрачки в узкие, тревожные прорези. Тишина уплотнилась — секунда тянулась, как выстрел, пожалуй, самый громкий звук за весь день. — Эта лестница, — медленно уточнила она, — была похожа на Базза Финнигана? Питер моргнул — медленно, будто надеялся, что темнота между ударами ресниц сотрёт увиденное. Один раз. Второй. Пойман. ЭмДжей, казалось, выдохнула всю свою раздражённую злость одним тяжелым вздохом и тут же закашлялась, прикрыв рот ладонью. — Ты невозможный идиот, Паркер, — сказала она, чувствуя, как злость на него и слабость собственного тела перепутались. — Я же по человечески просила тебя не вступать в драки! — Я не… Все нормально! Я в порядке, честно, — он инстинктивно перешел в режим заботы, пытаясь отвлечь ее. — Вот, выпей. У тебя жар. Он протянул ей маленький пластиковый бутылек с таблетками. Но она смотрела не на лекарство. Ее взгляд вцепился в его руку — в сбитые, покрасневшие костяшки. — Ты подрался, — ее голос стал тихим и ледяным, потеряв всякую хрипоту. — Из-за чего? Он снова докопался до Ричарда? Питер медленно убрал руку, понимая, что попался окончательно. — Да, — сказал он наконец. — Он хотел вырвать у него блокнот. Я… я просто не мог стоять и смотреть. В наступившей тишине, пока она обрабатывала эту информацию — что он рискнул их прикрытием не из-за глупой гордости, а из-за чего-то другого, — взгляд Питера упал на кровать. На разбросанные листы. Он увидел рисунки.— и весь разговор смылся напрочь. Это не были просто каракули, которые она обычно чертила на полях. Это были детальные, живые, невероятно точные наброски, сделанные карандашом. Вот он — в дайнере, задумчиво смотрящий в чашку с кофе. Вот он — на крыше, с растрепанными от ветра волосами, смотрящий на город. А вот самый четкий, пойманный с точностью момент, — тот кадр в фотобудке, где он скорчил дурацкую рожу. Он, ошеломленный, инстинктивно поднял один из листов. ЭмДжей увидела это, и ее бледное до этого лицо вспыхнуло. — Положи, — приказала она. В голосе не было злости, только ледяная паника. — ЭмДжей, это… это же… — он был потрясен. Он никогда не знал, что она так видит. — Я сказала, положи, Паркер! — ее голос сорвался. — Какого черта ты роешься в моих вещах? Это… это называется «личное пространство»! Она рванулась, пытаясь выхватить листок, но из-за слабости у нее лишь закружилась голова. Она неловко осела обратно на подушки — злая на него, но еще больше злая на себя за то, что попалась. За то, что была слабой. За то, что показала. Питер смотрел на рисунок, потом на нее. До него наконец дошло. Вся его неловкость ушла, сменившись тихой, теплой уверенностью. — Ты… хорошо рисуешь, — сказал он просто. — Заткнись. — Нет, правда. Ты… ты поймала… — Заткнись, Паркер! Джонс дернулась, будто испуганная птица, и, не рискуя встретиться с ним взглядом, резко повернулась к стене, пряча целый вихрь чувств — растерянное смущение, раздражение и собственную слабость, отдававшуюся пульсацией в висках. Питер же, держал лист бумаги так бережно, словно тот представлял собой бесценную реликвию, и, ни на мгновение не отрывая взгляда, опустил его на прежнее место. В этот момент он окончательно понял: её вспышка ярости после драки была порождена вовсе не саркастическим холодным нравом, к которому он привык, а куда более глубоким чувством — страхом, которому она не позволяла выйти наружу иначе, как через агрессию. Наступила тишина. В комнате было слышно только ее тяжелое, сдавленное дыхание. Питер вздохнул. Он прошел в крошечную ванную, скрипнув краном, налил в стакан воды. Вернувшись, он сел на край своей кровати, напротив нее. — Вот, — тихо сказал он. — Выпей. Тебе станет легче. Девушка молчала, не поворачиваясь. — ЭмДжей. Пожалуйста. Она медленно повернулась. Ее глаза были покрыты тонкими красными струйками лопнувших капилляров — от болезни, наверное. Она снова посмотрела на его разбитую губу. Он посмотрел на ее бледное лицо. — Ты — проблема, — прошептала она. — Знаешь об этом? Питер кивнул с легкой, грустной улыбкой. — Знаю. Она, наконец, взяла стакан и таблетки. Пока она пила, он потянулся к аптечке, которую они купили. Достал ватный диск и маленький пузырек с антисептиком. — Что ты делаешь? — настороженно спросила она. — То же, что сделала бы ты, — произнёс он вполголоса, словно боялся спугнуть хрупкое затишье. Сделав полшага к кровати, которая заполняла почти всё свободное пространство комнаты, Питер опустился на самый краешек матраса, стараясь распределить вес так, чтобы ни одна из измождённых пружин не выдала его присутствия предательским скрипом. Металл всё-таки жалобно вздохнул, и ЭмДжей вздрогнула — не то от звука, не то от внезапно сократившегося расстояния, — но не отстранилась. Сжимая влажный компресс двумя пальцами, он пересёк невидимую черту их осторожного сосуществования и бережно коснулся её лба. Кожа под прохладной тканью оказалась не просто горячей, а обжигающей, раскалённой. — У тебя сильный жар… — пробормотал он, чувствуя, как от ее кожи исходит сухое тепло. Джонс смотрела на него снизу вверх, и вся ее защитная броня из сарказма осыпалась. Она не говорила ни слова, просто прикрыла глаза и чуть подалась навстречу прохладе, позволяя влажной ткани унять пульсацию в висках. Питер, бережно пригладив компресс и позволив пальцам ещё одно короткое мгновение остаться у её виска, будто удостоверяясь, что холод ложится ровно туда, где нужен, только потом опомнился — медленно выпрямился, тщательно стараясь не раскачать матрас, и, бесшумно скользнув к шаткому столику с оставленными книгами, исчез из круга её близости. — Я подумал… Ты как-то сказала, что Брэдбери знаешь только по «Вину из одуванчиков». Я вытащил «451° по Фаренгейту». В библиотеке была. Он протянул ей книгу. Открыв глаза, ЭмДжей задержала взгляд на невзрачной серой обложке, а затем медленно перевела его на Питера, застывшего посреди комнаты с рассечённой губой и виновато опущенными плечами. Горький ком подкатил к горлу, и она едва заметно сглотнула. — Ты получил по лицу, защищая тетрадь своего покойного отца… и при этом умудрился не потерять и дотащить сюда эту библиотеку? У тебя явные проблемы с приоритетами, Паркер. Питер пожал плечами, как будто это была самая очевидная вещь в мире. — Я же обещал. ЭмДжей медленно взяла книгу. Ее пальцы слегка дрожали. Она открыла ее, пробежала взглядом по первым строчкам, но тут же закрыла, прижав к груди поверх одеяла как щит. — Ты невыносим, — выдохнула она, и голос её дрогнул. — Я знаю. Она подняла на него взгляд. В нем больше не было ни злости, ни колкостей. Только бесконечная усталость и что-то еще, очень теплое и уязвимое, что она обычно прятала глубоко внутри. — Спасибо… за книгу. — Всегда пожалуйста, — улыбнулся он. Питер заметил, как по её плечам снова прошла леденящая дрожь — склонился и поправил одеяло, которое сползло на пол, подоткнув его с краев. — Тебе надо поспать. Я… я посижу на стуле, пока ты не уснешь, чтобы не мешать. ЭмДжей откинулась на подушку, уже проваливаясь в тяжелый, почти медикаментозный сон, но её пальцы всё еще крепко сжимали переплет книги. — Только если ты перестанешь быть таким… Питером, — сонно пробормотала она, и слова начали смазываться. — Это раздражает. Питер едва заметно изогнул губы в улыбке, дождался, пока её дыхание станет спокойным и глубоким, после чего, ступая бесшумно, словно тень, поднял с пола раскиданные листы. Верхним он положил кадр из фотобудки, задержав на нём взгляд чуть дольше, чем дозволяло благоразумие. — Паркер? — голос ЭмДжей прозвучал глухо, однако глаз она не открыла. Он замер, втянув голову в плечи. — Я просто сяду здесь и… — Ты собираешься всю ночь сидеть на этом стуле и смотреть, как я сплю? — она приоткрыла один глаз. В полумраке он блеснул усталым, но острым скептицизмом. — Это тянет на сюжет для триллера категории «Б». — Ты болеешь, — неловко оправдался юноша. — Тебе нужно место, чтобы спокойно выспаться. ЭмДжей тяжело вздохнула, словно объясняла очевидные вещи ребенку, и с усилием подвинулась к стене, освобождая узкую полоску места на краю матраса. — Ты будешь скрипеть этим стулом. И дышать мне под ухо своей гиперответственностью. Я не смогу спать, если буду знать, что ты там мучаешься, — она похлопала ладонью по освободившемуся месту. Жест был слабым, но требовательным. — Иди сюда. Питер моргнул, чувствуя, как уши начинают гореть даже в темноте, но не пошевелился. — Боже, —Джонс закатила глаза, снова закрывая их. — Паркер. Мне холодно. Ты теплый. Просто… ложись и заткнись. Пожалуйста. Последнее, едва слышное «пожалуйста», прозвучало настолько беззащитно, что все казавшиеся Питеру железобетонными доводы рассыпались в прах. Он осторожно стянул кроссовки, следя, чтобы ни одно движение не издало скрип кровати, и, вытянувшись на самом краю матраса, лег спиной к ЭмДжей, балансируя на грани падения, лишь бы не вторгнуться в её личное пространство. Не прошло и минуты, как лёгкое движение за спиной подсказало: во сне она перевернулась, прижалась лбом к его лопаткам, а свободная рука, отпустив книгу, на ощупь нашла край его футболки и ухватилась за ткань, словно за страховочную линию. Питер выдохнул — медленно, почти бесшумно, чувствуя, как тревога последних дней тает в неосознанном, доверчивом тепле этого прикосновения; на выдохе он закрыл глаза и наконец позволил себе просто быть — здесь, рядом с ней. — Спокойной ночи, ЭмДжей, — прошептал он в густеющую темноту, зная, что её веки уже смежила дрёма. Отклика, как и ожидалось, не последовало; лишь пальцы, сжавшие край его футболки, непроизвольно усилили хватку.

***

ЭмДжей задержалась на узловой развилке коридоров — точке, откуда открывался стратегический обзор почти всего первого этажа, — и машинально занесла очередную строку в мысленную таблицу «Паркер против физической реальности». Пункт первый: новый кабинет химии всё ещё пах так, будто в нём, не жалея формалина, консервировали саму хлорку; едкий аромат тянулся по вентиляционным шахтам и царапал горло даже здесь, у шкафчиков. Пункт второй: личный металлический монумент Питера — ржавый шкафчик под номером 118 — выглядел так, словно пережил два десятка выпусков и, по совести, должен был развалиться задолго до того, как его хозяин вспомнит комбинацию. Пункт третий: сам Питер, склонившийся к дисковому замку, действовал с той же сосредоточенной настойчивостью, с какой обычно распутывал хитроумные шифры на серверах Stark Industries, — только сейчас каждый щелчок цифр отзывался в механизме скрежетом и упорным «нет», будто прошлое школы осознанно сопротивлялось вторжению будущего в лице слишком любопытного гения из Квинса. Она ещё не успела решить, в каком столбце таблицы отметить собственную слабость после вчерашней лихорадки, когда услышала характерный металлический писк — замок намертво встал между «2» и «3». — Давай, Палмер, — произнесла она достаточно громко, чтобы пробить стену его концентрации. Голос сорвался на полутон ниже привычного, так как горло всё ещё саднило, но в интонации прозвенела фирменная сухая насмешка. — Ты взламываешь архивы Щ.И.Т.а одной левой, но тебя победил механизм за два доллара? Это очень в твоем духе. — Он заедает, окей? — пробурчал Питер, дергая ручку. — Всё в этом времени заедает. Тут нет тактильной отдачи. Он машинально потер скулу. Вчера там пульсировал жар, но сегодня кожа была гладкой и безболезненной. Регенерация, работающая даже во сне, стерла следы удара Базза, оставив лишь едва заметную, пожелтевшую тень, которую легко было принять за игру света. — Бедняжка, — фыркнула ЭмДжей, но в этом звуке не было злости. — Тебе помочь? Или ты планируешь вырвать дверцу с корнем, чтобы доказать гравитации, кто тут главный? Питер хотел ответить, но слова застряли в горле. Он увидел, как ЭмДжей напряглась, глядя куда-то поверх его плеча. Сквозь сонный коридор учащихся к ним продвигался Ричард Паркер, рассекая людской поток с той же неумолимостью, с какой ледокол ломает весенний лёд. Выглядел он измождённо, будто за минувшую неделю он не сомкнул глаз ни на минуту: глаза воспалены, рубашка та же, что и вчера, галстук сбит набок, словно удавка. Спасённую тетрадь он прижимал к груди так плотно, будто это был кевларовый щит. Остановившись перед ними, Ричард втянул воздух рваным, громким вдохом. — казалось, он преодолел спринтерским рывком всю дистанцию от библиотеки до их шкафчиков — и, не обращая ни малейшего внимания на ЭмДжей, вонзил тяжёлый, немигающий взгляд в лицо Питера. Обычно рассеянные, склонные прятаться в пол зрачки сузились и теперь сканировали левую скулу парня с холодной, прицельной точностью лазерного прицела. — Палмер, — выдохнул он, и в его голосе прозвучало искреннее, почти детское замешательство. — Твое лицо… Питер замер. Внутренний таймер отсчитал секунду паники. Он понял ошибку. Он забыл про свою «особенность». Для заурядного школьника прямой кулак коридорного задиры — это фиолетово-чёрная гематома на неделю. Для него — досада на одну ночь. — А, это… — он быстро, суетливо прикрыл щеку ладонью, изображая смущение и пытаясь спрятать улику. — Хороший лед. У вас отличная медсестра. Знаешь, старая школа, народные средства… — Лед? — Ричард сделал шаг ближе, бесцеремонно вторгаясь в личное пространство. Его взгляд скользил по безупречно гладкой коже Питера не из зависти, а с холодным, почти хирургическим интересом биолога, заметившего аномалию в чашке Петри. — Давай без сказок. Вчера на этой скуле цвет-мела горела полноценная гематома: отёк, подкожное кровоизлияние — я видел их собственными глазами. Такие вещи не исчезают за одну-единственную ночь, даже с гепарином и криокамерой. — У меня… быстрая свертываемость? — Питер выдал первое, что пришло в голову, и нервно рассмеялся, переступая с ноги на ногу. — Знаешь, витамины, здоровое питание, молоко за вредность… Улыбка не тронула губы юноши, и теперь он разглядывал Питера как редкую аномалию, сошедшую с страниц научного журнала в реальность. В его воспалённом от недосыпа мозгу, туго набитом уравнениями, что-то сухо, болезненно щёлкнуло. — Быстрая, — медленно, словно пробуя слово на вкус. — Невероятно быстрая. Метаболизм на пределе возможного. Ричард резко повёл головой, словно стряхивая липкое наваждение, и в тот же миг ледяная, лабораторно-безличная отстранённость в его взгляде расплавилась, уступив место чему-то мягкому, почти ранимому. Он опустил взор на собственные пальцы, судорожно сжимавшие спасённую тетрадь, сделал незаметный вдох — будто заново учился дышать — и лишь затем вновь поднял глаза на Питера, позволяя пробиться сквозь профессиональную маску с трудом сдерживаемой благодарности. — Ты не ударил его, вчера. Я видел, как ты двигаешься. Когда ты подставил ему подножку… у тебя рефлексы как у кошки. Ты мог бы уложить Базза одной левой. Но ты позволил ему себя ударить. Питер перестал улыбаться и тотчас убрал руку от лица. — Я не хотел драки, Ричард. — Ты принял удар за меня, — парень произнёс это так, словно сообщал научный факт, не укладывающийся в статистику. — Никто раньше этого не делал. Обычно все просто смотрят. Или смеются. А ты… ты подставился под кулак ради кучи формул. — Я понимал, что они важны для тебя, — просто ответил Питер. — Этого достаточно. Ричард смотрел на него долго, изучающе. В его взгляде смешались подозрение и отчаянная, почти физическая нужда в союзнике. — Вы не из Чикаго, верно? — неожиданно спросил он. ЭмДжей напряглась, готовая выдать заготовленную ложь про переезд и родителей-военных, но Ричард не дал ей открыть рот и махнул рукой, отсекая возражения. — На самом деле, мне плевать, откуда вы. Но вчера в библиотеке… Ты единственный, кто понял структуру. Единственный, кто не стал крутить пальцем у виска. И, судя по твоему лицу… ты знаешь о биологии и регенерации больше, чем написано в наших учебниках, — он резко, порывисто схватил Питера за рукав куртки своей здоровой рукой. Хватка была отчаянной. — Идем со мной. — Куда? — Питер попытался мягко высвободиться, но Ричард держал крепко. — Мне нужна помощь. Я застрял. Мне нужен твой мозг, Палмер. Прямо сейчас.

***

Они очутились в опустевшей лабораторной, затерявшейся на самом дальнем изломе коридора. Почти сразу за ними скользнула ЭмДжей; остановившись у притолоки и скрестив на груди руки, она встретила происходящее недобрым, испытующим взглядом, ясно сознавая: маховик уже запущен, и остановить этот безудержный состав невозможно. Ричард же одним уверенным движением смахнул со стоящего поблизости стола тяжёлую колонну учебников — тома рухнули на линолеум с сухим, гулким треском, а затем широко распахнул свою рабочую тетрадь, словно открывал штаб-карту перед решающей операцией. — Всё это лишь пустая шелуха… — глухо пробормотал он, торопливо перебирая страницы, испещрённые плотной россыпью нервных, почти судорожных строк. — Репликация ДНК, векторные конструкции — это азбука, которую втолковывают любому недоучке на первом курсе. А вот… Резкое движение — и очередной лист перелетел через край; рука застыла, будто встряхнутая током. Перед ним распахнулась диаграмма: чётко вычерченная двойная спираль, окружённая густой решёткой алых помет, штрихов и гроздьев вопросительных знаков; под рисунком горела латинская подпись Araneus — паук-крестовик. — Смотри, — дрожащий от возбуждения палец, перепачканный графитовой пылью, навис над уравнением. — Я в состоянии сконструировать ретровирусный вектор, написать алгоритм переноса гена, но вот эту головоломку я не в состоянии разгадать. Межвидовой трансгенез ставит непреодолимую стену. Питер склонился над столешницей, медленно, почти благоговейно вчитываясь в беспорядочные, а потому особенно красноречивые ремарки по краям листа. — Я бьюсь над этим полгода, — произнёс Ричард, и в его голосе звучало чистое, неразбавленное отчаяние юного гения, упершегося в потолок, который казался ему непробиваемым. — Это тупик. Харрис был прав. Это фантастика. Я могу создать гибрид на бумаге, но в реальности… человеческий организм просто отторгнет чужеродный код. Цитотоксический шок. Клетка распознает вмешательство как вирусную атаку и запускает апоптоз. Она убивает себя, чтобы остановить заражение. Питер молча изучал уравнение. Формулы, сливающиеся в сложные геометрии, будто пульсировали у него перед глазами — но не хаотично. Его мозг, привычный к работе на грани человеческих возможностей, начал инстинктивно связывать фрагменты в единую конструкцию. Он видел проблему. Видел в ней не только математическую ошибку — чувствовал её на уровне тела, будто где-то глубоко внутри отозвалась знакомая боль, пережитый когда-то жар, то самое странное, обжигающее ощущение, с которого началась его собственная трансформация. И только теперь, глядя на формулы, он понял, что тогда — в тот день — организм не «отторгал» изменение. Напротив: он выжил, потому что сумел перестроиться. Эта мысль ударила, но он оттолкнул её прежде, чем она успела оформиться. Ричард пытался «успокоить» иммунную систему, заставить её пропустить чужой ген незамеченным. Но Питер — сам, пусть и неосознанно — был доказательством того, что путь противоположный. Биология не терпит иллюзий: любая попытка обмануть её включит механизмы самозащиты. Живая ткань отчаянно стремится сохранить гомеостатическое равновесие; однако, если изменить саму аксиому равновесия и подарить клетке мотив к преобразованию, она выберет не самоуничтожение, а кропотливую перестройку. — Не может быть… — сорвалось у Питера; шёпот, отяжелённый осознанием, потянулся по помещению и затих, будто удар гонга. — Теория выдерживает проверку, Ричард. Ошибка спрятана в термодинамике процесса. — В термодинамике? — Ричард поднял на него усталый, непонимающий взгляд, в котором мелькнула искра раздражения. — Мы говорим о генетике, Палмер. О белковых последовательностях. При чем тут теплообмен? — При всем, — Питер подался вперед, его палец завис над страницей, не касаясь бумаги. — Ты пытаешься внедрить ген тихо. Незаметно. Но изменение такого масштаба требует колоссальной энергии. Когда клетка начинает перестраиваться, повышается внутриклеточный тепловой стресс. Иммунитет реагирует на жар, а не на сам код. Питер говорил на одном дыхании, будто спешил зафиксировать мысль, пока она не рассыпалась; лёгкие едва успевали за темпом речи. О собственном перевоплощении он, само собой, умолчал, хотя подсознание неизменно обращалось к тому опыту: к уколу боли, за которым последовал жар, и к настойчивому чувству голода, позволившему организму мобилизовать энергию и изменить своё внутреннее устройство. — В твоей модели реакция задана как экзотермическая, — уточнил он, проводя пальцем по строке коэффициентов. — Всплеск тепла, разрыв химических связей — при таком раскладе клетка неизбежно гибнет, попросту выгорает. — А как иначе? — Ричард нахмурился, снимая очки и протирая их краем рубашки. — Разрыв водородных связей всегда выделяет энергию. Это закон сохранения. — А если сделать процесс эндотермическим? — выпалил Питер. Ричард замер, не донеся очки до лица. — Что? — А что, если перенастроить вирусный вектор так, чтобы он не высвобождал, а абсорбировал энергию из внутриклеточной среды? — Питер говорил уже почти без контроля; фразы вскакивали одна на другую. — Подключить митохондрии хозяина как компактные реакторные блоки, вывести их на двойную нагрузку. Пока органеллы лихорадочно штампуют АТФ, у клетки попросту не останется ресурса для запуска апоптоза; она не станет отражать вторжение, а, напротив, вынуждена будет его подпитывать. Зрачки Ричарда расширились; в голове вихрем прокручивался предложенный алгоритм. — Митохондриальный разгон… — прошептал он. — Но такая нагрузка обернётся тотальным энергетическим дефицитом: ткани иссякнут за считанные минуты. — Подожди, а если добавить буферный агент, — Питер протянул руку за карандашом, — то есть переменную, способную дросселировать темп энерго-поглощения? — Питер… — тревожный шёпот ЭмДжей донёсся от двери, однако он уже оказался внутри потока мысли и лёгким движением вынул карандаш из ослабевших пальцев Ричарда. Не вычеркнув ни единого знака, он просто вплёл в затянувшуюся гирлянду уравнений новый фрагмент — лаконичную петлю обратной связи, связывающую скорость репликации ДНК с текущим уровнем АТФ. — Смотри, — сказал Питер, поставив заключительную точку и отступая, — мы не маскируем ген, а скорее превращаем его в условие выживания клетки на фазе перехода. Ричард еще долго удерживал взгляд на формуле, выведенной рукой «Палмера». В аудитории воцарилась натянутая тишина, которую нарушало лишь монотонное жужжание люминесцентных трубок да приглушённый гул, долетавший со стороны школьного стадиона. Почти минуту он не произносил ни слова, едва заметно шевеля губами, мысленно прогоняя расчёты и выискивая изъян в кажущейся безумной логической конструкции. Противоречия не нашлось — алгебра оставалась безукоризненно стройной. Выдох, сорвавшийся с его губ, отозвался приглушённым, почти сдержанным всхлипом. — Это… это стабилизирует цикл Кребса, — в лёгкой дрожи голоса юноши угадывался почти сакральный трепет. — Вектор встроится, потому что сама клетка втянет его, стремясь компенсировать энергетический дефицит. Ричард медленно приподнял взгляд и задержал его на Питере. В расширенных зрачках уже не отражались ни тень прежнего недоверия, ни снисходительная самоуверенность — лишь первозданный, ослепительный восторг открытия, едва приглушённый тревогой перед тем, кто вызвал это озарение. — Палмер… — вымолвил Ричард почти шёпотом, будто боялся спугнуть капризную форту­ну. — Я не знаю, откуда у школьника такие знания об эндотермической интеграции генома, но сейчас ты, без преувеличения, совершил революцию. — Надеюсь, бескровную, — столь же приглушённо откликнулся Питер, медленно отставляя карандаш и ловя себя на том, как высоковольтная дрожь, державшая мышцы в стальной хватке последние полчаса, постепенно сходит на нет. Ощущение было почти опьяняющим: перед ним лежал не просто решённый биохимический ребус, а — куда важнее — вспыхнувшее в отцовских глазах то единственное, чего ему не хватало всю жизнь, — безоговорочное признание. Питер выдохнул затерявшийся в лёгких воздух и повернулся к дверному проёму, где, стояла ЭмДжей. Их взгляды на мгновение пересеклись, и тотчас уголки его губ едва заметно дрогнули, складываясь в ту самую виновато-облегчённую улыбку, которой он безмолвно говорил: «Видишь? Ничего не взорвалось». Он сделал шаг навстречу ей — и вдруг пространство качнулось, будто невидимый маятник резко сместил точку равновесия. Это не походило ни на тупой удар, ни на банальное головокружение, скорее казалось, что гравитацию в комнате на мгновение перенастроили, выбрав иной, чужеродный вектор. По коже мгновенно пробежала мурашистая дрожь, волоски взметнулись дыбом, но не от холода — воздух пронзила сухая, иррациональная статика, рассекавшая пространство хрупкими искрами. Улыбка стекла с лица Питера, как талый воск. Замерев с поднятой ногой, он будто утратил само знание о том, как ставить шаг за шагом. Где-то на границе сознания, медленно густел знакомый гул. Однако это был не привычный пронзительный сигнал, заранее предупреждавший о летящем обломке или ударе сбоку; звук расползался тусклой, вибрирующей дисгармонией. И несмотря на то, что воздух вокруг по-прежнему оставался пуст, кожа улавливала осязаемое и вместе с тем невидимое присутствие — нечто огромное, чуждое, тяжело дышащее ему в спину. Чутьё едва слышно шептало: «Что-то здесь не так». Питер рывком обернулся; расширившиеся зрачки лихорадочно прочёсывали каждый угол помещения. Ричард, точно каменная статуя, всё ещё сидел за столом и, едва разжимая губы, монотонно бормотал цифры. Оконные рамы оставались герметично закрыты, и в комнате воцарилась стеклянная тишина, в которой не улавливалось ни малейшего признака угрозы. Тем не менее в животе вздувалась нестерпимая пустотность, будто невидимая рука уже выдернула из-под ног ковёр, а он всё ещё зависал в воздухе, обречённо дожидаясь неизбежного падения. Судорожно втянув холодный воздух, он машинально поднял руку к шее и, нервно растирая затылок, повторил жест беззащитной, почти детской растерянности. — Палмер? Голос ЭмДжей прозвучал глухо, как сквозь слой ваты. Отодвинувшись от дверного косяка, она в одно мгновение утратила прежнюю, почти ленивую расслабленность. И пусть она не разбиралась в формулах и не сверяла показатели на научных диаграммах — ее художественно натренированное зрение всегда улавливало малейший оттенок изменений. Ровно как и сейчас от нее не укрылось и то, как стремительно исчезает кровь из лица Питера, превращая его кожу в серовато-меловую плоскость, и как лихорадочно мечется его взгляд, выискивая противника, которого в комнате попросту не существовало. — Эй, — негромко окликнула она, одним резким шагом сокращая между ними дистанцию. — Ты чего завис? Питер несколько раз моргнул, изо всех сил стремясь свести расплывающиеся очертания её лица в единый фокус. Тем временем металлический звон в ушах медленно утихал, оставляя за собой вязкий, холодноватый осадок. — Я… — он нервно оглядел ладони, словно пытаясь понять, что с ним не так. — Даже не уверен, как это объяснить. Просто ощущение…странное. ЭмДжей нахмурилась, вглядываясь в его глаза. Она не стала шутить — отточенное шестое чувство подсказывало: если на лице Питера Паркера появляется такое выражение, где-то совсем рядом уже отсчитывает секунды невидимый детонатор. — Уходим, — распорядилась она твёрдо и безапелляционно, цепко схватив его под локоть и почти силой вытесняя из душной лаборатории— Тебе нужно на воздух. Ты выглядишь так, будто сейчас отключишься. Питер безропотно поддался её усилиям и вышел в многоголосый коридор, где суетились ни о чём не подозревающие школьники, однако даже там он продолжал насторожённо метать взгляд через плечо, словно надеялся изловить источник того неистового, почти животного тревожного сигнала, что вспыхнул внутри и гнал его инстинкты в беспорядочный галоп.

***

Тяжёлые школьные двери со стальным лязгом сомкнулись за их спинами, разом отсёкши многоголосый гул коридоров. Снаружи их подхватили свинцово-серые, пронизывающие сумерки: влажный ветер, налетающий со стороны залива, швырял в лица холодную водяную пыль, в которой перемешивались бензиновая гарь и душный аромат размокшего нью-йоркского асфальта конца восьмидесятых. Питер шагал всё быстрее, бессознательно вогнав руки в глубину джинсовки; он пытался ухватиться за осколки недавнего триумфа, воскресить в памяти вспышку восторга в глазах Ричарда, но мысли путались и обрывались. Низкочастотный дребезг в основании черепа — тот самый внутренний «сбой системы» — постепенно сходил на нет, однако на его место неумолимо надвигалось иное, куда более тягучее ощущение. Пустота. Челюсти непроизвольно клацнули — короткая дробь зубов отозвалась в висках хрупким эхом. Поначалу он счёл это безобидным рикошетом адреналинового спада, но холод, будто наделённый волей, проникал всё глубже, не ограничиваясь поверхностным покалыванием кожи, прокрадывался под рёбра жесткими ледяными пальцами, впивался в мышечные волокна и вынуждал тело судорожно сжиматься. Питер инстинктивно сгорбился, словно пытаясь сомкнуть вокруг грудной клетки последний осколок тепла. Ощущение казалось неправдоподобным, почти кощунственным для его физиологии: ускоренный метаболизм всегда служил ему встроенной топкой, способной утилизировать калории с эффективностью атомного реактора; даже январской ночью, стоя на крыше башни Старка в одном лишь спандексе, он испытывал лишь бодрящую «свежесть». Теперь же ломкая дрожь трясла его так, будто он остался нагим среди полярного ледника. — Паркер? — тихий оклик ЭмДжей прорезал монотонный гул крови, ударявший Питеру в барабанные перепонки. Разумеется, перемены в нём она уловила мгновенно. — Ты дрожишь так, будто мы в эпицентре землетрясения, — сказала она, искоса поглядывая на его побелевшие костяшки рук. — Тебе холодно? — Н-нет. Нормально, — соврал Питер, и его голос предательски дрогнул на слове «нормально». — Просто… ветер. Влажность. Организм… перестраивается. Наверное. Он попытался выдавить из себя обнадеживающую улыбку, но губы, онемевшие от пронизывающего ветра, плохо слушались, искривляясь в какой-то жалкой гримас — «Перестраивается»? — переспросила Джонс скептически. — Ты выглядишь синим. Буквально. У тебя губы цвета школьной формы. В одно недоступное логике мгновение пространство поплыло, потеряв привычную вертикаль. Это ощущение едва ли можно было назвать банальным головокружением; скорее казалось, будто сама плоскость мира перекосилась, а гравитация, до того покорно терпевшая его акробатические вольности, вдруг обрушила на плечи тяжёлую свинцовую плиту. Питер запнулся там, где и тени препятствия не наблюдалось: стопа, привыкшая находить точку опоры на любом случайном выступе, провалилась в зияющее ничто. Он судорожно взмахнул руками, тщетно пытаясь зацепиться за сырой, рассыпающийся в микроскопические брызги воздух, и, потеряв равновесие, глухо врезался плечом в шершавый кирпич ближайшего склада. Удар явился одновременно оглушительным и, парадоксальным образом, приглушённо-отдалённым, словно переживал его вовсе не он, а некое стороннее тело. Из лёгких вырвался остаток тепла, мышцы предательски обмякли, и собственная плоть вдруг превратилась в чужую, плохо управляемую оболочку. ЭмДжей отреагировала быстрее, чем он ожидал от человека, лишённого сверхрефлексов: одним резким движением перехватила лямку его рюкзака и локоть, удержав от окончательного скольжения на мокрый, заляпанный мазутом асфальт. — Воу, полегче! — проговорила она, удерживая его в вертикальном положении. В тембре внезапно прорезалось подлинное, ничем не заслонённое беспокойство, и, уловив этот непозволительный для себя жест, ЭмДжей тут же прикрыла его привычной иронией. — Ты решил проверить гравитацию на прочность? Спойлер: она всё ещё работает. Питер моргнул, тряхнул головой, словно пытаясь вытряхнуть воду из ушей и болезненно схватился за виски. — Я… — он нахмурился, прислушиваясь к собственному организму. — У меня уши заложило. Как в самолете. И… меня мутит. — Может, это от голода? — Джонс критически осмотрела его лицо. — Ты сегодня ел что-то кроме своей гениальности? Ты бледный, Паркер. Реально бледный. Тебе нужно сесть? — Нет, это другое… Это… — пробормотал Питер, чувствуя, как липкий, холодный пот выступает на спине, смешиваясь с дрожью от ледяного ветра и попытался зафиксировать взгляд на дорожном указателе, маячившем в конце квартала. В обычные дни он без труда различал с этого расстояния крошечный шрифт на бампере проезжающего такси; теперь же зелёный прямоугольник знака растекался перед глазами дрожащим, мутным облаком, словно кто-то стер его ластиком. Он вновь прищурился, до боли напрягая глазные мышцы, но фокус не возвращался: окружающий мир упорно оставался расплывчатой акварелью, где очертания предметов растворялись, будто их нарочно размочили под струёй воды. — Мне нужно… секунду… Парень потянулся рукой к стене здания, рядом с которым остановился, чтобы не упасть. Его ладонь легла на влажный, шершавый кирпич. Он ожидал привычного, подсознательного «сцепления» — того самого микроскопического захвата, который позволял ему чувствовать любую поверхность как продолжение собственного тела, удерживая вес на кончиках пальцев. Ладонь соскользнула. Питер нахмурился, глядя на свою ладонь с недоверием, граничащим с ужасом. Он вытер её о мокрую джинсу — может, просто слишком сыро? — и прижал снова. Надавил сильнее. Попытался зацепиться мысленным усилием, вызывая то чувство, которое было с ним всегда. Рука беспомощно поехала вниз по мокрой кладке с противным шуршащим звуком, не найдя ни малейшей опоры. — Паркер? — ЭмДжей склонила голову, наблюдая за его странными манипуляциями. — Ты что, пытаешься погладить стену? У нас нет времени на странные фетиши. Питер не ответил. Холодный ком страха начал разворачиваться в животе. Он замер, пытаясь вызвать ощущение. То самое электрическое покалывание на затылке, которое всегда фонило на периферии сознания. Его личный радар. Его шестое чувство. Тишина. Пустота. Ничего. Только головная боль. — ЭмДжей, — его голос сел. Он повернулся к ней, и в его глазах была та самая детская, ничем не прикрытая паника, которую он обычно прятал под маской. — Я не… я не чувствую. — Чего не чувствуешь? — она нахмурилась, делая шаг ближе и хватая его за плечо. — Руку? Ногу? У тебя инсульт? Улыбнись. Ну же. — Нет, я… Я замерз, ЭмДжей. Я по-настоящему замерз. Мой метаболизм… он остановился — он растерянно сжал и разжал кулаки. Они казались слабыми. Чужими. Обычными. — Я не чувствую… себя. Шум. Сцепление. Чутье. Всё… выключилось. ЭмДжей замерла. Её брови поползли вверх, сарказм начал испаряться, уступая место тревоге. — В смысле «выключилось»? Как… батарейка села? У тебя такое бывало раньше? Это какой-то… паучий грипп? — Не знаю! — он прислонился спиной к стене, потому что колени предательски дрожали. — Никогда такого не было. Может, это… может, это эффект перехода? Радиация? Или… или я чем-то отравился? В этом времени другая экология, может, мой метаболизм дал сбой? Он лихорадочно искал рациональное объяснение, бормоча себе под нос, как делал всегда, когда нервничал. — Это должно быть временное. Метаболический криз. Или… или стресс. Тони говорил, что психосоматика может блокировать способности. — Питер, дыши, — ЭмДжей сжала его плечо сильнее. — Ты только что перенапряг мозги с Ричардом. Может, это просто откат? — Нет, ЭмДжей, ты не понимаешь, — он посмотрел на свои руки, переворачивая их ладонями вверх. — Я сейчас… я сейчас даже банку с огурцами не открою. Я обычный. Он поднял на неё взгляд, полный ужаса. — А если это навсегда? Мы застряли в 1986-м, и я… я теперь просто Питер Палмер. Бесполезный Питер Палмер. — Эй, — ЭмДжей на посмотрела ему в глаза. В них была та самая детская, первобытная растерянность, которую он обычно прятал за маской. Он был беззащитен перед обычным нью-йоркским ветром. — Ты не бесполезный. Ты умный. И мы разберемся. Девушка молча расстегнула свою куртку и стянула с шеи широкий шерстяной шарф. — Тебе самой будет холодно, — запротестовал Питер, пытаясь отстраниться, но его зубы выбивали дробь. — ЭмДжей, ты разболеешься ещё сильнее! — Заткнись, Паркер, — беззлобно огрызнулась она, наматывая шарф ему на шею в несколько слоев, закрывая подбородок и нос. — Я из Квинса. Я закаленная. А ты выглядишь так, будто сейчас впадешь в спячку. Нам нужно в тепло. Срочно. Она огляделась. Впереди, сквозь пелену дождя, размытым пятном светилась вывеска. — Вон там. Аптека. Там должно быть отопление. И, надеюсь, что-то горячее. Идем. Она подхватила его под руку — резким, почти деловым движением, одновременно удерживая его на ногах и отдавая часть собственного тепла. Так, опираясь друг на друга, они направились по узкой дорожке к круглосуточной аптеке за углом — туда, где теплый свет витрины прорезал темноту, обещая хоть какое-то облегчение.

***

Они буквально ввалились внутрь, и спертый, сухой воздух, вырывающийся из подрастрёпанных вентиляционных решёток, хлестнул по лицу резким контрастом к уличной сырости, однако обещанная ясность принесла не облегчение, а ещё больший хаос. Для Питера, чьи чувства ещё недавно были обострены до предела, мир вдруг потерял резкость. Знакомая четкая схема угроз и траекторий исчезла, — окружающая реальность внезапно померкла, лишилась очертаний, превратившись в дрожащую акварель, словно на свежий этюд вылили кружку мутной воды. Потолочные лампы не столько освещали, сколько слепили, стирая ценники на стеллажах до агрессивно-лимонных пятен; лица редких ночных покупателей оплывали в безличные восковые маски. Питер механически щурился, пытаясь силой воли заставить «внутренний объектив» — тот самый безотказный оптический зум, служивший ему два года, — вернуть фокус, но глазные мышцы лишь болезненно пульсировали, а изображение упорно оставалось расплывчатым. В поле зрения вспыхнул размазанный рубиновый овал в недрах холодильного шкафа — банку колы он почти автоматически определил как ближайшую цель. Ладонь рванулась вперёд, но пальцы сомкнулись на пустоте: привычный расчёт дистанции подвёл. По инерции кисть ушла дальше, задев соседнюю стеклянную бутылку; та жалобно звякнула, соскочила с полки и, кувыркаясь, покатилась к ногам пожилой дамы в твидовом пальто. — Ой, простите! Извините, мэм, я… — Питер дернулся, чтобы поднять бутылку, но едва не врезался лбом в край стеллажа, вовремя не оценив габариты пространства. ЭмДжей, листавшая журнал мод у кассы с видом скучающего критика, медленно повернула голову. В её взгляде не было ни раздражения, ни удивления — лишь спокойное, почти научное любопытство антрополога, наблюдающего за тем, как пингвин пытается освоить ходьбу по асфальту. Она подошла неслышно, ловким движением подхватила бутылку и вернула её в стройный ряд собратьев. — Ты опасен для общества, Паркер, — констатировала она. —Ты сшибаешь предметы. Ты спотыкаешься об идеально ровный кафель. А щуришься так, будто пытаешься испепелить эту пачку чипсов усилием мысли. — Я не щурюсь, — соврал он, продолжая отчаянно щуриться. — Я просто… фокусируюсь. Тут свет идиотский. Флуоресцентные лампы мерцают с частотой, которая… — Угу. Свет. Разумеется, — перебила она, делая шаг вперед и бесцеремонно вторгаясь в его личное пространство. Её лицо оказалось пугающе близко, но даже так оставалось для него лишь набором смутных очертаний. — Сколько пальцев? Она подняла руку на уровне груди, растопырив три пальца. Питер скосил глаза к переносице. Контуры двоились, накладываясь друг на друга, как при плохом телевизионном сигнале. — Эм… Три? — А так? — она отступила на два широких шага назад. Теперь её рука превратилась в бежевое пятно на фоне серой куртки. Питер почувствовал, как жар приливает к шее. Он ненавидел чувствовать себя дефективным. — ЭмДжей, хватит. Я вижу. Просто… не в 4K, как раньше. Это наверняка психосоматика. У меня было плохое зрение до укуса: астигматизм и близорукость. Видимо… они вернулись. Вместе с моей неуклюжестью. Мне нужно согреться, поесть, и всё вернется. ЭмДжей издала тяжелый вздох — тот самый специфический звук, который она обычно предназначала лекторам, уверенно толкающим неправдоподобные теории. Она цепко ухватила его за рукав куртки и потащила вглубь торгового зала, лавируя между башенками из шампуней и бесконечными рядами поздравительных открыток. — Куда мы? — Решать проблему. Пока ты не обрушил стеллаж с мультивитаминами и нас не депортировали из восьмидесятых за вандализм. Она резко затормозила у вращающейся металлической стойки, увенчанной табличкой «Очки для чтения. $5.99». — ЭмДжей, это для бабушек, — зашипел Питер, оглядываясь. — Мне не нужны очки для чтения, мне нужны… ну, нормальные. Рецептурные. — У тебя есть рецепт? Нет. У тебя есть двести долларов на окулиста? Нет. Так что заткнись и мерь давай. Она, не глядя, сняла первую попавшуюся пару — огромные, в роговой оправе, чудовищно нелепые — и нацепила ему на нос. Питер моргнул. Мир качнулся, словно палуба корабля в шторм. Линзы были слишком сильными: пол «уехал» куда-то вниз, а полки изогнулись дугой. — Меня сейчас вырвет, — честно предупредил он, хватаясь за край стойки. — Ладно, минус балл за стиль, — она сняла их и вернула на стойку. — Давай эти. Следующие были тонкие, прямоугольные, в золотистой оправе. — Я похож на библиотекаря-убийцу, — прокомментировал Питер, глядя в мутное зеркальце на стойке. — Тебе идет, — хмыкнула ЭмДжей, но тут же забрала и их. — Слишком… интеллигентно. Нас раскроют. Она крутанула стойку, критически сканируя ассортимент пластика и стекла. Наконец, её рука замерла и извлекла пару в простой, толстой черной оправе. Немного великоватые, немного старомодные даже для этого десятилетия, они неуловимо напоминали те, что носил его отец. Питер послушно надел их. Моргнул раз. Другой. Размытому миру вдруг вернулись очертания: ценники, ещё миг назад сливавшиеся в желтоватую кашицу, сложились в ровные стройные цифры; на полке проступил тонкий слой пыли, а на глянце стойки — узкая, едва серебристая царапина. И, наконец, в кристально прояснившемся пространстве он увидел её. ЭмДжей стояла перед ним, скрестив руки на груди. В фокусе. Он различал каждую деталь: одну-единственную прядь, выбившуюся из тугого хвоста; тонкую россыпь веснушек, которую прежде замечал лишь в упор; и, главное, её глаза — умные, цепкие, с едва уловимой рябью тревоги, тщательно укрытой под нарочитой деловитостью. Минуту назад мир сливался в враждебное, расплывчатое пятно; теперь же окружающее пространство собрало линии, цвета и глубину, вновь обретя чёткость и подчинённый порядок. — Ну? — спросила она, заметив, как он замер. — Голова кружится? — Нет, — тихо сказал Питер, поправляя очки на переносице — жест вышел неожиданно естественным, словно мышечная память из детства вернулась вместе с близорукостью. — Нет. Я… я вижу тебя. Четко. Он улыбнулся — той самой неуверенной, мальчишеской улыбкой, когда уголки губ ползут вверх, а брови удивленно приподнимаются, делая его лицо открытым и немного наивным. — И ты, оказывается, не размытое пятно. ЭмДжей фыркнула, но уголки её губ предательски дрогнули, выдавая с трудом сдерживаемую теплоту. Она окинула его критическим взглядом: взъерошенные волосы, мешковатая одежда из первой попавшейся прачечной и эти нелепые очки, которые делали его похожим на испуганного студента-первокурсника, зашедшего не в ту аудиторию. Это было нелепо — совершенно не «супергеройски». И это было до боли, до щемящего чувства в груди… мило. — Выглядишь как полный придурок, — произнесла она с нежностью, которая полностью противоречила смыслу слов. — Как типичный ботаник из массовки, которого съедают первым. — Спасибо, — Питер рассмеялся, поправляя оправу, которая сползала с носа. — Это лучший комплимент за сегодня. — Бери их, — она отвернулась, пряча неожиданное смущение, и направилась к кассе. — Пока ты не врезался в витрину. И, Паркер? — А? — Не разбей их. У нас нет бюджета на вторую пару глаз. Питер наклонился к крохотному зеркалу и задержал взгляд на размытой, чуть мерцающей поверхности. Очки сидели кривовато, глаза за стеклами казались больше и растеряннее — ни малейшего намёка на недавний образ Мстителя в этом отражении не просматривалось. Однако именно сейчас, впервые за долгие месяцы, он ощутил: перед ним отражается подлинный Питер Паркер, а не его героическая маска. — Иду, — крикнул он, хватая с полки пачку самых дешевых мармеладных мишек — и поспешил за ней, с наслаждением отмечая, что на этот раз он не задел плечом ни единой полки.