Пловец в челноке беззащитном

3 Лекции, семинары, рисование дважды в неделю Разговоры с профессором Келлером по душам Всё то же, всё те же, и Макс не выходил из головы Его смех, подмышечные впадины и Лорелея в ночи И вот Пауль, отважившись, отправился в родовое гнездо Ему открыла пожилая сгорбленная экономка, впустила — Добрый вечер! Я могу видеть Макса… — И вам добрый вечер! По какому вопросу? — Я его друг… Пауль. Пауль Андерс Мы занимаемся у профессора Эркерта… рисованием — Обождите немного, я сейчас у него уточню Экономка исчезла в недрах огромного дома Буквально через пару минут на лестнице Послышались быстрые шаги и голос: — Пауль! Мой дорогой Пауль! Макс подлетел, закружил, расцеловал в обе щеки Пауль мгновенно сконфузился, стало не по себе — Пойдём, пойдём же! Ко мне в комнату Фаустина, принеси нам, пожалуйста, чая — Попросил Макс экономку, подхватил Пауля под локоть И через минуту они уже заперлись в комнате Мягкий бордовый ковёр, гравюры и картины на стенах Но Макс даже не дал ничего как следует рассмотреть Набросился, прикипел чуткими, жадными до ласки губами Принялся покрывать поцелуями шею и всё лицо Пауль опешил: — Подожди… Подожди… Здесь же твои родители, и вообще… — Отец на работе, а мать я даже не знаю где Макс потянулся к пряжке ремня брюк Пауля Расстегнул парой коротких движений Запустил ладонь под бельё, застонал, обнажил Сомкнул плотно пальцы, прильнул, обхватил Вышло коротко, быстро, словно смело ураганом Сорванное дыхание, гонка двух безумных сердец Влажный платок и ко лбу крепко прижавшийся лоб — Чёрт тебя побери, Макс… Чёрт побери… Они лежали потом на мягком бордовом ковре На подносе рядом стоял остывающий чай Голова Макса покоилась у Пауля на груди — Так значит, ты медик? Но этого совершенно не любишь? — Лучше пойти фельдфебелем санитарной службы, чем… — На войну лучше вообще никому не идти… Но ты должен рисовать. У тебя получается. Вот что! — Не в этой жизни, Макс. Как-нибудь, в другой… — Не говори вздора! А пока можно походить поучиться — Я же видишь, так и делаю. Хожу… Ну а ты? — Сначала хотел стать журналистом. Начал учиться, и бросил Ты ведь знаешь, что печатают теперь в газетах Такой чуши я писать бы не стал… Не могу — Значит, бросил? И дальше — что же? — Подался в актёры. Осваиваю понемногу — Актёр? Уже где-то играешь? — Сейчас поставили Тристана и Изольду В небольшом нашем экспериментальном театре Хочешь, приходи на меня посмотреть — Спрашиваешь?! Конечно, хочу! Я приду

***

На спектакле Пауль отбил себе все ладони Он точно хлопал и кричал громче всех Публика рукоплескала и благодарила И Пауль сам бы вручил Максу охапку цветов, если мог бы После спектакля организовалась дружеская попойка Макс пригласил с собой Пауля, повеселиться Было так шумно, бессмысленно, кичливо Совсем не красиво, как было недавно на сцене И Пауль часа через полтора предпочёл ретироваться Он понимал, что ему тут не место Это прерогатива Макса, его актёрская Напоказ, кричащая жизнь-игра, игра-жизнь Макс был отчаянный дерзкий повеса Наслаждался моментом, не задавался вопросами Растрачивал вмиг всё ему данное Богом, природой, удачей, семьёй Ни от чего не отказывался, везде торопился Схватить, испробовать, позабавляться Напиться, насытиться, нагуляться и налюбиться Использовать сразу счастливый билет Они как-то с Паулем снова лежали на бордовом ковре Было лето, особенно жаркие дни Пауль уже и привык даже как-то Лежать на груди у Макса или у него на плече Когда тот был в распахнутом цветастом халате Курить одну на двоих крепкую папиросу И говорить, говорить, говорить Пауль, конечно, любил и лежать на спине Макса И даже (так тоже случалось!) на его круглом заду Макс был под ним, в объятьях, послушный Но теперь Паулю так отчаянно было этого мало Ему хотелось кричать: «Недостаточно, дай мне ещё!» — Макс, я так больше… Прости, я так не могу… Что нас держит? Страсть? Влечение тела? У меня жизнь одна, для тебя скучная У тебя иная — яркая, бурная, всегда где-то вовне Ты развлекаешься и вечно мчишься куда-то Друзья, бары, попойки, автомобильные гонки Шутки, веселье, игра, всё доступно, всё можно А кто я? Где я в твоей разноцветной судьбе? Ты, верно, переспал чуть не со всеми И я должен на них смотреть, здороваться Делать вид, что ничего не случилось Что это нормально, я лишь новое… увлечение У тебя, несомненно, будут ещё… Не один и не два, много… — Но Пауль! Послушай! — возражал Макс, — Мы же с тобой не договаривались о верности, о любви — Так что же нас держит? Я хочу понимать У тебя есть актёрская братия, веселье и обожание Для чего нужен я? Объясни мне! — Ты настоящий… Ты не такой, как они Но был Макс иной, и Пауль знал того Макса Что пел Лорелею, читал стихи, обнимался Другой Макс и на Пауля смотрел по-другому И, случалось, разное ему говорил: — У матери была тётка, двоюродная, еврейка Одна подняла шестерых детей, когда муж погиб Знаешь, я любил её больше всех Сердце у неё было доброе, золотое Она могла бы сломаться, или стать дурным человеком Но она же не стала… Вот в чём дело Она меня всегда поддерживала, принимала Её уже нет с нами два года, а я всё скучаю… У меня ближе неё никого не было, да и нет… А они говорят — евреи! Бейте евреев! Но сам Геббельс, знаешь, что смотрит и обожает? Его любимый фильм — «Броненосец Потёмкин»! Эйзенштейна! Режиссёра-еврея… А нам внушают Опутывают паутиной коварной, опаснейшей лжи Что виноват какой-то враг… коммунисты, гомосексуалы, евреи Отличие в том, что им можно быть кем угодно, а нам — нет