Око

Ребята шли практически вприпрыжку, дыша свежим воздухом и разбрасывая ногами жёлтые листья. Наконец-то настал день, когда солнце выглянуло из-за туч и светило в глаза прохожим. После экскурсии их, естественно, отпустили с уроков, поэтому Вадик и Сеня весело гуляли, смеясь с каждой выкрикнутой шутки. Они присели на самую сухую скамейку недалеко от склепа и продолжили незатейливый разговор о Булгакове и морфии, странной обуви Ксении Сергеевны и роже Макса, когда экскурсовод рассказывала, что Михаил Булгаков работал в театре либреттистом. Когда Троицкий наконец почувствовал себя расслабленно, Арсений неожиданно как-то по-особенному серьезно взглянул на него и пробурчал: – Вадик, где закладка из книги? Троицкий опешил, не сразу найдя, что сказать. – Какая закладка? – Обычная, белая. Лежала в «Мастере и Маргарите», которую я тебе по дурости всучил. – Не знаю, может, выпала... – Не ври. Где она? Злобный тон Ходакова сильно взбесил Вадима, который не был готов к такой неожиданной атаке. – Сень, а что это всё значит? – рассмеялся Вадик, доставая скомканную бумажку из кармана и протягивая Арсению. Ходаков вырвал у него лист бумаги и панически стал расправлять его трясущимися руками. – Неважно. – Нет, ты мне объясни. Я знаю что это ты писал. В седьмом-восьмом классе, я по почерку понял. Что это значит? – Троицкого смешила сама записка, но ситуация почему-то казалась более серьезной, чем он предполагал. – Не твоего ума дело. – Знаешь что, Сенечка, – рявкнул Вадим. – Я, между прочим, всем с тобой делюсь, ты знаешь буквально мою самую главную тайну, точнее уже нашу с тобой и Валерой. Почему ты не можешь рассказать мне про это?! Ходаков глубоко вздохнул. По его выражению лица было видно, как мысли пролетают в голове, а шестерёнки крутятся. – Короче... – Сеня тяжело вздохнул, а голос его задрожал. – Помнишь ты в седьмом классе порвал связки на ноге и месяц в больнице провёл? – Да ладно?! Ма-а-а-акс, поздравляю! – Диана запрыгала на месте и активно захлопала в ладоши. Она убрала свои длинные волосы за ухо и кинулась к Алексееву в объятия. – А как назвали-то? – спросила Лиля, широко улыбнувшись. – Маша. – довольно проговорил Максим. – Но есть и плохие новости. – Она родилась и уже умнее и симпатичнее тебя? – съязвил Сеня. – Мне кажется, ты никогда не научишься подкалывать. – бросила в воздух Эдельвейс с улыбкой на лице. – Ты такой мерзкий иногда, я серьезно. Ходаков помрачнел ещё сильнее. Каждый день в школе был мукой, но сегодняшний особенно выбил его из колеи. – Плохая новость в том, что я хочу перейти в другой корпус в математический профиль. – вздохнул Алексеев. – Всё-таки тянет меня туда вот... В физику... В информатику... – Ну не-е-е-ет, Максимка, ну как так? – Эдельвейс отпрянула и тоскливо посмотрела в его голубые глаза. – Макфимка дя как тяк... – пробубнил себе под нос Ходаков и под шумок ушёл в класс, не желая больше проводить перемену в компании ребят в коридоре. День за днём. Неделя за неделей. В школе без Вадима было невыносимо скучно, а теперь ситуацию усугубило появление у нашей звезды сестры! Вот уж повод для радости, будто бы он как-то принимал участие в её рождении... Ещё и Лиля липнет к нему как банный лист. Если для Дианы вешаться на какого-то парня было типичным поведением, Эдельвейс никогда так себя не вела. С тех пор как они с Максом начали ходить в эту галимый театральный кружок, всё стало ещё хуже, а ведь раньше Лиля была другой. Ходаков, в отличие от своего ненаглядного Вадика, хорошо понимал себя и свои чувства и очень этим гордился, считал даже такой уровень самопознания поводом для насмешек над Троицким, который уже аж в седьмом классе, а всё ещё не знает, как хочет прожить свою жизнь! Тем не менее, иногда самоанализ Сени приводил его к неутешительным, но, к сожалению, верным выводам. Ему очень, очень нравилась Лиля, можно было даже сказать, что он в неё влюблен. Между ними все было прекрасно, они часто гуляли, общались, много времени проводили вместе, но всё изменилось с появления этого кружка для затейливых деток с недостатком внимания. Казалось, от переизбытка общения с Максом, Лиля начала ненавидеть Арсения. Ходаков открыл книгу, которую читал в свободное от школьной литературы время и продолжил с момента, где остановился: «Любовь выскочила перед нами, как из-под земли выскакивает убийца в переулке, и поразила нас сразу обоих.» Любовь. Бывает же у людей такое. Вот у Эдельвейс с Алексеевым сейчас прям настоящая любовь, поражающая обоих, а Ходаков что? Из-за своих язвительных насмешек становится изгоем в компании, но это ладно, он становится изгоем в жизни Лили. Сеня сам не заметил, как его руки вырвали из тетради листок, достали ручку и написали короткую записку: «Лиль, как ты относишься к Ходакову? Напиши ответ на обратной стороне листа и положи под фиалки в кабинете литературы. Аноним.» Арсений кинул бумажку Лиле в рюкзак, собрал свои вещи и решил срочно бежать домой. Он тут же направился в медицинский кабинет жаловаться на больной живот, голову и сердце. – Да ладно! – воскликнул Троицкий. – Тебе нравилась Лиля? Как долго?! – Не ори! – шикнул Ходаков, озираясь по сторонам. – С шестого класса до того, как получил ответ на записку. – А что она ответила? – «Он мерзкий.» – Вы говорили об этом? Она узнала, что ты автор записки? – Не знаю, не могу сейчас оценить умственные способности тринадцатилетней Эдельвейс. Сейчас бы догадалась, но в седьмом классе все девочки верят, что их окружают сплошные фанаты и люди, крайне заинтересованные её жизнью. Так что могла спихнуть это на кого-то из одноклассников или на крайняк неудачно пошутившего Макса. – А сейчас что? – С тех пор она мне противна, не знаю, почему. Когда я на следующий день забрал записку и прочитал, чувства прошли, будто бы их и не было, видимо, не очень-то я и любил её. В любом случае это уже неважно. – Меня, если честно, больше всего в этой истории удивило, что Макс хотел уйти в математику. – попытался отшутиться Вадик. – А зачем хранишь листок? – Просто как напоминание о том, какой я мерзкий.