исповедь великомученика

—Помилуй мя, Боже, по велицей милости Твоей и по множеству щедрот Твоих очисти беззаконие мое. Наипаче омый мя от беззакония моего и от греха моего очисти мя. Чел беззаконие мое аз…— Чу Ваньнин сидел, склонив колени пред статуей Христа распятого, и исповедовался, быстро произнося зазубренную молитву. Луч полной луны, чуть затянутой черными облаками, стремился в окна отдаленной церквушки, освещая сгорбившуюся фигуру Чу Ваньнина. Прикрывши веки, он почти беззвучно шевелил губами, а длинные ресницы ниспадали тенью на бледное лицо. Тяжелый деревянный крест свисал с шеи, а рукава рясы трепыхались на ветру, своевольно гуляющим по помещению и пугающий своим гулом, когда Чу Ваньнин на секунды прервался от исповеди, переводя дух, и продолжил снова, не замечая, как позади на него смотрит пара светящихся глаз. Уже несколько дней, а может и недель, его преследует один и тот же кошмар, наполненный чем-то грязным, неизвестным и пугающим своей неизвестностью. Его руки ощущаются на всем теле: на бердах, на талии, на шее, на щиколотках, везде, даже после того, как Чу Ваньнин вскакивал ото сна в холодном поту. Неправильный, извращенный, грешный. Он чувствовал, как на утренних проповедях на него из темного угла взирает пара обсидиановых глаз, поблескивающих и манящих своей темнотой. Чу Ваньнин часто отдергивал себя от прелюбодеянных мыслей, которые, к слову, посещать его стали так часто, что тошно становилось от самого себя, до такой степени, когда при виде иконы или статуи Его, стыдливо глаза опускал и чуть ли не плакал, от пожирающего его изнутри греха. Не простить и не отмыться, не отмолиться ему от провинности и пошлости мыслей. Чу Ваньнин не знал, кто посещал его сны, он никогда не видел лица (не)человека и всегда с ужасом осознавал, что почти во всех исходах ему доставляло удовольствие то, что он испытывал в Морфее. Мазохисткое, грязное, извращенное удовольствие, когда руки касались его там, где даже сам он никогда не касался. Нет, нет, нетнетнет… Все началось даже не с этого. А со слов. Они разговаривали. Вернее во сне Чу Ваньнин молчал, не дышал и старался не шевелится, когда его шею сдавливали жесткие пальцы, царапая острыми костями до маленьких струек крови. Не сильно, но ощутимо неприятно. А Демон говорил, говорил, казалось не переставая и не переводя дух, говорил непристойности, слова, от которых Чу Ваньнин краснел и задыхался от возмущения. А может и от пальцев, сжимающих шею. Несколько таких «сеансов» и Чу Ваньнин научился игнорировать все слова, которые выходили из уст Демона. Потом были поцелуи. По-видимому, ему либо надоело пренебрежение со стороны Чу Ваньнина, либо он только этого и ждал, чтобы перейти к более прелюбодейским действиям. Губы он никогда не трогал, максимум, мог мазнуть в уголок и по скуле. Он больше любил шею, втягивал бледную, тонкую кожу, причмокивая, прикусывал до кровавых подтеков, а Чу Ваньнина выворачивало от противоречивых чувств. Он брыкался, чем только раззадоривал Демона, который специально начинал оставлять больше отметин, прикусывал больнее и слизывал приступившие рубиновые капли крови с садистким удовольствием. Чу Ваньнин резко замолчал, вслушиваясь в гул ветра. Он боязливо приоткрыл очи, его грудь медленно вздымалась и опускалась в такт дыханию, а взгляд замер на собственных руках, покоившихся на коленях. Он не спал уже несколько дней – это осознание накрыло его резко. Он боялся. Искренне. Впервые. Боялся, что не сможет. Боялся, что если отпустит себя случится непоправимое. С каждым приходом ночи, когда Солнце на небе заменяет Луна, когда он снова погружался в дрему, Чу Ваньнин боялся, что Демон заберет его с собой, в Преисподню. С каждым разом, когда он снова ощущал руки Демона на своей коже, чувствовал обжигающее тепло его пальцев, Чу Ваньнин будто стоял на краю обрыва: с одной стороны он хотел прыгнуть в омут ощущений с головой, прочувствовать все грани ощущений, которые готов ему был дать Демон, а с другой он дал обет. Он дал чертов обет. И он предаст не только свою веру, не только дело, которому он был предан всю свою жизнь, он предаст самого себя, свои принципы и устои. Сможет ли человек это вынести? Нет. Чу Ваньнин не сможет. Поэтому он предпочел прятаться от Демона в реальности, там, где он не сможет его достать, там, где ему не место, там, где Чу Ваньнин может не бояться быть пойманным за непотребствами. Он избавится от своих грехов. Он забудет о Демоне, а Демон забудет о нем. Он перестанет посещать его каждую ночь, когда Чу Ваньнин очистит душу, смоет всю грязь со своего сердца и вытравит пошлость из мыслей. Чу Ваньнин сглотнул ком в горле, облизал обветренные покусанные губы, перекрестился и встал. На сегодня он закончил. Главное не заснуть, иначе есть шанс поддаться дьявольскому искушению, потерять себя в ощущениях, не выбраться из жарких объятий сна и демонических лап. Чу Ваньнин повернул голову в сторону окна, всматриваясь в красный диск луны, будто гранатом висевшей под завесой серых, почти черных, облаков. Не нравилась ему луна багровая, нечто плохое она под собой подразумевала. И сейчас ничего хорошего ждать от этой ночи не стоит. Нельзя спать – это главное. В дальнем конце залы послышался шорох. Почти незаметный, очень тихий, но от чуткого слуха Чу Ваньнина он не ускользнул. Не поворачивая головы, все еще всматриваясь в темноту за окном, он сглотнул скопившийся в горле ком. Ветер уже давно стих, поэтому хитрый смешок списать на него не получится. Да, хорошего от этой ночи точно ждать ничего не стоит. Чу Ваньнин сжал пальцы за спиной так, что на ладонях полумесяцы от ногтей пооставались. Он слышал шаги. Медленные, почти невесомые, будто (не)человек даже не шел, а парил над полом. Он будто и не стремился подойти ближе, наслаждаясь сложившейся ситуацией, подрагивающими плечами Чу Ваньнина и его участившемся дыхание, давал возможность самому Чу Ваньнину прочувствовать в какой ситуации он оказался. На языке вертелись слова «Отче наш», но вслух их произнести Чу Ваньнин не решался. Будто боялся, что если с его уст сойдут слова молитвы, произойдет что-то страшное, будто грех совершится тогда, когда он откроет рот и никак иначе. —Бегаешь. — Даже не вопрос, скорее утверждение. Бархатистый такой голос, глубокий, с издевкой произнес только одно слово, а у Чу Ваньнина уже круги перед глазами прыгали и ноги подкашивались. Головы он не повернул, натурально испугался. Проще было игнорировать, с глупой, но единственной надеждой, что это лишь галлюцинация, что ему кажется от недосыпа, что это одно из испытаний, пройдя которое он станет ближе к Богу. Молчание. Демон не произносил ни слова, потому что ждал ответа от священника. Чу Ваньнин не произносил ни слова, потому что страх обвил его ледяными цепями и сковал язык. Демон фыркнул, явно недовольный. —Мы вроде не первый день знакомы, так почему ведешь ты себя и робеешь, будто не я во сне тело твое поцелуями покрывал. —Изыди, — хрипло и неуверенно вырвалось из Чу Ваньнина. Легкий и непринужденный смех послышался непозволительно рядом, слева, справа, отовсюду. Возможно, Чу Ваньнин слышал его у себя в голове. Демон ходил неподалеку, но сохранял зримую дистанцию между ними. Он играл, как маленький ребенок, наслаждался зажатым Чу Ваньнином с удовольствием и азартом, ходя и рассматривая свою добычу. —Не расстраивай меня, золотце, — обращение заставило Чу Ваньнина вздрогнуть; то с какой фамильярностью оно было произнесено, подвергло его возмущению, но он его проглотил, как только почувствовал, как ухо обрамляет тяжелое, горячее дыхание. — Знаешь, я ведь тебя ждал. Каждую ночь. Каждую. Но ты не приходил раз, второй, третий. Я даже успел заволноваться, представляешь? Вместо встречи со мной ты предпочел встречи с кем-то другим, с тем, кто никогда тебя не услышит. Почему же, ответь мне. Я ведь тебя слышу и слушаю. Каждый твой вздох, стон, плач, все. Так почему же тебе было проще поменять меня, великодушного слушателя, на кусок цемента, а? Чу Ваньнин молчал. Он просто не мог подобрать слов, даже не то что культурных, просто никаких, будто ему язык отрубили под корень. Это стало походить не на нервную галлюцинацию, а на истинный психоз. А Демон ждал. Он стоял, нависая, тяжело дышал в макушку, опаляя ее горячим дыханием. Чу Ваньнин не знал минута прошла или вечность, когда грубые пальцы властно схватили за подбородок разворачивая лицом к лицу, почти вплотную. Когти на пальцах больно царапнули щеку, и по пальцам Демона потекла струйка алой крови. Он резко выдохнул через насильно разжатый рот, встречаясь взглядом с полностью черными глазами, которые отсвечивали пурпурным сиянием, в темноте ночи. Чу Ваньнин видел его лицо впервые. По Демону можно было даже сказать, что он являлся обычным человеком, его ничего не выдавало, разве только глаза… Необычайной красоты, стоит отметить, так и манят, соблазняют на грех. Шелковистые черные волосы обрамляли лицо, а кожа бледна, будто у статуи. Он даже одет особо-то не был, словно собирался второпях и накинул на себя сверху тряпку какую-то, почти и нескрывающую его подтянутое тело. Демон усмехнулся, наклоняясь ближе и почти касаясь носа Чу Ваньнина своим и смотря черными глазами прямо в душу, переворачивая ее, вытаскивая наружу и с интересом вертя из стороны в сторону, а потом возвращая обратно на место, но уже поломанную, грязную и неподдающуюся починке. —Нравится? — Не уточняя, о чем речь. Демон склонился ниже, опаляя уже губы дыханием. Чу Ваньнин напрягся. В низу живота скопился тугой узел, доселе неизвестный ему, но приятный. Медленно теряя контроль над ситуацией (а он был?) и над собственным телом, которое так бурно отреагировало на (не)человека перед ним, Чу Ваньнин свел ноги, надеясь остаться незамеченным. Чу Ваньнин пытался. Правда пытался сопротивляться этому желанию, въевшемуся в кости, намертво вцепившееся в него каменной хваткой, но когда он слышал этот глубокий, бархатный голос с нотками хрипотцы, ноги непроизвольно сами подкашивались, а губу хотелось закусить до крови, то ли от предвкушения, то ли, чтобы одуматься, вспомнить заповеди и больше никогда не предаваться этим тайным желаниям. Демон резко схватил Чу Ваньнина за затылок, притягивая ближе, сталкивая зубы и сминая губы в поцелуе. Воспользовавшись тем, как священник опешил, он спешно протолкнул язык глубже в его рот, касаясь неба. Чу Ваньнин застыл в чужих руках, даже не отбивался первое время, просто струной вытянулся и дыхание задержал. А после, когда уже пришло осознание того, что сейчас происходит, какие бесчинства творит Демон с его языком и губами, как на это реагирует тело самого Чу Ваньнина, его будто окатили холодной водой. Он попытался толкнуть Демона от себя, отчего его еще сильнее сжали в объятиях, выжимая еще больше. Тело в тело. А возбуждение Чу Ваньнина нарастало с геометрической прогрессией, когда горячий язык мазал по его собственному, переплетал их, когда губу закусывал до капелек крови, которые тут же были заботливо слизаны, когда распустил ленту в волосах и откинул ее, сжимая и назад оттягивая пряди. Чу Ваньнин проиграл, в конечном итоге предал собственные принципы, сдавшись под напором, позорно обхватывая чужую шею руками и приподнимаясь на носочках. Он неумело пытался отвечать, шевелить губами и языком, оглаживая пальцами твердый плечи Демона. Тот, казалось, распалился еще больше. Убрал пятерню из волос Чу Ваньнина, подхватил того под бедра, не разрывая поцелуя, и понес к ближайшей скамье. Сел сам, а священника на колени собственные посадил, специально прижимая ближе к эрекции то ли пытаясь собственные потребности удовлетворить, то ли давал Чу Ваньнину почувствовать, что ему предстоит этой ночью пережить. Демон проворными пальцами расстегнул пуговицы на рясе, оголяя разгоряченную кожу груди, тут же покрывшуюся мурашками от перепада температур. Стянул в шеи крест и отбросил куда-то в сторону. Он сдернул одеяние с плеч и оставил скомканным у пояса. Демон оторвался от желанных губ Чу Ваньнина, напоследок размашисто мазнув по ним языком, и переключился на шею, как любил, прикусывая под подбородком и покрывая ее расцветающими цветами алых засосов с кровавыми подтеками. Чу Ваньнин откинул голову назад в удовольствии, открываясь перед Демоном еще больше, срывая с его губ протяжный рык. Боль от укусов отдавала приятной истомой внизу живота. Чу Ваньнин уже полностью потерял над собой самоконтроль, когда запустил руку в распущенные волосы Демона, оттягивая и пропуская через пальца шелковистые пряди, выпуская изо рта полустон. Губы Демона скользили все дальше по нежной коже, окрашивая ее яркими пятнами, средь которых были и такие, из которых могла течь маленькая струйка алой крови. Одной рукой Демон придерживал тихо стонущего от приятных ощущений Чу Ваньнина, а другой подлез под полы рясы, поглаживая упругие бедра и ягодицы, просунувши ладонь под белье. Священник резко выдохнул и похолодел, когда почувствовал грубые пальцы возле входа, оглаживающие напряженное кольцо мышц. Он инстинктивно попытался отодвинуться, но его удерживали в объятиях слишком сильно, не давая сдвинуться даже на миллиметр. Демон играючи прикусил сосок на груди, сладко произнеся: —Расслабься. Чу Ваньнин прикусил губу, сдерживая стон, когда его ягодицу сжала ладонь, оттягивая. Он непроизвольно проехался пахом по эрекции Демона, усиливая ощущения, а тот воспользовавшись этим, протолкнул фалангу пальца в отверстие. Чу Ваньнин крупно вздрогнул и издал тихий всхлип, ногтями царапнув кожу на шее Демона. Тот в свою очередь не собирался давать Чу Ваньнину и шанса притерпеться к ощущениям, проталкивая палец глубже и подключая второй, активно двигая внутри. Чу Ваньнина била дрожь, боль внизу становилась все острее и с каждым движением Демона только усиливалась. Он попытался расслабиться, доверившись, что это сбавит почти невыносимую боль, но она не проходила. Это стало отрезвлять. Чу Ваньнина будто окунули в чан со святой водой, и он осознал все происходящее. Стал сопротивляться, биться в жестких объятиях, пытаясь всеми силами выбраться. Что он творит. Осознание накатило неожиданно. Это Демон. Так нельзя. Нельзя, нельзя, нельзянельзянельзя… Совокупляться посреди церкви с главным ее врагом, еще и так бесстыдно, поддаваясь на сладкие речи и грубые прикосновение. В глазах Чу Ваньнина застыли слезы бессилия. Как бы он не пытался, выбраться не получалось, совесть жгла и терзала сердце хуже, чем боль внизу, а Демон не прекращал, только грубее, быстрее, шевелил пальцами. Чу Ваньнин попытался выбраться в последний раз, когда вдруг содрогнулся, почувствовав, как тело сковала приятная истома, и издал громкий стон. Пальцы Демона на несколько секунд застыли внутри. Он поднял глаза, всматриваясь в красное лицо Чу Ваньнина, слезливые глаза и раскрытые губы. —Нет… — только и успел хрипло выдохнуть священник, когда увидел мимолетную искру в глазах напротив. Пальцы Демона стали работать еще активнее, но в этот раз боль сменилась на нечто приятное, расслабляющее тело и затмевающее здравые мысли воздуждением. Чу Ваньнин сгорбился и уткнулся лицом в изгиб шеи Демона, переставая сдерживать стоны, рвавшиеся наружу. Чу Ваньнин почувствовал, как узел внизу живота натянулся, он сам стал двигать бедрами, стараясь поскорее избавится от ощущений, приносивший дискомфорт, но тут Демон резко вытащил пальцы. Чу Ваньнин непроизвольно издал разочарованный стон, так и не достигнув разрядки. Демон прикусил венку на шее священника и усмехнулся. —Ты ведь хочешь этого, не так ли? Хочешь ощутить это невероятное чувство легкости и удовлетворенности? — Чу Ваньнин ничего не ответил, только тихо всхлипнул. — Тогда назови меня по по имени. Назвать по имени? Чу Ваньнин глубоко дышал в попытке успокоить разбушевавшееся сердце. Что за глупая просьба. Складывалось ощущение, что Чу Ваньнин его знал. Но Демон никогда не назывался по имени. До этого момента священник был всецело убежден, что имени у Демона попросту нет. Вдруг Чу Ваньнин почувствовал как что-то мокрое и холодное приставили к его входу, немного проталкивая внутрь. Он выдохнул, когда его стали медленно насаживать на член. Демон будто издевался, специально не торопясь, растягивая пытку Чу Ваньнина на подольше, чтобы вдоволь насладиться то ли его перекошенным лицом, то ли теплыми стенками. Демон сам задавал темп, выжидал, когда же с уст Чу Ваньнина спадет его имя, но священник будто и не собирался ничего более говорить. Он попытался сам податься бедрами, взять инициативу на себя, но ему не дали это сделать, сжав ягодицы и остановив. Демон то резко насаживал Чу Ваньнина до конца и наращивал темп, побуждая вырывать из глотки утробные стоны, то наоборот сбавлял обороты, замедляя темп. Несколько минут подобной пытки, и у Чу Ваньнина вновь на глаза навернулись слезы. Он перебирал моменты в своей памяти, пытался дословно вспомнить каждый разговор, который так старательно выбрасывал из памяти каждый раз, но тщетно. Он не знал имени. —Врешь. Ты знаешь, — нарочито ласково произнес Демон, снова меняя темп с мягкого на жесткий. Чу Ваньнин застонал. Не врет он. Слишком уж он был в невыгодном положении, чтобы врать. Демон размашисто прошелся языком от груди обратно к шее, слизывая маленькие капли пота. Я не вру, Мо Жань. Демон замер, как и замерли его движения. —Что ты сказал? —Я не вру, Мо…Жань? — Как только Чу Ваньнин произнес последнюю часть имени, Демон тихо вздохнул и, напоследок прикусив полюбившееся место на шее, насадил священника до конца. С губ Чу Ваньнина сорвался громкий стон, а Мо Жань и не думал останавливаться, с каждым толчком ускоряя темп. Чу Ваньнин задыхался в распирающих его чувствах, в том, как боль смешивалась с неисчерпаемым удовольствием, как мышцы закаменели, как накопился каждый нерв. Священник хватался за плечи, волосы, царапал кожу Демона, пытался слиться с ним, точно стать одним целым. Почувствовав, что скоро они оба придут к разрядке Мо Жань только ускорил темп, сжимая ягодицы и талию Чу Ваньнина до синяков и красных пятен. Оргазм накрыл их неожиданно и резко. Казалось, по венам растеклась приятная истома, мышцы обмякали и стали ватными. Чу Ваньнин тяжело дышал, хватая ртом воздух. Сердце бешеное колотилось в груди. И что-то в эту ночь в Чу Ваньнине сломалось. Взорвалось ярким фейерверком и потухло навсегда.

♱♱♱

На следующее утро Чу Ваньнина не было у себя в комнате. Обыскали всю церковь — результат таков же. Не нашли. Не сказать, что Чу Ваньнин тогда в принципе «был». Скорее он сосуществовал на границе двух миров, созерцая непроглядные просторы пустоты. «Не был», но в тоже время «был». Там, где его молитвы слышали.