Легенда о пожирателе тьмы

Полицейская машина катила по Лас-Вегасу так, будто это вообще нормально — ехать по городу грехов в мигалках, без мигалок, на украденной тачке, с ведьмаком-клоуном за рулём и двумя подростками с травмами на заднем. Ник вёл одной рукой. Второй периодически жестикулировал, потому что молчать он физически не умел. — Я, кстати, отдыхал в Вегасе на свои восемнадцать, — заявил он с восторгом, как будто рассказывал про милую поездку в Диснейленд. — Не самый классный отдых, если честно. Я проснулся спустя сутки… на крыше отеля. Без трусов. Лиам медленно повернул голову, будто проверял, не шутка ли это. — Это… полная жесть. Ник фыркнул, как будто Лиам сказал что-то наивное. — Это ещё цветочки, — беззаботно отмахнулся он. — По прошлому опыту я должен был проснуться без трусов в другом штате. Так что считай, мне повезло. Лиам открыл рот, чтобы спросить “как”, но передумал. Судя по лицу, он решил, что не хочет знать. Ник тем временем наконец заметил, что на заднем сиденье есть не только Лиам, но и молчаливая Кэс. Он посмотрел в зеркало заднего вида. — А ты чего такая тихая, красавица? — спросил он слишком ласково. — Это не в твоём стиле. Обычно ты либо угрожаешь, либо бьёшь. Кэс не подняла на него взгляд, но усмехнулась краешком губ — сухо, как защитная реакция. — Не очень комфортно два дня ехать в полицейской машине, — сказала она, переводя всё в шутку так, как умела. — Навевает старые воспоминания. Лиам сразу настороженно посмотрел на неё — он знал, какие именно “воспоминания”. И ему не нравилось, что Ник эту тему трогает. Ник, наоборот, заинтересовался. Ухмыльнулся, слишком довольный. — О-о, — протянул он, и глаза у него блеснули. — История? — Он снова отвлёкся от дороги, повернув голову почти полностью, как будто правила движения в его мире тоже “по желанию”. — С удовольствием послушаю. А девушка становится всё опаснее и опаснее… даже без клыков и суперсилы. Кэс фыркнула. — Смотри на дорогу, придурок. — Я и смотрю, — заявил Ник нагло. — Я просто умею смотреть сразу на всё прекрасное. Лиам тихо, очень зло сказал: — Если ты ещё раз отвлечёшься, я сам тебя вырублю. И поверь, мне плевать, что ты Майклсон. Ник поднял бровь, будто оценил. — Ух ты. Рыцарь. — И тут же добавил, ухмыляясь: — Мне нравится, когда мальчики ревнуют. Лиам резко стиснул зубы. Кэс открыла рот, чтобы послать Ника в ад…и в этот момент машина выехала к подъезду отеля, координаты которого оставил Азраэль. Огромный фасад, стекло, золото, ковёр у входа, люди в вечерних нарядах, которые ещё не успели понять, что мир может сломаться. Кэс подняла взгляд — и застыла. Её палец резко ткнул в окно. — Какого чёрта… — выдохнула она ошарашенно. Ник автоматически притормозил. Лиам подался вперёд, прищурившись. — Что? — спросил он. Кэс не отрывала глаз от входа. — Они… — голос дрогнул. — Фэйт и Азраэль. Лиам уже увидел тоже. Двое шли к отелю — быстро, напряжённо. И на них… было слишком много крови, чтобы это можно было списать на “ночь в Вегасе”. Кэс сглотнула. — Они идут… все в крови. И на этом моменте у машины словно закончился воздух. — Я же говорил, моя история про Вегас — это всего-лишь цветочки. __________________________ ДВА ЧАСА НАЗАД Фэйт вылетела из номера так, как будто у неё в кармане не ключ-карта, а граната с таймером. Переодеться нормально она не успела — и даже не пыталась. Натянула поверх платья чёрную зип-толстовку, которую купила “по пути”, будто это могло сделать её незаметной. Каблуки сменила на кеды — практично, почти злорадно. Кудри собрала в гульку, но передние пряди всё равно выбились и торчали у лица — упрямо, как она сама. Азраэль шёл рядом, тихий и собранный, как будто в нём нажали кнопку “дело”. Но Фэйт всё равно чувствовала от него тепло — не физическое, а то самое ощущение “я не одна”, которое бесит, когда ты привыкла быть одной. У входа, под козырьком отеля, уже ждали две девушки из туалета казино. Одна — русоволосая, прямые волосы, острый подбородок, уверенный взгляд. Вторая — блондинка с хвостом, более нервная, постоянно оглядывалась по сторонам, как будто чувствовала, что это плохая идея. Они стояли слишком близко друг к другу и о чём-то спорили. Фэйт не пришлось даже напрягаться — вампирский слух сам вытащил нужные слова из шума улицы. — …зря мы вообще её берём, — шипела русоволосая. — Она не понимает, что будет происходить. — Я знаю, — блондинка нервно сглотнула. — Но она сама напрашивалась… а нам нужны люди! — Она не напрашивалась, она просто пьяная и… богатая, — фыркнула русоволосая. — Она не в теме. А нам нужны те, кто в теме. Фэйт встретилась взглядом с Азраэлем. Видишь? — говорил её взгляд. Вижу, — отвечал его. Они подошли. И реакция девушек была мгновенной — только не на Фэйт. Они уставились на Азраэля. С ног до головы. С интересом, который был слишком откровенным, слишком “а это что за бонус”. Фэйт для приличия покашляла. — Я вообще-то тут, — произнесла она почти бодро. Девушки перевели взгляд на неё, нехотя, будто Фэйт была входным билетом, а Азраэль — неожиданной бесплатной программой. Русоволосая нахмурилась. — Зачем ты привела ещё кого-то? — спросила она резко. — Мы договаривались втроём. Фэйт сделала невинное лицо. Даже чуть качнулась, будто всё ещё “после вечеринки”, чтобы это выглядело убедительно. — Я сказала ему, что ухожу, — протянула она сладко. — И он тааак загорелся идеей пойти тоже, что привязался ко мне. Русоволосая окинула их обоих взглядом — оценивающе, холодно, как будто решала, стоит ли рисковать. — И кем он тебе приходится? — спросила она. — Брат? Сват?… Она сделала паузу, а потом, будто специально, добавила. — Жених? Азраэль чуть не поперхнулся воздухом. Прямо реально — короткий сбой. Фэйт поймала это боковым зрением — и внутри у неё вспыхнуло смешное, злое удовольствие. Испугался? Она улыбнулась слишком широко. — Да, — сказала она легко. — Жених. Русоволосая приподняла бровь. Фэйт, не давая себе времени подумать, чтобы не испортить, продолжила ещё более уверенно: — Мы вместе приехали в Вегас… на свадебное путешествие. Да, дорогой? Она повернула голову к Азраэлю. На секунду его лицо было пустым — как будто он выбирал между “убить её взглядом” и “подыграть”. Он выбрал второе. Азраэль шагнул ближе и собственнически обнял Фэйт за талию. Не показательно-театрально — а так, будто это действительно его право. Ладонь легла уверенно, пальцы чуть сжали, притягивая её к себе. Фэйт почувствовала это с той же болезненной чёткостью, с какой час назад чувствовала его дыхание на коже. Блондинка с хвостом посмотрела на них и нахмурилась. — Разве вы не слишком молоды для свадьбы…? Фэйт действительно выглядела на восемнадцать. Азраэль — тоже. Но он даже не моргнул. Подтянул Фэйт ещё ближе — так, что её плечо упёрлось в его грудь — и произнёс с пафосом, будто они на сцене: — Вы что!? «Любви все возрасты покорны» —  Евгений Онегин! Фэйт вздрогнула. Не от шутки. От слова «любви». Оно прозвучало как случайность, как игра… но внутри у неё на секунду что-то дрогнуло, потому что они с ним ни разу не говорили о чувствах всерьёз. И это “любовь” — даже сказанное в шутку — вдруг подсветило вопрос, от которого ей стало… странно. А если бы не игра? А если бы в других обстоятельствах? Смогла бы она сказать это ему? И… услышать в ответ? Эти мысли прожили в ней ровно секунду. Потому что рука Азраэля на талии сжалась чуть сильнее — как сигнал “не уходи в голову”. Он потянул её за собой мягко, но без обсуждений. — Пойдём, — сказал он тихо ей, не девушкам. И Фэйт, всё ещё с этим словом “любовь” в горле, позволила себя повести. За двумя девушками. Туда, куда они оба понимали — идти не стоило. Через пятнадцать минут Вегас закончился. Неон остался где-то позади, как чужая иллюзия, а впереди выросло здание, которое выглядело слишком обычно для того, что в нём должно было происходить. Типичный храм Христа — светлая штукатурка, аккуратные ступени, ровные линии, простые окна. Никакой готики, никаких витражей “как в фильмах”. Он стоял тихо, почти безмятежно, как будто его единственная функция — давать людям ощущение порядка. На фасаде — крест, скромный, без пафоса. У входа — мягкий жёлтый свет фонарей, ухоженные кусты, и ровная дорожка, по которой можно было бы прийти сюда в воскресенье с ребёнком, не подозревая, что ночью тут пахнет не молитвой. И именно это было мерзко. Перед входом тянулась небольшая очередь. Люди разные: кто-то в опрятной одежде, как после семейного ужина. Кто-то в явно “под-шофэ” — пьяные глаза, смазанная помада, слишком громкий смех. Кто-то стоял молча, с лицом “мне надо искупить все свои грехи”, а кто-то уже начал шептать молитву прямо в очереди — губы двигаются быстро, пальцы сжимают что-то вроде маленького крестика или просто край рубашки. Это выглядело… как смесь клуба и исповеди. Фэйт шла рядом, держась за руку Азраэля мёртвой хваткой. Не потому что ей было жутко. Потому что так проще не сорваться, если внутри уже поднимается тошнота предчувствия. Две девушки-«проводницы» держались уверенно, как будто это не храм, а их привычный маршрут. Когда очередь дошла до них, Фэйт заметила, что у входа стояли двое. Один — у левой двери, другой — у правой. И как только следующий человек подошёл ближе, стало ясно: мужчин пропускают через один вход, женщин — через соседний. Фэйт нервно приподняла брови и наклонилась к девушкам, не слишком скрывая сарказм: — А что, тут вера разделяется по полу? — шепнула она. — Как-то… странно. Разве вера не едина и всё такое? Русоволосая бросила на неё предупреждающий взгляд «меньше слов» и подтолкнула ближе, чтобы не тормозить очередь. Мужчина, который стоял у “женского” входа, посмотрел на Фэйт скептически — слишком внимательно. Его взгляд прошёлся по ней сверху вниз и задержался на ногах: короткое платье, поверх укороченная зип-худи, кеды — и всё это вместе выглядело как «я — местная проститутка» Его лицо перекосило лёгким презрением. — А покороче платья не нашлось? — спросил он слишком нагло, слишком уверенно, как будто здесь он имеет право комментировать чужое тело. Фэйт улыбнулась медленно. Такой улыбкой улыбаются, когда сейчас будет больно — словами. — Нашлось бы, — сказала она сладко. — Но я решила оставить хоть какой-то шанс твоему короткому «достоинству» быть длиннее чего-то. Азраэль рядом едва заметно дернул уголком губ — не смех, скорее «не теряешь хватку». Мужчина сжал челюсть, но пропуск всё равно дал — жестом, раздражённо, как будто уже записал её в “грехи”. Фэйт сделала шаг к двери, но всё ещё держала руку Азраэля. На секунду — слишком длинную — она замерла, потому что разделение означало одно: сейчас они перестанут контролировать ситуацию вдвоём. Азраэль наклонился к её уху и шепнул так тихо, что слышала только она: — Фэйт… ты, надеюсь, в трусах? Фэйт усмехнулась — коротко, опасно, будто он подлил масла в огонь ровно в момент тревоги. — Не знаю, — бросила она, уже отступая к женской двери и пряча улыбку. — Это ты должен знать. Ты же их снимал. И скрылась за дверью, оставляя Азраэля на секунду одного — и в этом “одного” было больше напряжения, чем во всём их флирте. Храм внутри оказался… разочаровывающе обычным. Не “тайный культ с кровью на стенах”, а банальная секта уровня “мы придумали Бога заново и сделали это максимально мерзко”.  Дешёвый свет, деревянные лавки, запах сладкого вина и чужого пота. Тишина давила не святостью — дисциплиной. Даже шаги звучали слишком громко, будто каждый звук тут должен был быть разрешён. Девушки, куда-то исчезли, либо слились с толпой. Женщин и мужчин разделяла перегородка — не стена, а так, чтобы видеть силуэты и слышать голос, но не мешать “иерархии”. Святой отец говорил ровно и монотонно, как преподаватель, который читает лекцию по ненависти. Фэйт зевнула слишком громко. Несколько женских голов тут же повернулось в её сторону — с осуждением и страхом, как будто зевок был преступлением. А ей было реально скучно. Им затирали, что женщина должна быть верна мужу, а мужу — всё дозволено, потому что он “посланник”, “стержень”, “власть”, “сосуд”. В какой-то момент Фэйт перестала различать фразы и просто ловила смысл: “ты — раб, он — бог”. Она закатывала глаза так часто, что могла бы получить за это отдельный грех. Нет добра, нет зла… но есть мужчина и есть ты — тряпка. Мир заплатит за грехи… но начнём с того, что ты должна молчать. Божественное предназначение… но почему-то всегда чьё-то. Ей нацепили какой-то крестик. На запястье прилепили переводную “тату” со знаком их церкви — грубый символ, будто метка “своей”. Как татушки в парк аттракционов. Женщины выстроились в очередь к святому отцу: каждая должна была выпить что-то вроде кагора из маленькой чаши — как причастие, только с слишком довольными глазами тех, кто раздавал. Фэйт посмотрела на очередь — и поняла, что в ней закончится терпение. А деления напиться кагора в сектантской церкви — как-то не воодушевляло. Она тихо смылась в сторону, пока никто не решил, что непослушницу надо “воспитать”. Проскользнула между дверями, нашла коридор и — ради капли веселья — заметила кабинку исповедальни. Фэйт ухмыльнулась и зашла внутрь. Ширму она даже не проверила. Кто там сидит — плевать. Её настроение требовало сарказма как кислорода. Она присела, закинула ногу на ногу и начала говорить вслух, театрально, будто она на стендапе: — Благословите, святой отец, ибо я… — она сделала паузу, — я нагрешила столько раз, что вам, кажется, понадобится психиатр. Или отпуск. Или экзорцист. — Она усмехнулась, качая головой. — Мои предки — это полный кошмар. Не в смысле “у них проблемы с законом”. Они главные злодеи детских сказок. А я сама… — Фэйт вздохнула с фальшивой скромностью. — Не хотелось бы себя перехваливать, но многие считают, что из-за меня однажды случится апокалипсис. Либо я и есть он. Такие приколы. — Она чуть наклонилась вперёд, будто делилась секретом. — Если по людским грехам — я убила около тридцати человек, когда мои эмоции были выключены. Да, батюшка, я тоже впечатлена. — Пауза. — А ещё, не поймите меня неправильно, но в адекватном состоянии я изменяла своему парню. Он хороший. Он мой лучший друг со средней школы. Но я не могу хотеть его так, как хочу другого парня. И угадайте… — она невинно подняла брови, — с кем я ему изменяла. Да, я распутница. — Фэйт выдохнула и вдруг чуть потише добавила — уже не совсем шуткой. — В общем, меня, наверное, пора было бы сжечь на костре. Правда, я вряд ли сгорю. — Она коротко усмехнулась — и снова вернулась к бреду, потому что иначе станет больно. — А ещё на меня и моих близких, похоже, охотится ФБР. Так что дела настолько в дерьме, что я вообще не понимаю, на кой чёрт попёрлась в эту церковь. — Фэйт замолчала на секунду. И продолжила уже иначе — голос стал глухим, как будто она сама не заметила, как шутка закончилась. — Наверное… я просто хотела доказать себе, что могу кого-то спасти. Что я не бесполезна. Что я не только устраиваю срывы и не справляюсь с собой. Что Хоуп не обязана меня каждый раз вытаскивать. Что я могу быть… героем, как она. Тишина повисла на долю секунды. А потом из-за перегородки — спокойный, знакомый голос. Не “святого отца”. Она вздрогнула. — Никто и никогда не невинен, — сказал он тихо. — Мир, в котором мы живём, не даст нам такой роскоши. — Фэйт застыла. Она не отодвигала ширму, но теперь дышала тише, слушая, как он говорит — и как будто сам не верит, что говорит. — Я до сих пор думаю, что было бы… если бы я тогда согласился с отцом. Как он хотел. Умер бы, а не выпил кровь Хоуп. Остановил обращение. Не “опозорил” бы семью. Фэйт ощутила, как в груди что-то неприятно стягивается. Потому что она слишком хорошо понимала этот вопрос “а что если бы я выбрал смерть”. Он в первый рассказывал ей об этом, и она была обескуражена и тронута. Азраэль продолжил, и голос у него стал чуть жестче — словно он сам себя наказывает словами: — Но знаешь, что смешно? Если бы не отец… я бы никогда не стал монстром в первый раз. Я бы не стал оборотнем, если бы мне не пришлось убить человека, когда мне ещё десяти не было. — Фэйт резко подняла голову, будто её ударили. Её пальцы сами сжали край сиденья. — Стая отца считала, что нужно “укреплять ген”, — говорил Азраэль. — Чтобы волки ещё с детства знали, что такое боль. Чтобы были быстрее. Сильнее. — Он выдохнул. — А на деле… это просто ломало психику. Делало нас удобными. Послушными. Жестокими. Фэйт наконец отодвинула ширму. И через маленькое окошко с решёткой увидела его. Азраэль сидел, облокотившись о стену, голова чуть опущена, глаза слишком тёмные. Лицо — не саркастичное, не ухмылка. Живое. Болезненное. Она смотрела на него секунду, две… и зацепилась взглядом за бок, скрытый толстовкой — за тот самый след, который она замечала раньше, когда была без человечности, но никогда не спрашивала после. — Откуда у тебя шрам на боку? — спросила она тихо. — Это явно не шрам от аппендицита. Азраэль усмехнулся горько, будто это слово “аппендицит” вообще не про их жизнь. — Я должен был “сразиться” со своим лучшим другом, — сказал он. — Мы учились вместе. В одной школе. Сидели за одной партой. — Он замолчал на секунду, будто в голове снова пахло болотом и страхом.— Однажды ночью приходят взрослые мужики. С ними мой отец. Вывозят нас за город. Дают нож. И ты уже всё понимаешь, даже если тебе никто не объяснил. — Фэйт слушала, не моргая. — Я не хотел его трогать, — продолжил Азраэль. — Я… пытался сдаться. Но у него было другое воспитание. Он боялся своих родителей больше, чем меня. И в какой-то момент он ударил меня. Нож вошел не так глубоко, не задел органы но порвал ткани. Было много крови. — Азраэль провёл языком по зубам, будто вспоминал вкус железа, но не называл его. — Он растерялся, когда понял, что сделал. Смотрел на меня. А я смотрел на отца.. — Голос Азраэля стал глухим. — И я понял: мне никто не поможет. Никто не остановит это. Никто не вызовет “скорую”. Это закончится только, если я выиграю. Как хочет отец. Фэйт сжала челюсть. — И… — спросила она осторожно. Азраэль поднял на неё взгляд. — И выбора не было, — сказал он просто. — Либо я умираю от раны. Либо я делаю то, что от меня ждут. Пока он мешкался, на последних силах я воткнул свой ножик ему в шею. — Он не описывал лишних деталей. Не надо было. По его голосу и так было понятно, что после этого он перестал быть ребёнком. — Потом через несколько недель началось полнолуние, — продолжил он тише. — Мне не дали времени восстановиться. У оборотня нет времени залатать раны. Есть боль и следующий круг ада. — Он усмехнулся без смеха. — И я помню только одну мысль. Прямо в середине этого… — он замолчал, подбирая слово, — кошмара. Фэйт прошептала, уже понимая, ибо она чувствовала тогда тоже самое, хоть и была старше при своем первом обращении в волка: — “Лучше бы я тогда умер.” Азраэль кивнул. — Да. Лучше бы я умер. Не он — я. Тишина в исповедальне стала настоящей. Не сектантской. Живой. Фэйт смотрела на него через решётку и вдруг поняла, что её язвительность куда-то исчезла. Осталась только злость на мир, который делает из детей оружие. И на отцов, которые называют это “силой”. Она выдохнула — тихо, честно: — Ты не “опозорил” семью, выпив кровь Хоуп. Семья опозорила тебя задолго до этого. Азраэль закрыл глаза на секунду. А где-то там, в храме, “святой отец” продолжал читать лекцию про рабство, будто настоящие грехи — это женские колени и короткие платья. Фэйт медленно вернула ширму на место. И впервые за ночь поняла: они влезли не просто в очередную секту. Они влезли в души друг друга, и эти раны могут ломать людей — красиво, “правильно”, под молитву этого храма. И теперь им нужно было успеть выйти. Потому что поиски были напрасны. Бесполезны, как она сама. Шаги раздались сбоку — тихие, уверенные. И Фэйт, несмотря на всю свою “неубиваемость”, почувствовала, как по спине прошёл холод. Не страх смерти. Страх ловушки. Страх того, что её сейчас загонят в угол в месте, где всё слишком “правильно”, слишком “свято”, чтобы орать и ломать стены. Шторка входа в исповедальню шевельнулась. И отодвинулась. Перед Фэйт стоял… Райан Кларк. Кларк усмехнулся, как будто это не ночь, не культ, не лезвия и кровь, а светский приём, на который он опоздал на десять минут. — Боже мой, — протянул он с театральным восторгом. — Кого занесло в столь… святое место. Фэйт моргнула, и в следующую секунду они с Азраэлем одновременно вылетели из своих “половин” кабинки, оказываясь напротив него в коридоре. Движения резкие, синхронные, как будто у них один рефлекс на двоих. Фэйт скрестила руки. — Чья бы корова мычала, — процедила она. — Кларк, какого хрена ты тут делаешь, когда должен был следить за мной в казино? Кларк окинул их взглядом — лениво-хитрым. Особенно задержался на Азраэле, будто оценивал товар в витрине. Потом драматично вздохнул и, обращаясь к Азраэлю, произнёс с пафосом, как в школьной постановке: — “Чем страсть сильнее, тем печальнее у нее конец…” —  Он выдержал паузу, после цитирования Шекспира. А потом добавил уже своим обычным тоном — почти буднично, но с улыбкой. — Ты просто не мог свыкнуться с мыслью, что вы больше никогда не увидитесь, да? Азраэль встретил его взгляд — ровно, нейтрально, без реакции. Так, будто Кларк говорит не про него, а про погоду. Фэйт фыркнула. — Прекрати этот цирк, — прошипела она. — Мы не в кино. Кларк чуть улыбнулся шире. — Ошибаешься, — сказал он. — Мы всегда в кино. Просто жанр меняется. Твой герой-любовник в курсе, что мы со всеми попрощались несколько дней назад и «просили» нас больше не искать? Фэйт резко вспомнила главное — и, словно впуская в голос реальность, бросила: — В любом случае, мы, похоже, никуда не уезжаем. Мы в розыске у ФБР. Кларк пожал плечами так, будто она сказала: “завтра будет жарко”. — Я в курсе. Фэйт застыла. — Что?.. — выдохнула она. — И как давно ты “в курсе”? Кларк склонил голову, как будто думал, стоит ли ей говорить правду или лучше поиграть ещё. — С момента, когда мы заселились в дом Азраэля, — сказал он спокойно. — Это логично, Фэйт. Я работал в Триаде. Если им надо, они достанут кого угодно из-под земли. И даже не побрезгуют использовать для этого государственные структуры. Фэйт вспыхнула мгновенно. — Какого хрена, придурок?! — прошипела она, и язвительность сорвалась в чистую ярость. — Ты знал — и молчал? Ты вообще понимаешь, что… Она шагнула к нему, уже готовая ударить словами или чем угодно ещё, потому что это было слишком: всё время вокруг неё — люди, которые “знали” и “не сказали”. Опять двадцать пять. Она вернулась к тому, с чего начинала в Сальваторе. Но Азраэль мягко положил ладонь ей на бок. Не удерживая силой. Не останавливая грубо. Просто — заземляя. — Остынь, — сказал он тихо. — Давай послушаем, что этот кусок грязи нам скажет. У него явно какой-то план. Кларк поднял бровь, будто ему понравилось обращение “кусок грязи”. — О, — протянул он с удовольствием. — Мне нравится, когда ты меня презираешь. Это почти… семейно. Фэйт стиснула зубы. Азраэль не сводил с Кларка взгляда. — Говори, — сказал он коротко. — Быстро. Кларк чуть наклонился вперёд, и его голос стал тише — не потому что он боялся, а потому что он любил говорить шёпотом, когда речь о грязных вещах. — Во-первых, — произнёс он, — этот “храм” — не просто сектанты. Это сеть. Франшиза. Они повторяют один и тот же ритуал в разных городах. Фэйт почувствовала, как внутри снова холодеет. Кларк посмотрел на её переводную метку и крестик — и улыбнулся, как человек, который видит уловку. — Во-вторых… — продолжил он, — ты здесь не случайно. Эти милые девушки привели тебя не “ради веры”. Они привели тебя, потому что ты… товар. Фэйт резко вдохнула. Азраэль чуть придвинулся ближе к ней, не отпуская руку с её боку — и это было уже не остынь, а «я все еще тут». Кларк добавил спокойно, почти с ленцой: — И если вы останетесь здесь ещё минут на десять… то скоро в этой церкви станет намного больше людей в костюмах. И ни один из них не будет молиться. Фэйт сузила глаза. — И ты предлагаешь что? — прошептала она. — Нам бежать? Кларк улыбнулся. — Я предлагаю вам… не бежать вслепую, — сказал он. — Я предлагаю вам уйти так, чтобы понять, кто именно дёргает нитки. Потому что если это Триада… — Он сделал паузу. — …то ваш Вегас — это только начало. Фэйт посмотрела на Кларка так, будто он только что попытался продать ей страховку от апокалипсиса. — Я не заметила тут ничего похожего на Хаттисберг, — сказала она резко. — Здесь нет крови. Нет жертвоприношений. Нет культа в мою честь. Только унылая лекция про “женщина — мебель”. — Она махнула рукой в сторону зала, откуда всё ещё доносился голос “святого отца”. — Если это секта, то самая скучная на свете, даже печеньки не дают. И вообще… — Фэйт прищурилась. — Мне супер интересно, как ты здесь оказался. Это какой-то злодейский план? Не удержался? Кларк поднял бровь, будто его обвиняют в чём-то приятном. — Фэйт, — сказал он спокойно, — я вообще-то на вашей стороне. — Он сделал паузу, выдерживая драму, а потом добавил с ленивой улыбкой. — Можешь сказать спасибо. Фэйт фыркнула. — Спасибо, что исчез и заставил меня думать, что тебя утащили? Очень благородно. Кларк пожал плечами. — Когда ты забрала у меня телефон в казино и смылась “пописать в туалет”, — произнёс он с той самой интонацией, где каждая фраза звучит как издёвка, — мне стало скучно. — Фэйт открыла рот, чтобы перебить, но он поднял палец, как преподаватель. — И я начал изучать людей, — продолжил он. — Потому что это единственное развлечение в мире, где всё время кто-то орёт, что он главный. — Кларк перевёл взгляд на Азраэля и обратно на Фэйт. — И знаешь что? Я много чего заметил. Фэйт сузила глаза. — Например? Кларк усмехнулся. — Например то, что “скучные” люди и секты — самые опасные, — сказал он. — Потому что настоящая грязь у них не на сцене. Настоящая грязь у них — в логистике. Азраэль чуть наклонил голову. — Говори конкретнее. Кларк кивнул, будто ему нравится, когда ему приказывают. — Эти ребята не собирают толпу ради “молитв”. Они собирают толпу ради фильтрации. — Он указал подбородком в сторону входа. — Видел очередь? Пьяные, приличные, нервные… и все проходят. Но не все остаются. Фэйт нахмурилась. — Что ты имеешь в виду “не все”? Кларк улыбнулся тонко. — Я видел, как некоторых разворачивали в боковой коридор. Тихо. Без крика. Без “насилия”. Просто — “пройдите, сестра”. — Он сделал голос почти ласковым, пародируя. — И эти “сестры” больше не возвращались в зал. Фэйт почувствовала, как в груди снова поднимается тревога. — Может, просто исповедь, — попыталась она, но даже сама услышала, что это звучит слабо. Кларк посмотрел на неё с видом “ты серьёзно?”. — Конечно, — сказал он. — Исповедь. В три часа ночи. В Вегасе. С требованием “лезвия” и разговором про “наркотики — разбавляющие кровь”. Фэйт сжала зубы. — Я слышала это… да. — И ещё, — Кларк сделал шаг ближе и понизил голос. — У девочек, которые тебя привели, на запястьях не только эта переводная дрянь.— Он кивнул на её собственную метку. — У них есть маленькие настоящие шрамы. Старые. Одинаковые. Как “посвящение”. И они следят за новенькими не как фанатички, а как… персонал. Азраэль на секунду стал жёстче. — То есть это не вера. — Это структура, — подтвердил Кларк. — И если ты думаешь, что отсутствие крови значит отсутствие культа… то ты просто ещё не дошла до части, где кровь появляется. Фэйт почувствовала, как её раздражение сменяется тем самым холодным вниманием, которое у неё включалось перед бедой. — Ладно, — сказала она тихо. — Допустим, ты прав. Тогда почему ты просто не пришёл и рассказал нам это сразу? Кларк развёл руками. — Потому что Лиззи бы меня не послушала, — сказал он честно. — Джози бы сказала “опять твои теории”. Хоуп бы закатила глаза. Ты бы пошла сама. — Он улыбнулся краешком губ. — И ты всё равно пошла. Фэцт хотела возразить, но Азраэль перебил: — Что ты предлагаешь? Кларк усмехнулся. — Я предлагаю вам перестать играть в героев, — сказал он. — И начать думать как люди, которых пытаются купить и продать. — Он посмотрел на Фэйт. — А ты — перестань делать вид, что ты не видишь, что тебя сюда привели как товар. Фэйт медленно вдохнула. — И как мы это докажем? — спросила она. Кларк улыбнулся шире, и в этой улыбке было что-то злое, знакомое. — Очень просто. — Он кивнул в сторону бокового коридора. — Мы пойдём туда, куда “новеньких” уводят. И посмотрим, что у них за “исповедь”. Азраэль посмотрел на Фэйт. Фэйт посмотрела на Азраэля. И оба понимали: да, это именно то, куда идти не стоило. Значит, они пойдут. Коридор пах не ладаном — хлоркой, дешёвым мылом и чужим страхом, который пытаются спрятать под “чистотой”. Стены были выкрашены в такой спокойный бежевый, что от него становилось тошно: цвет, которым обычно прикрывают насилие, чтобы оно казалось “правильным”. Фэйт шла первой, и это раздражало её саму: она не хотела быть впереди. Не хотела быть причиной, по которой двери открываются. Но тело уже знало этот режим — я захожу туда, куда нельзя, потому что иначе я не смогу уснуть. Сзади Азраэль держался близко, слишком близко. Его присутствие было как ножны: да, в любой момент он может стать оружием, но сейчас он — её контроль. Кларк двигался сбоку расслабленно, будто гуляет по музею. Но Фэйт заметила, как он смотрит: не глазами туриста, а глазами человека, который привык искать камеры, выходы, людей с ключами, людей с властью. — Почему ты так уверен? — прошипела Фэйт, не поворачивая головы. — Ты тут уже был? Кларк усмехнулся вполголоса. — Я работал в Триаде, — ответил он. — И знаешь, чему меня научили? Самые мерзкие вещи всегда выглядят как благотворительность либо соц. служба.— Пауза. — А ещё… культ никогда не делает ритуал там, где его могут увидеть. Фэйт хотела съязвить, но в этот момент впереди раздался мягкий звук — дверь закрылась. Чей-то шёпот. И шаги, которые остановились ровно на секунду… будто кто-то прислушался. Фэйт замерла. Нас услышали. Она напрягла слух — и вычленила женский голос: спокойный, почти ласковый. — …не бойся, сестра. Это не боль. Это дар. Слово “сестра” прозвучало так липко, что захотелось вытереть кожу. Кларк поднял ладонь — “стой”. И — впервые за сцену — перестал улыбаться. Он наклонился к замку двери и послушал, будто замок мог рассказать больше, чем люди. — Слышите? — прошептал он. — Тон. Это не “молитвенный”. Это “инструкция”. Азраэль тихо сказал: — Дверь. Кларк кивнул, не глядя. — Нужен повод, — произнёс он. — Без повода мы тут просто трое чужих, которые умрут за идею. Фэйт скривилась: — А мы не умрём. Кларк повернул голову, посмотрел на неё так, будто она ребёнок, который путает “неубиваемая” и “неуязвимая”. — Фэйт, — мягко сказал он, — тебя можно не убить. Тебя можно забрать. И это хуже. Эта фраза попала под ребро. Фэйт сглотнула. Кларк шагнул вперёд, постучал в дверь и произнёс громче, но всё ещё “по-сектантски” мягко: — Сестра Марта сказала, что у вас не хватает одной. Новенькая. С меткой. — Он показал своё запястье — пустое. Потом чуть сморщился, будто ему самому противно, и кивнул на Фэйт. — А у этой… — он “случайно” сделал паузу, — знак уже есть. За дверью молчали. Секунда. Вторая. Фэйт чувствовала, как внутри начинает подниматься магия — не потому что она хочет, а потому что тело ненавидит ожидание перед угрозой. Наконец щёлкнул замок. Дверь приоткрылась. И в щели показалось лицо женщины лет сорока — спокойное, гладкое, с улыбкой из церковной брошюры. Глаза — пустые, но цепкие. Она сначала посмотрела на Кларка, потом — на Азраэля. И только потом — на Фэйт. И вот здесь её улыбка изменилась. Не расширилась. Сталa… почтительнее. Фэйт почувствовала, как по позвоночнику пробежал холод. Женщина перевела взгляд на символ на её запястье, потом — на лицо, будто сравнивала с чем-то в памяти. — Проходите, — сказала она тихо. — Но молодой человек… останется снаружи. Фэйт сжала пальцы. Азраэль сделал шаг вперёд. — Она не пойдет одна, — сказал он ровно. Женщина улыбнулась ещё раз — уже не ласково. С тем самым видом “правила выше вас”. — Таков порядок. Сначала очищение. Потом — соединение. Слова звучали “свято”, но под ними была мерзкая логика контроля. Фэйт хотела взорваться, но Азраэль тихо сказал ей на ухо: — Я рядом. Если что, кричи. Это не было успокоением. Это было обещание: если что — я тут все разнесу. Кларк сыграл на опережение: — Он волонтёр, — сказал он быстро. — Он будет держать дверь. Чтобы… никто не мешал. Женщина на секунду задумалась, потом кивнула: — Хорошо. Но пусть молчит. Фэйт заметила, как Азраэль едва заметно улыбнулся — холодно. Он умел молчать так, что люди потом не спали. Они вошли. И Фэйт сразу поняла, что её “скучная секта” закончилась. Комната была не “кладовка”. Это была маленькая часовня внутри часовни — низкий потолок, свечи, белые ткани, чаши на столе. На стене — символ, похожий на крест, но не крест: крест, в который вживили круг — как колесо, как знак цикла, как намёк “мы повторяемся”. На полу — тонкая полоска красного, как будто кто-то пролил вино и вытер не до конца. Но Фэйт знала запах. Это было не вино. Кровь. Старая. Подсохшая. Но всё ещё кровь. По углам стояли женщины, молча, как в очереди. У некоторых на пальцах были маленькие порезы — аккуратные, ровные. У некоторых — бинты на запястьях. И у всех — одинаковая “тату” на коже. Фэйт почувствовала, как желудок сжалсяъ — Это… — выдохнула она. — «Донорская», — тихо сказал Кларк. — Только скорее всего они называют это «жертвой любви». Женщина, что впустила их, подвела Фэйт ближе к столу. На столе стояла чаша. Тёмная жидкость. В полумраке она могла сойти за кагор. Но запах… Фэйt почувствовала, как её вампирская часть узнаёт: кровь. Разбавленная. С чем-то — возможно с алкоголем, чтобы люди не чувствовали, что пьют. — Пей, сестра, — сказала женщина. — Это причастие. Это соединение с Ней. Фэйт подняла взгляд. — С кем «с Ней»? Женщина улыбнулась. И в этой улыбке было фанатичное счастье. — С нашей Святой, — произнесла она шёпотом, будто имя нельзя произносить вслух слишком громко. — С той, что пришла очистить мир. С той, что страдала и воскресла сильнее. С той, чьё имя… — женщина задержала дыхание, — Фэйт. С тобой. У Фэйт внутри всё ухнуло. Её имя прозвучало не как слово. Как молитва. Как приказ. Как кандалы. Кларк рядом чуть напрягся — не потому что удивился, а потому что понял: всё хуже, чем он думал. Азраэль у двери резко стал неподвижным, как охотник, который услышал щелчок капкана. Фэйт еле заметно отступила на полшага. — Вы… — прошептала она, — вы молитесь мне? Хорошая шутка. Женщина посмотрела на неё так, будто Фэйт сказала самую смешную глупость в мире. — Мы молимся Ей, — поправила она. — Ты — её сосуд. Её отражение. Её знак. — Пауза. — И если ты здесь… значит, Она смотрит. Фэйт почувствовала, как её кожа покрывается мурашками — не от магии, от отвращения. Это было не «поклонение». Это было обезличивание. Превращение её в символ, чтобы потом делать что угодно. Фэйт с трудом удержала лицо «дилетанта». — А кровь… — она кивнула на чашу, — это тоже для нее? Меня? Женщина опустила глаза, почти благоговейно. — Мир гнил. Мир должен быть очищен. Старый бог пал. Новый приходит. — Она подняла голову и произнесла тихо, как проповедь. — Мы отдаём кровь, потому что кровь — это жизнь. А жизнь должна быть принесена в дар очищению. Кларк чуть наклонился и шепнул так, чтобы слышала только Фэйт и Азраэль своим вампирским слухом. — Они не просто пьют. Они привыкают. Чтобы потом не сопротивляться, когда их начнут резать «ради Нее». Фэйт уже хотела отступить, как вдруг кто-то за её спиной сказал мягко: — Вот она. Фэйт обернулась. В дверном проёме стоял мужчина в белой рубашке — тот самый «святой отец», только без сцены и без пафоса. Его улыбка была тёплой, как у доброго священника. А глаза — холодные, как у мясника. Он посмотрел на Фэйт и произнёс громче, чтобы услышали все: — Наш идол пришёл сам. Какая милость. И женщины вокруг начали шептать. Тихо. Одновременно. Словами, которые звучали как молитва, но были слишком похожи на заклинание: — Очисти. Очисти. Очисти. Фэйт почувствовала, как внутри у неё поднимается паника — и вместе с ней сила. Азраэль у двери сделал шаг вперёд. Святой отец поднял ладонь. — Тихо, — сказал он почти ласково. — Мы не хотим насилия. Мы хотим жертвы. И в этот момент Фэйт поняла: их узнали. Их впустили не потому, что они “прошли”. А потому что их ждали. И теперь вопрос был один: они выйдут отсюда тихо… или выйдут, оставив после себя кровь. Фэйт инстинктивно выставила руки перед собой — ладони вверх, как будто держала воздух. Тело уже знало: сейчас будет либо магия, либо кровь. Других вариантов не осталось. Она метнула взгляд на Азраэля. Ему к горлу резко приставили что-то тонкое — не нож, хуже: пистолет-шприц, игла блеснула в свете свечей. Такая маленькая вещь, а ощущение от неё было как от реального пистолета. Чуть дёрнешься — и тебя “успокоят” чем-то, что не должно быть в нормальной церкви. Кларку — тоже. Он стоял с той своей привычной усмешкой “мне не страшно”, но Фэйт видела по глазам: он оценивает секунды, выходы, чужие руки. Он тоже понимал — это не театр. Фэйт вернула взгляд к “святому отцу”. — Вы ошиблись, — сказала она резко, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Как вы вообще можете быть уверены, что я — какая-то… святая? Может, я обычная пьяная туристка в Лас-Вегасе. Приехала потратить деньги и печень на тусовках в казино. Священник улыбнулся так мягко, будто она ребёнок, который не понял урок. — Вы… правда думаете, — произнёс он спокойно, — что вы первые, кто пытался это сказать? — Он сделал шаг ближе, не боясь её рук, словно был уверен, что в этом помещении он защищён самой системой.б— Когда вы… — он произнёс это почти ласково, и от этого стало ещё мерзее, — разгромили и “поджарили” наш храм в Хаттисберге… вы не учли одну вещь. — Фэйт напряглась. — По храму были расставлены камеры, — продолжил он. — Тот, кто заходит на нашу территорию, моментально попадает в базу. Биометрия. Лицо. Движения. Голос. — Он улыбнулся шире — Мы всегда узнаём своих гостей. Азраэль фыркнул — резко, с ядом. — Какая у вас инновационная церковь, — сказал он насмешливо. — Идёте в шаг с технической эволюцией. — Он слегка наклонил голову, хотя игла-пистолет всё ещё была у горла. — Интересно, кровавые ритуалы вы тоже потом пересматриваете на повторе в режиме 4K? Ну, знаете… для общего развития. Священник даже не повернул голову к нему. Как будто Азраэля вообще не существует. Как будто он — предмет мебели рядом с Богиней. Он смотрел только на Фэйт. Благословенно. С таким восторгом, от которого хотелось вырвать себе кожу. — Мы не держим зла, — сказал он тихо. — За то, что вы прервали ритуал в вашу честь. — Фэйт стиснула зубы. — Душа Богини ещё юна, — продолжил священник, и голос его стал почти умилённым, — и слишком привязана к своему… ручному псу. — Он бросил взгляд на Азраэля — короткий, оценивающий, как на животное. — Вы тогда не позволили прихожанам вкусить его крови. Его жизни. Но мы знали… — он снова повернулся к Фэйт, — что рано или поздно вы вернётесь. Фэйт почувствовала, как внутри поднимается тошнота. — К своим подданным, — прошептал он. — К своим грешным. Чтобы они могли покаяться перед вами. Фэйт коротко, зло усмехнулась. — Покаяться? — протянула она. — Ну давайте. Покайтесь. И она не успела даже моргнуть, как священник… опустился на колени. Резко. Без колебаний. Как будто это был не жест, а рефлекс, встроенный в систему. Остальные в комнате — тоже. Женщины, “сестры”, кто-то из “персонала” — все разом, как волна, упали на колени. И в ту же секунду люди со шприцами надавили на шеи Азраэля и Кларка, заставляя их опуститься тоже — грубо, без религии, чисто механически. Кларк тихо выдохнул: — О, боже… я ненавижу эту театральность. Азраэль не сказал ничего. Он просто поднял взгляд на Фэйт — и в этом взгляде было “держись”, “не дай им залезть тебе в голову”, “не верь”. Священник сложил руки, как на молитве, и начал говорить. Слова были сладкие. Красивые. И от этого ещё более жуткие. — О Великая… о Чистая… — шептал он, и голос его дрожал от счастья. — Прими наш дар. Прими наше смирение. Прими кровь, что мы отдаём добровольно… ради очищения мира…— Женщины позади него подхватили, как хор. — Очисти… очисти… очисти… Фэйт стояла, как статуя, руки всё ещё подняты, но пальцы дрожали. Её тошнило не от крови. Её тошнило от того, что её имя превращают в религию. От того, что её делают идолом, чтобы оправдать убийство. Священник говорил дальше — про грехи мира, про падение старого бога, про новую эру, где всё живое должно “заплатить”, потому что “живое — гниль”. Про то, что очищение возможно только через смерть. И чем дольше он говорил, тем сильнее Фэйт понимала: это не просто секта. Это религиозный хоррор, в котором она — не человек. Она — инструмент, символ, причина для массового насилия. Фэйт сглотнула, чувствуя, как в груди поднимается холодная ярость. И сказала тихо — не священнику. Себе. Чтобы не сорваться раньше времени: — Я вам не богиня. Священник поднял голову. Улыбнулся, как будто услышал милую детскую глупость. — Конечно, — прошептал он. — Именно так Богиня и говорит… пока ещё помнит, что была человеком. И хор на коленях снова повторил, всё громче: — Очисти… очисти… очисти… Слово билось о стены, как мокрая тряпка о кафель. Не молитва — сигнал. У Фэйт от него начинали зудеть зубы, как от ультразвука. Ритм был слишком ровный, слишком синхронный — так не молятся.  Так настраивают толпу, как стадо перед бойней. Священник поднялся с колен плавно, будто его подняла не собственная воля, а дисциплина. Улыбка — мягкая, благословенная, такая, что от неё хотелось вытереть лицо. Фэйт все еще держала руки перед собой — ладони вверх, как будто держала воздух. Пальцы дрожали не от страха смерти — от удерживаемой силы. Она метнула взгляд на Азраэля. У его горла — не нож, который безвреден для него. Пистолет-Шприц. Нажмешь на кнопку и содержимое сразу выдавится в плоть. Игла чуть выглядывала, блестела в свете свечей, а в прозрачной трубке темнела жидкость, мутная, ядреная. Фэйт узнала запах даже отсюда — горький, “зелёный”, как трава, которая убивает. Аконит, смешанный с вербеной. Не “успокоить”. Не “обездвижить”. Это было рассчитано так, чтобы даже гибрид, даже такой как Азраэль, мог… не встать. У Кларка — тоже шприц, но внутри было иначе: красноватая, живая капля, слишком “правильная”, слишком насыщенная, как будто светится изнутри. И от этого у Фэйт холод прошёл по позвоночнику. Это была не угроза “вырубить”. Это было казнить. И сделать это красиво: заставить Кларка захлебнуться тем, что для него токсично как расплата. Фэйт прошипела, не отводя глаз от шприца у его горла: — Что у него? Кларк чуть усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — Судя по тому, как они держат… — выдохнул он, — кровь трибрида. Скорее всего Хоуп. Иронично, правда? Сын Маливора умирает от крови подруги, которая терпеть не может его существование. Священник, будто услышал, улыбнулся ещё шире. — Мы не держим зла, — сказал он мягко, как психолог. — Мы держим протоколы. Чудеса ненадёжны. Поэтому у нас есть… методы. Их не оставили в этой маленькой комнате. Слишком тесно для спектакля. Слишком мало свидетелей. Кто-то сказал коротко: “В зал”. Фэйт ощутила, как её подхватили под локоть. Азраэля — за плечо. Кларка — грубо, так, чтобы шприц у горла не дрогнул. Их повели по коридору, где свет был холоднее, а воздух — суше. Пахло хлоркой… и кровью. Старой. Подсохшей. Так пахнут места, где кровь — процедура, а не драка. Фэйт шла, сжав зубы, и пыталась не смотреть по сторонам. Но коридор сам заставлял смотреть. В углу — тень, движение, сбитое дыхание. Мужчина с бешеными глазами прижимал к стене русоволосую девушку — ту самую “проводницу”, которая спорила у входа. Его штаны были приспущены он ритмично двигался, негромкие хлопки соприкасающихся тел, его руки держали её так, будто это не человек, а вещь. Девушка плакала тихо, без слов, как будто уже не верила, что слова кому-то нужны. И мужчина… молился. Не к Богу. К своему оправданию. — Женщина — сосуд греха… — бормотал он, двигаясь, как машина. — Вещь… Она и так виновна… скоро конец… скоро очистится мир… скоро… мы все будем чисты… Фэйт остановилась на долю секунды. У неё выступили слёзы — не “жалость”, а ярость. От того, как легко эти люди превращают насилие в литургию. От того, что в их головах это не преступление, а “очищение”. Азраэль рядом резко напрягся, сделал движение — и игла у горла вдавилась сильнее. Одна из “сестёр” прошипела: — Шаг — и он умрёт. Фэйт проглотила крик. Сердце стучало так громко, что она боялась, что его услышат. Она заставила себя идти дальше. Зал встретил их теплом свечей и липкой тишиной. Перегородку между мужчинами и женщинами убрали. Теперь все были вместе — и это было хуже: единая толпа, единое горло, единый ритм. На импровизированном “алтаре” стояла чаша. Тёмная жидкость, которую в полумраке можно было принять за кагор. Но Фэйт только теперь узнала запах. Кровь. Разбавленная, сладко замаскированная, сделанная так, чтобы человек проглотил и подумал “вино”. Или тухлый священный алкоголь. Священник поднял чашу, как король поднимает корону. — Видите? — произнёс он громко. — Мы принимаем в себя жизнь. Мы пьём дар. Мы готовим сосуд. Мы готовим врата. Фэйт почувствовала, как от слова “врата” у неё внутри всё стянулось в узел. Он посмотрел прямо на неё — и сказал так, будто это благословение: — Кровь делает дверь мягче. Толпа зашептала, срываясь на экстаз. — Очисти… очисти… И тогда Фэйт увидела, как женщина в первом ряду режет ладонь лезвием — аккуратно, как будто это привычка, — и капает кровь в чашу. Потом следующий. И следующий. У кого-то кровь шла тонкой струйкой, у кого-то — густо. Кто-то уже дрожал от боли, но улыбался, потому что думал, что его страдание — валюта спасения. Священник повернулся к ней: — Одна капля. Один знак. И мир узнает, что Богиня вернулась. Фэйт подняла руки выше. Она увидела, как “сестры” рядом с Кларком  и Азраэлем чуть сильнее прижали шприц к их горлу — и капля красной и зеленой жидкости внутри дрогнула. Шантаж был простым: или ты — наша, или они — мёртвые. Фэйт ощутила, как магия в крови рвётся наружу. Как будто сама земля под ногами хочет сказать “нет”. Азраэль, стоя на коленях, поднял на неё взгляд — и в этом взгляде было сразу всё: “я выдержу”, “не дай им”, “не стань их богом”. Священник улыбался. Он ждал. И Фэйт поняла: если она сейчас сорвётся “в лоб”, они введут аконит в Азраэля и кровь трибрида в Кларка — и она будет стоять посреди храма среди своей “паствы” и трупов. Она выбрала другой путь. Тот самый, который однажды уже вырвался из неё — не вампирское принуждение, не магия заклинаний. Команда живому.  Стоило попробовать хоть раз сделать это после того случая с Лиамом, когда он начал по ее воле быть стены кулаками. Фэйт сказала тихо, но так, что воздух стал густым: — Замрите. И мир на секунду… послушался. Не весь. Но достаточно. Рука с лезвием застыла в воздухе. Несколько “сестёр” моргнули и не смогли пошевелиться. Чей-то палец остался на шприце, дрожа, но не нажимая. Хор сбился. И в этой тишине священник поднял голову — и вместо страха его лицо вспыхнуло восторгом. — Вот, — прошептал он. — Видите? Она повелевает живыми. Она истинная. Толпа сорвалась. Кто-то упал лбом в пол, разбив нос — кровь размазалась по дереву лавки. Кто-то резанул ладонь глубже, чем надо, и струйка крови потекла на белую ткань рукава. Кто-то начал тянуться к Фэйт руками — грязными, липкими, “святыми”. — Возьми… возьми… Священник резко бросил: — Держите их! И люди деловых в костюмах, с планшетами — те, кто не молился, а работал — двинулись как механизм. Секунда — и приказ Фэйт начал ломаться под давлением чужой воли и паники толпы. Азраэль рванулся, и один из держателей дёрнулся — поскользнулся на капле крови, шприц у его горла дрогнул. Кого-то задели. Лужа крови из чаши расплескалась по полу, сделав его скользким, как бойню. Кто-то упал, ударившись затылком о край лавки — звук был тупой, мясной. Кровь брызнула на дерево. Кто-то закричал не от боли — от экстаза. Двое сцепились за лезвие, лезвие ушло в ладонь, и кровь хлестнула по белым рукавам, превращая “службу” в реальность. Фэйт почувствовала, как по её толстовке размазывают кровь чужие пальцы — метят, как святыню. Её тошнило. Азраэль, наконец, вырвался настолько, чтобы ударить локтем, оттолкнуть, сорвать руку со шприцем — и рывком подтянуть Фэйт к себе, прикрывая её телом от толпы. Кларк хрипло усмехнулся, даже когда у горла всё ещё дрожала игла: — Ну вот. Теперь это действительно сектанты. И Фэйт поняла: они выйдут отсюда. Но не чистыми. И не тихо. Потому что их сделали богами — и богов здесь любят только тогда, когда они разрешают убивать. Фэйт держала себя на тонкой нитке. Толпа уже кипела — кто-то молился, кто-то плакал, кто-то резал себе ладони “во имя”, кто-то просто орал от истерики. Белые рукава становились красными. Пол скользил. Воздух густел от железа и человеческого дыхания. И в этом хаосе Фэйт увидела главное. Женщина у Кларка — та самая “сестра” с пустыми глазами — наконец перестала дрожать и решила действовать. Она прижала шприц плотнее к горлу Кларка, пальцы вдавились в поршень. Сейчас. Фэйт не закричала. Не побежала. Она просто сфокусировалась на женщине так, будто всё остальное перестало существовать. Умри. Подбородок дёрнулся — резкое, почти ленивое движение. И голова женщины повернулась… не туда. Сухой щелчок прозвучал даже сквозь крики — чужая шея сдаётся так же просто, как ломается ветка. Женщина рухнула на бок, как мешок, а шприц выпал из пальцев и покатился по полу, оставляя тонкую влажную дорожку. Кларк моргнул. — О, — выдохнул он. — Это было… — Потом обсудишь, — рявкнула Фэйт, и голос у неё сорвался, потому что она держала себя на ярости. — Нам надо срочно проваливать. Азраэль освободившись, швырнув «сестру» в толпу, уже тянулся к ней, разворачивая корпусом так, чтобы закрыть от толпы. Он двигался как хищник — быстро, точно, без лишних жестов. Фэйт сделала шаг — и поскользнулась. Пятка кеда уехала по липкой, размазанной крови, и она рухнула вниз, ударившись коленом о пол. Лужа была тёплой. Реальной. Вязкой. Кровь тут же впиталась в кожу её ног, в ткань худи, в пальцы. Она почувствовала, как чужая кровь липнет к ней — как метка, которую невозможно смыть. Фэйт выругалась сквозь зубы. Азраэль подхватил её мгновенно — одной рукой под локоть, другой за талию, рывком поднял на ноги. Его ладонь оставила на её боку тёмный след — кровь уже была везде. — Смотри под ноги, — процедил он, но в этом не было злости. Только страх потерять секунду времени. Кларк оглядел зал — спокойно, почти любопытно, как человек, который ходит по аду и оценивает интерьер. Он покачал головой и сказал, как будто речь о плохом обслуживании в ресторане: — И мы вот так просто уйдём? Серьёзно? Ты разве не хочешь узнать доктрину этой псевдо-церкви? Она же буквально в твою честь. Фэйт тяжело дышала. Кровь на коже холодила сильнее, чем воздух. В голове гудело: беги, беги, беги. Но её взгляд встретился со взглядом Азраэля. И она увидела: он тоже понимает. Убежать можно всегда. А вот понять — что это, кто за этим, и почему они так уверены — бывает шанс один. Фэйт резко взяла Азраэля за руку — не романтично. Как команду. — Да, — сказала она хрипло. — Бежать ещё рано. Азраэль сжал её пальцы. Кларк усмехнулся — довольный, как будто только что выиграл спор. — Вот это мне нравится, — сказал он. — Наконец-то ты думаешь головой, а не инстинктом. Фэйт зло посмотрела на него. — Закрой рот и говори, — прошипела она. — Пока я не решила, что следующая шея — твоя. Кларк поднял руки в жесте “понял-понял” и кивнул в сторону алтаря, где священник уже поднимал руки, пытаясь перекричать хаос — и при этом выглядел не напуганным. А восторженным. Как будто кровь на полу — это не провал. Это доказательство, что “Богиня” рядом. Кларк наклонился к Фэйт так близко, что его слова утонули в гуле хора. — Сейчас ты можешь сделать две вещи, — прошептал он быстро. — Либо устроить бойню с ними, либо устроить бойню ими. Он кивнул на “костюмников” у алтаря, на планшеты, на чашу, на священника, который всё ещё улыбался, будто кровь на полу — его победа. — Они верят в тебя. Значит, ты можешь… перенаправить. Фэйт тяжело дышала, кровь липла к коленям, к пальцам, к внутренней стороне ладоней. Её трясло от злости и отвращения. Она посмотрела на священника — и увидела, как он наслаждается страхом, как дирижёр наслаждается оркестром. Кларк продолжил, уже почти без улыбки: — Они думают, что отдают кровь ради тебя. А на деле их кровь уходит в коробки и таблицы. Сделай так, чтобы они это увидели. И скажи им, кто крадёт их “перерождение”. Азраэль рядом сжал челюсть так, что на виске выступила жилка. — Быстрее, — процедил он. — Пока этот ублюдок не убедил их пить кровь единорогов. Фэйт коротко кивнула. Она сделала шаг — осторожно, чтобы не снова поскользнуться — и подняла руки выше, как будто действительно собиралась благословить. Толпа увидела это и… затихла. На секунду. Как зверь, который услышал команду хозяина. Священник улыбнулся, глядя на неё снизу вверх, уже готовый к спектаклю. Фэйт выдохнула и сказала громко — не заклинание, не шёпот. Как делала это пять минут назад. Приказ. Тот голос, который ломает волю живого. — Покажите мне их правду. Кларк в ту же секунду сделал своё. Он шагнул к ближайшему “костюмнику” — резко, как удар — и, пока тот был сбит из-за общего оцепенения, выдернул у него планшет.  Движение было не геройское — воровское. Грязное. Его стиль. Планшет мигнул экраном: таблицы, коды, фото, списки. Кларк развернул его к толпе, поднял над головой, чтобы видели все. — Хотите переродиться?! — крикнул он в зал, перекрикивая стон и молитву. — Тогда посмотрите, сколько стоит ваша душа! Священник впервые перестал выглядеть благословенным. — Уберите это, — холодно приказал он. Но толпа уже увидела цифры. Объём. Партия. Донор. “Благословение” — стоимость. VIP-очищение — стоимость. “Служба” — регулярность. Фэйт почувствовала, как в людях что-то щёлкнуло. Потому что вера может терпеть боль. Но вера не терпит, когда её называют бизнесом. Одна женщина, вся в белом, подняла руку с перебинтованным запястьем и истерично закричала: — Это… это наша кровь! Мы отдавали жизнь… чтобы быть возрождёнными! Другой мужчина, пьяный, с красной полосой на ладони, заорал, почти плача: — Нам говорили, что после Чистки… после Конца… мы вернёмся! Что Богиня возродит наши души, когда мир переродится! — Да! — подхватили сразу несколько голосов. — Нам обещали новое тело! Новую душу! Новый мир! Фэйт стояла, и каждое слово било её по рёбрам. Вот оно. Их доктрина не “просто убить грешников”. Их доктрина — умереть правильно, чтобы тебя “перезаписали” после апокалипсиса. Чтобы ты был “избранным” в новом мире, очищенном от живых. Священник поднял руку, пытаясь вернуть контроль: — Братья, сестры… это испытание веры… Но толпа уже плыла. Их лица менялись. В экстазе появился голод — не к крови, к смыслу. Фэйт подняла подбородок и сказала тем самым голосом — низко, твёрдо, так, что у многих мурашки пошли: — Очистите ложных пастырей. И это слово “очистите” у них было в крови давно. Ей даже не пришлось объяснять, что она имеет в виду. Толпа сорвалась. Как стая. Первые прыгнули на «костюмников», «на сестер» — на тех, кто держал шприцы. Кто-то вцепился зубами в руку, кто-то вырвал шприц и воткнул его в чужое плечо наугад, от злости и паники. Один из людей в костюме попытался вытащить пистолет — его сбили с ног, и он упал в лужу, кровь мгновенно размазалась под ним, как грязь. Кто-то закричал: — Мы должны умереть чистыми! Не в их лжи! Женщина с фанатичными глазами схватила лезвие и, не дрогнув, полоснула мужчину в костюме по горлу — быстро, как будто делала это на уроке “очищения”. Кровь ударила тёплой дугой на белые рукава, на крестики, на лица. И никто не отступил. Наоборот — они застонали в экстазе. — Богиня выбрала нас! — орали они. — Мы возродимся! Мы переродимся! Священник сделал шаг назад — впервые по-настоящему испугавшись. Он понял, что Фэйт отняла у него поводок. Он попытался поднять голос: — Остановитесь! Это не её воля! Фэйт повернула к нему голову. И улыбнулась — не красиво. Холодно. — Как раз-таки моя, — сказала она тихо. Кларк рядом выдохнул сквозь смех: — Ты только что устроила церковный переворот, племянница. Впечатляет. Азраэль не смеялся. Он смотрел на Фэйт так, будто впервые видел её силу в масштабе толпы — и понимал, насколько это страшно. — Нам надо уходить, — сказал он низко. — Сейчас. Фэйт кивнула — но взгляд задержался на священнике. Потому что он всё ещё стоял у алтаря. И у него на лице была ярость не верующего. Ярость человека, который теряет власть. Он крикнул кому-то в глубину зала — не “сестрам”, не “пастве”. — Протокол “Врата”! Сейчас! И тут Фэйт поняла: секта не просто ждёт апокалипсиса. Она готовится к нему. Как будто он не обратим. И в этот момент толпа, в крови и белых тряпках, начала рвать священника к алтарю — кто-то бил, кто-то тащил, кто-то кричал: — Пусть он первый отдаст кровь! Пусть он очистится! Кровь снова хлынула — теперь уже по ступеням алтаря, по чашам, по символу на стене. Фэйт увидела, как одна из женщин сжимает руками горло священника и шепчет ему прямо в лицо: — Ты обещал нам перерождение… Священник захрипел. И в этой секунде Фэйт услышала — своим слухом, сквозь визг и молитвы — как кто-то в дальнем коридоре говорит спокойным, деловым голосом: — Подтвердите биометрию. Сосуд в зале. Забрать живой. Не фанатик. Оператор. Фэйт резко сжала руку Азраэля. — Они здесь не одни, — выдохнула она. — Это… триада. Азраэль рывком потянул её на себя, прикрывая телом, и они двинулись к выходу, пробираясь через мясо и крики. Фэйт шла по крови, оставляя следы на полу, на коврах, на ступенях — как будто сама стала меткой. И за спиной, в храме, продолжали орать. — Мы переродимся! Мы очистимся! Мы вернёмся после Конца! А Фэйт поняла самое страшное: они не боятся смерти. Они её хотят. Потому что им обещали, что после апокалипсиса Богиня соберёт их души обратно. И теперь, когда она произнесла приказ, они будут верить ещё сильнее. Она только ухудшила всё. Они вывалились из храма, как из пасти зверя. Ночной воздух Лас-Вегаса ударил в лицо сухим теплом — и на секунду показалось, что всё это могло быть сном. Неон, пустые улицы, далёкий шум города… как будто за их спиной не было крови, истерики и “очищения”. Но Фэйт не могла забыть, потому что её слух не отпускал. Даже когда двери храма захлопнулись, даже когда они уже отбежали по ступеням — она слышала. Как священник кричит. Не “театрально”. По-настоящему, когда человек вдруг понимает, что его вера — это просто инструмент, а инструмент сейчас стал ножом против него. Слышала, как его голос ломается на кашле, на хрипе, как в горле появляется мокрый звук. Слышала, как толпа орёт, рычит, визжит от экстаза: — Это воля Богини! — Не сопротивляйся очищению! — Ты обещал нам перерождение! — Отдай кровь! Отдай плоть! Фэйт сглотнула, и в горле стало кислым. Она услышала звук, от которого у людей обычно подкашиваются ноги: влажный, мясной, слишком близкий. Как будто тело превращают в доказательство. И в этот момент в ней что-то рвануло. Не страх. Не жалость. Ярость. Ярость на то, что её имя теперь звучит как оправдание. Что её сделали алтарём. Идолом. Богиней для тех, кто хочет резать и умирать красиво. Фэйт резко ударила ладонью по ближайшей стене у выхода — просто чтобы сбросить это из тела. Камень треснул паутиной. По штукатурке пошла линия, как молния. Пыль посыпалась вниз. Азраэль стоял за её спиной и тихо, почти устало выдохнул: — Я же говорил, что ты сильно бьёшь. Фэйт развернулась к нему. Глаза у неё были на мокром месте. Не слёзы “жалости”. Слёзы злости и бессилия. И фонари рядом действительно мигали, как под напряжением, будто город чувствовал её эмоции кожей. Азраэль не сказал больше ни слова. Он просто шагнул ближе, наклонился и соприкоснулся лбом с её лбом — так, что их дыхание стало одним на двоих. Это было не “романтика”. Это было якорь. Лекарство. Таблетка. Реальность. Точка, в которую можно вернуться, когда мир вокруг превращается в религиозную бойню. Фэйт судорожно вдохнула и обняла его — крепко, почти больно, как будто держалась за него, чтобы не развалиться. Азраэль обхватил её в ответ, притянул к себе — и мягко поцеловал в лоб. Коротко. Тепло. Признанием без слов: я здесь. ты не одна. Фэйт закрыла глаза на секунду, уткнувшись ему в шею. И именно в этот момент Кларк, конечно же, не смог промолчать. Он стоял рядом, весь в чужой крови, с планшетом/уликой прижатой к боку, и сказал с ленивым сарказмом, как будто они не только что устроили церковный переворот: — Проявление чувств — это прекрасно. Хоть сейчас тут переспите, я не против, правда. Но нам пора в отель. Найти Хоуп и остальных. Пока ФБР, Триада или ещё какая-нибудь “воля богини” не решили, что мы задержались. Фэйт не отпустила Азраэля сразу. Но выдохнула — тяжело, шмыгнула носом, вытерла лицо рукавом так, будто сама себе запрещала расплакаться. Потом подняла взгляд на Кларка — и в глазах снова появилась её обычная опасная ясность. — Пошли, — сказала она. И они пошли — трое, в крови, в пыли и в чужом бреде — обратно в неоновый город, который вообще не знал, что сегодня ночью в его “обычном храме” родилась новая вера. К отелю они подошли уже почти на автомате. Неон снова стал “нормальной” реальностью, но кожа под одеждой всё ещё помнила храм: кровь на коленях подсохла и стянула, как грязная плёнка, в волосах пахло дымом свечей и железом, а в голове было то самое выжатое “я больше не могу”, когда даже злость заканчивается. Кларк, как всегда, держался лучше всех — потому что у него внутри вместо нервов, кажется, давно стоит система аварийного питания. Он глянул на вывеску бара напротив отеля и ткнул туда подбородком: — Я в бар. Хоуп и Джози пару часов назад были там. Пили так, будто завтра им не придётся жить с последствиями. По крайней мере, Джози — точно. И, не дожидаясь реакции, уже пошёл — быстрым шагом, как человек, который умеет исчезать в толпе и появляться с новостями. Фэйт и Азраэль сделали ещё несколько шагов к входу… И вдруг рядом с отелем притормозила полицейская машина. Слишком странная. Слишком неправильная для Вегаса в два ночи.  Задние двери распахнулись, и оттуда вылетели две фигуры. Кэс и Лиам. Они бежали к ним так, будто это не встреча, а спасение. Фэйт на секунду застыла. И только потом её догнало: они же тоже должны были приехать. На этой чёртовой угнанной машине. Она настолько провалилась в ад храма, что почти забыла, что у неё вообще есть другие люди в мире. Кэс подлетела первой — и вцепилась в Фэйт так крепко, будто боялась, что та исчезнет прямо в воздухе. Лиам тоже обнял — неловко, резко, слишком отчаянно. Фэйт задохнулась, смехом и усталостью одновременно. — Господи… — Кэс выдохнула ей в ухо, и голос дрожал. — Чёрт возьми, я… я буквально два дня назад думала, что больше никогда не увижу свою любимую язвительную, проблемную подругу. Привет, Азраэль. Фэйт на секунду закрыла глаза. И это было слишком. Слишком человеческое. После того, как её имя превращали в молитву. Она резко вырвалась из объятий — не грубо, но так, будто ей нужен воздух. — Я жива, — хрипло сказала она, вытирая ладонью щёку. — К сожалению. Кэс усмехнулась сквозь слёзы. Лиам открыл рот, чтобы сказать что-то своё, но их накрыл чужой голос — ленивый, уверенный и до неприличия спокойный. — Суперский прикид, и имечко — произнёс кто-то, обращаясь прямо к Азраэлю. — В духе Тима Бёртона и “Техасской резни бензопилой”. Очень… тематично. Фэйт повернула голову. Перед ними стоял парень — мулат, красивый, ухоженный, как будто его только что достали из рекламы, где все люди сияют даже ночью. Овальное лицо, высокие скулы, узкий подбородок. Миндалевидные тёмно-карие глаза, выразительные брови — чуть приподнятые, будто он постоянно развлекается. Нос прямой, аккуратный. Губы мягкие, и когда он улыбался — на щеках будто намечались ямочки. Он встретился с Фэйт глазами. Секунду изучал — почти хищно, как будто считывал: опасна ли она для него, или это просто ещё один Майклсонский феномен. Потом, как будто сделал анализ у себя в голове, его лицо перешло в игривую улыбку. И он раскрыл руки для объятий, будто они старые друзья. — Ну здравствуй, — протянул он сладко. — Моя новая кудрявая кузина. Фэйт хмыкнула. Улыбнулась тоже — чуть устало, но живо. Вместо объятий она протянула ему руку. — Фэйт, — сказала она как при знакомстве на светском вечере, хотя была вся в крови. — Рукопожатие. Я не в настроении обниматься с незнакомцами, даже если они мои родственники. Парень рассмеялся и пожал ей руку так, будто это его забавляло ещё больше. Фэйт повернулась к Кэс и сказала вслух, намеренно громко, чтобы все услышали: — Кстати… ты была права. Он реально очень симпатичный. Кэс мгновенно нахмурилась, будто Фэйт специально подставила её под прожектор. — Да ну… — процедила она сквозь зубы, делая вид, что ей плевать. — Это и так был очевидный факт. Парень — Ник — улыбнулся ещё довольнее и “стрельнул” глазами в Кэс так, будто записал эту реакцию себе в коллекцию побед. — О, — протянул он. — Уже обсуждали меня? Там были слова о моей милой мордашке или Кэс разглядела мое потянутое тело? Лиам посмотрел на Ника так, будто сейчас решает: ударить его или сначала спросить, что он несет. Азраэль стоял рядом с Фэйт, молчаливый, в крови и усталости, и только его взгляд сказал одно: мы ещё не закончили эту ночь. А где-то напротив, в баре, свет мигал так же ярко, как раньше — словно город не видел, как они только что вернулись из религиозного ада.  Их ждали проблемы. — Так волнительно! Мой первый раз, когда я вступаю в настолько плохую компанию. Ущипните меня! — Драматично произнес Ник. И Лиамом его ущипнул, чтобы заткнулся. — Все из вас находятся в розыске вы в курсе?

Трек — «So far so fake» Pierce The Veil