Легенда о пожирателе тьмы

Лифт ехал вверх, как гроб на тросах. Внутри было слишком тесно для пяти человек, слишком ярко для такого количества крови на одежде, и слишком тихо внутри головы Фэйт — той тишиной, которая не успокаивает, а глушит. Из динамика лилась какая-то липкая, противная песня — из тех, что должны звучать «расслабляюще», но у Фэйт от неё только сводило зубы. Она стояла как привидение: взгляд в одну точку, плечи чуть вперёд, руки сжаты в карманах зип-худи, чтобы никто не видел, как дрожат пальцы. И вместо музыки у неё в голове шёл другой трек — хор: Очисти… очисти… очисти… Чужие лица, открытые рты, кровь на белых рукавах, рука с лезвием, взгляд священника, восторг от её «замрите»… и потом крик, рвущийся из горла человека, которого разрывают свои же. Фэйт моргнула. Медленно. Как будто пыталась стереть изображение. Не стиралось. Ник стоял чуть сбоку и думал вслух, как он всегда делал, когда ему скучно или страшно — то есть почти всегда. Он посмотрел на Азраэля, потом на табличку с этажами, потом снова на Азраэля и вдруг протянул: — Фонтенот… Азраэль даже не повернул голову. Ник продолжил, как будто это важнейшая загадка ночи: — Слушай, я где-то это слышал. У тебя фамилия явно не «простая». Ты же не просто мальчик с красивыми глазами и травмами, да? Кэс фыркнула, но Ник не заткнулся. — Я четыре года жил во Франции, — добавил он задумчиво, — и у меня чувство, что Фонтеноты могли бы быть фамилией французских мафиози. Типа «мы не преступники, мы плохие парни». Лиам пробурчал себе под нос: — Пожалуйста, заткнись. Ник улыбнулся ему в зеркало лифта: — Не могу. Я зависим от своего голоса. Двери лифта вдруг разошлись — не на их этаже. На площадке стояла пара постояльцев — мужчина и женщина в халатах, явно ждали лифт, чтобы спуститься за льдом или за жизненными ошибками. И лифт открылся… на них. Пять людей. Азраэль и Фэйт в крови. В грязи. С пустыми глазами. С ощущением, что они только что вышли из ада и забыли закрыть за собой дверь. Женщина сделала шаг назад. Мужчина побледнел. Ник посмотрел на них — и вдруг широко улыбнулся, как маньяк из плохого фильма. Даже слишком широко. — Не бойтесь! — весело сказал он и жестом пригласил их внутрь. — У нас просто Хэллоуин. Лиам раздражённо выплюнул: — Сейчас март, придурок. Какой Хэллоуин. Ник мгновенно переобулся, не моргнув: — Точно. Тогда… восьмое марта! Женщина выдохнула короткое “нет”, схватила мужчину за рукав и практически утащила его обратно в коридор, как будто лифт — это ловушка. Двери закрылись. Лифт поехал дальше. Кэс закрыла лицо ладонью. — Ты когда нибудь закрываешь свой рот? — прошептала она Нику. — Можешь попробовать , — с удовольствием ответил Ник. — уверен, у тебя найдутся вещи, способные заткнуть мой рот. Кэс издала звук, похожий на стон боли. Фэйт даже не улыбнулась. Не отреагировала вообще. Азраэль заметил. Он чуть коснулся её руки — мягко, едва пальцами по рукаву. Фэйт вздрогнула, будто её ударили током, и резко повернула голову. Глаза были слишком пустые. Слишком мокрые. Азраэль посмотрел на неё с тревогой — настоящей, без ухмылки. Фэйт открыла рот, будто хотела сказать «всё нормально». Но не сказала. Ник заметил этот взгляд. Конечно заметил. Он приподнял брови и нагло спросил, будто уточнял меню: — А вы типа парочка, да? Мне просто надо понять структуру взаимоотношений в вашем импровизированном отряде по спасению мира. Лиам опередил всех. Фыркнул зло: — Они не парочка. Они просто спят друг с другом за спиной у всех и думают, что это ещё никому не видно. Кэс опешила, будто её ударили. — Лиам… Фэйт по-прежнему молчала. Она даже не моргнула — как будто слова Лиама прошли мимо, не зацепившись. Но Азраэль кинул на Лиама такой презрительный взгляд, что в лифте стало холоднее. Ник сложил два плюс два так громко, что это почти было искусством. — О-о-о, — протянул он, как будто понял мировую тайну. — Я понял. У вас любовный треугольник, да? Оба влюблены в мою кудрявую кузину, а она как та самая девушка из сериалов не может выбрать: кто заслужит её сердце, кого же она на самом деле любит… у кого лучше член… Кэс шикнула на него: — Заткнись. Но Ник уже повернулся к Фэйт, как к главной героине шоу. — Кузина, — сказал он заговорщически, — я бы посоветовал выбирать темненького. Лиам в последнее время крайне раздражительный. Зачем тебе такие проблемы? Кэс прижала ладони к лицу и тихо заскулила от неловкости. Фэйт наконец моргнула. Её взгляд был усталый. Очень взрослый. И всё равно она не сказала ни слова. Как будто любые отношения сейчас — мелочь на фоне того, что её имя стало религией. Лифт дёрнулся и остановился. Двери раскрылись на их этаже. Свет коридора ударил в глаза. Все двинулись расходиться по номерам — быстро, как будто в одиночестве будет легче дышать. И тут Ник резко остановил всех одним словом: — Марсель. Все почти хором обернулись — даже Фэйт чуть повернула голову. Ник посмотрел на Азраэля и сказал, будто между делом: — Мой дядя Марсель как-то упоминал фамилию Фонтенот. Что-то про бизнес-империю Нового Орлеана. И что Фонтеноты — владельцы крайние засранцы и монополисты, что вытравили всех вампиров. Азраэль хмыкнул, как будто “да, есть такое”. — Слишком точное описание моего деда и отца, — сказал он вслух и, не добавив ни слова, развернулся… но не к своему номеру. Он пошёл за Фэйт. Фэйт шагнула вперёд, и он оказался рядом — как тень, как охрана, как единственный человек, который сейчас реально видит в ней не «святую», а Фэйт. Кэс осталась рядом с Ником и Лиамом, и Ник всё ещё смотрел им вслед. — У этих двоих явно сегодня будет секс… — мечтательно протянул он. — Ох, как я завидую. Это будет тот самый яростный и эмоциональный после кровавой бани… Кэс закатила глаза так демонстративно, что это могло считаться магией. Лиам буркнул: — Когда ты уже заткнёшься. Ник драматично положил руку на грудь: — Мой славный Лиам, если ты тоже завидуешь им и хочешь отомстить… — он кивнул в сторону коридора, — то моя сегодняшняя постель как раз пуста.  Лиам показал ему средний палец. Ник посмотрел на палец с восторгом, как на комплимент. А потом перевёл взгляд на Кэс — с тем самым «а если…?» Кэс улыбнулась устало, но честно: — Ник, я настолько сейчас в полном стрессе, что реально могла бы переспать с первым встречным. Потому что тело просит разрядки. Ник оживился. — Вот! — радостно сказал он. — Наконец-то! Здравомыслящий человек! — Но после того, что ты сегодня наговорил, — Кэс сладко улыбнулась, — это точно будешь не ты. Ник разочарованно вздохнул, как будто мир опять его обидел. — Больно, — сказал он. — Но справедливо. Но для тебя, мое предложение всегда в силе. И для тебя Лиам! А в другом конце коридора Азраэль уже догонял Фэйт — и в тишине между ними было слишком много того, что они ещё не сказали. __________________ В ванной пахло мылом и железом. Фэйт стояла босиком на холодной плитке, в одной зип-толстовке, с волосами, стянутыми в пучок — и всё равно передние кудри выбивались, как будто даже они отказывались подчиняться. Руки были красные не от крови — от того, как она тёрла их снова и снова, будто могла стереть не пятна, а память. Кровь вросла под ногти. В линию кутикулы. В кожу, которая уже начинала болеть от мыла. Платье она сорвала с себя злым движением и швырнула в урну, будто это было доказательство её слабости. Потом ещё раз нажала на дозатор, и мыло потекло, как извинение, которое не работает. Тревога стучала в висках. Храм. Хор. «Очисти». Крики. Её слово — и толпа, которая послушалась. Чужие лица, которые смотрели на неё как на смысл. И то, что они сделали из её имени. Вода шумела. Фэйт дышала рвано. Дверь ванной тихо открылась. Азраэль вошёл без слов — в тёмной футболке и джинсах, всё ещё в следах того вечера. Он выглядел так, будто у него тоже внутри всё горит, просто он умеет держать это за зубами. Фэйт даже не повернулась. Слишком стыдно. Слишком… уязвимо. Азраэль подошёл, молча взял её запястья. Фэйт хотела дёрнуться — по привычке. Но он не держал больно. Он держал так, будто боится сломать. И в следующую секунду его руки начали намыливать её ладони вместо неё — слишком аккуратно, слишком нежно, как будто это было не помыть, а собрать обратно себя. Фэйт на секунду перестала дышать. От этой нежности кружилась голова сильнее, чем от алкоголя. Внутри всплыли слова Ника в лифте. И Лиама. И то, как это было мерзко — и как это было… правдой. Она смотрела на то, как его пальцы водят по её коже, и вдруг поняла, что злится не на них. Она злится на то, что всё это правда, а времени может не быть. Послезавтра. Через минуту. Через месяц. Её могут найти. Триада. Секта. Случайное заклинание. Её собственная сила. И она умрёт с мыслью, что при жизни даже не попыталась назвать это. Даже не попыталась понять, что между ними. Она сбегала от каждой фразы. Всегда. Даже когда хотела остаться. И какой смысл в принципах, если мир и так катится в тартарары? Если жизнь рушится, а она продолжает играть с ним в «непонятно что», когда внутри всё кричит, что это приятно, комфортно, маняще… и страшно. И самое противное — она пользовалась им. Каждый раз. Как таблеткой. Как тишиной. Как способом заглушить собственную голову. Фэйт резко дёрнула руки, вырвала их из его ладоней и отскочила назад, почти задыхаясь. Лампочка над зеркалом мигнула. Ещё раз. Её эмоции пошли по проводам, как скачок напряжения. Азраэль застыл, но смотрел только на неё. На лицо. На глаза. Он сделал шаг. Фэйт вскинула руку, голос сорвался: — Не подходи. Он остановился. Без обиды. Без «ты опять». Как будто заранее решил: спорить не будет. Фэйт услышала собственное дыхание — слишком громкое. И сорвалась, почти истерично: — Ты даже не спросишь, почему я себя так веду? Азраэль смотрел ровно. — Ты не обязана передо мной отчитываться, — сказал он тихо. — Даже если это не связано с храмом. Даже если связано с чем-то другим. — Он сделал паузу и добавил спокойно, почти жестоко честно. — Я не уйду. Я не оставлю тебя одну. Ты мне не страшна. Фэйт взмахнула руками — и всё, что стояло на раковине, рухнуло на пол: стакан, мыльница, флакон. Пластик ударился о плитку, что-то треснуло. Азраэль не дрогнул. Фэйт почти закричала: — Должен! Ты, чёрт возьми, должен меня бояться! Я вижу страх в глазах всех, когда я… — она задохнулась, — когда я теряю контроль. Даже Хоуп боится! — Хоуп боится не тебя, — перебил Азраэль. Голос низкий, твёрдый. — Она боится за тебя. Фэйт сорвалась: — С чего ты взял?! Азраэль чуть наклонил голову, и в его взгляде появилась та самая боль, которая у него прорывается редко. — Потому что я узнаю этот взгляд, — сказал он. — Я смотрю так на Аву, когда она творит хрень и срывается. Я смотрю так… — он сглотнул, — когда вижу, что человек тонет и делает вид, что умеет плавать. — Он сделал шаг ближе, но очень медленно — будто даёт ей время остановить его снова. — Я не боюсь тебя, Фэйт. Может, в самом вначале — да. Опасался. Теперь — нет. Я боюсь за тебя. Слишком сильно. И я хочу помочь…

Трек — «Again» Noah Cyrus

Фэйт сглотнула ком в горле. Руки дрожали. И вдруг всё, что она держала, сорвалось наружу. — Да! — выдохнула она с коротким смешком, который сразу превратился в почти плач. — Да, я бы с радостью дала тебе помочь. Но я боюсь, когда ты это делаешь. Потому что это… работает.— Она глотнула воздух, как человек, который впервые говорит правду. — Я тебя ненавижу за это. Потому что это чувство… засасывает меня. Я хочу его ещё и ещё, как новую дозу. Ещё одно твоё прикосновение, которое я не просила. Твою тупую улыбку, когда ты меня дразнишь и провоцируешь на войну остротами. — Фэйт резко провела рукой по лицу, стирая слёзы, злость и воду сразу. — Меня бесит, что мне нравятся твои дурацкие тёмные волосы. Я всю жизнь говорила, что мой типаж — голубоглазые блондины….. а еще….Я помню, как ты вёз меня в Триаду, и это должно быть худшим кошмаром моей жизни… — Она почти выплюнула. — Но какой-то тупой, неуместный стокгольмский синдром заставляет думать, что ты мог поступить со мной намного хуже, если бы тебе было плевать. Азраэль тихо выдохнул, и в уголке его губ дёрнулась та самая сдержанная усмешка — не насмешка, а «ты наконец говоришь со мной» Фэйт продолжила быстрее, будто боялась остановиться: — Господи, а твой голос… Я ненавижу себя за то, что когда ты говоришь, мне хочется просто сидеть и слушать, даже не ловя смысл. И твои отвратительные карие глаза…— Она ткнула в него пальцем, как в обвиняемого. — Я вообще ненавижу карий цвет! Самый банальный в мире! Особенно твой — с этим чёртовым зелёным пятнышком в левом глазу, и медовыми вкраплениями на солнце… кому вообще может нравиться такая тупость?! Азраэль чуть поднял бровь: — Фэйт… — И то, как ты ведёшь себя, будто тебе плевать на всех! — она уже почти кричала, но голос дрожал. — Ты тот самый «нетакуся» из любовных романов, которого ничего не волнует. Клишированный манипулятор. Плохой парень с тёмной душой. — Она резко замолчала, вдохнула — и выдохнула, как будто сейчас скажет самое страшное. — От которого мне настолько противно, что… Азраэль мягко, почти лениво наклонил голову, и в голосе появилась тёплая провокация — как у него тогда  в переписке: — Противно, что…? Фэйт поймала его улыбку — и её окончательно понесло, уже без тормозов: — …что хочется просто целовать тебя, чтобы не видеть твоё дурацкое лицо! Твою россыпь родинок на щеке! Чтобы не чувствовать это больное электричество от твоих прикосновений. Довольно. Мне надоело. — Она шагнула ближе — на сантиметр. И тут же зло добавила. — И я ненавижу, что стала тупой дурой. — Фэйт сжала зубы так, что на скулах выступили жилки. — Я ненавижу тебя за то, что ты мне чертовски нужен. Азраэль выдохнул медленно. Сдержанно улыбнулся. — Я всегда рядом, — сказал он тихо. — Ты же сама сказала, что мы друзья. Я буду рядом. Фэйт фыркнула — почти истерично. — Ни в какой жизни я бы не захотела такого друга, как ты. Это было бы моим уничтожением. — Она ткнула пальцем в его улыбку. — И не надо так улыбаться! Меня бесит эта тупая улыбка. — Голос сорвался на шёпот — и в этом шёпоте была самая страшная правда. — Меня бесит… что я бескрайне в тебя влюбилась. — Фэйт резко втянула воздух, как будто сама не верила, что сказала это вслух. — Я ненавижу тебя и себя за то, что люблю тебя. За эту улыбку. За всю твою поломанную башку. И это неправильно! Ты поступал ужасно. И я должна держать себя под контролем, мои мысли должны быть о неприязни к тебе..это правильно. Но. Мне к чёрту на принципы. Мир разваливается, так что в топку всё. Если я влюбилась в героя из тупого романа для девочек — значит, так и будет. — Она сглотнула, и на секунду в ней появилась привычная язвительность — попытка спрятаться. — Несмотря на то, что твоя сестра меня бесит. И я уверена, что она когда-нибудь попробует меня заколоть во сне, когда узнает, что я только что сказала. Потому что у неё явно созависимость от тебя. Ей бы к психологу сходить хоть раз. Тишина. Только вода капала из крана. Лампочка мигнула ещё раз — и успокоилась, будто выдохнула вместе с ней. Азраэль стоял напротив, не двигаясь. Как будто любое резкое движение могло испортить этот момент. Он улыбался уже не насмешливо. А так… тихо. Почти нежно. — Ты закончила? — спросил он, и голос был хриплее, чем обычно. Фэйт выдохнула, дрожа: — Нет. Но если я продолжу, я сама себя прибью. Азраэль сделал шаг. Медленно. Не нарушая её «не подходи»— потому что она уже не говорила «не подходи». Он поднял ладонь и очень аккуратно коснулся её щеки — там, где она только что вытирала слёзы. — Я тебя услышал, — сказал он тихо. — Все твои «ненавижу» Все твои «противно». Все твои влюбилась».— Он чуть усмехнулся краешком губ. — Драматичная ты, Майклсон. Фэйт всхлипнула и попыталась огрызнуться: — Пошёл ты. Азраэль наклонился ближе — так близко, что она почувствовала его дыхание. И сказал в миллиметре от её лица — спокойно, серьёзно, без игры: — Я не уйду. И я не отдам тебя этим психам. Ни церкви, ни Триаде, ни твоим собственным страхам. И Ава не заколет тебя во сне. Фэйт закрыла глаза на секунду. И впервые за долгое время позволила себе не держать всё одной. — Я люблю тебя, — прошептала она наконец, как будто это слово было ножом. — И тут же добавила — в её стиле, чтобы не умереть от уязвимости. — И это отвратительно. Я больная на голову. Азраэль тихо рассмеялся — не громко, не зло. Просто выдохом. — Тогда мы оба больные. — сказал он.  И в этот раз она не стала спорить словами. Азраэль не спешил. Он будто боялся спугнуть то, что наконец стало настоящим. Он наклонился так близко, что слова коснулись её губ раньше дыхания. Шёпот был тёплый, почти смешной — и от этого невыносимо интимный. — Можно… — он едва заметно усмехнулся, — можно мне наконец самому? Своими «отвратительными» губами. Поцеловать тебя по своей инициативе. — Пауза — и тише. — А то меня немного напрягает, что ты всё делаешь первая. Обычно парни газуют, а не девушки. Фэйт фыркнула прямо ему в рот, и это вышло почти ласково. — Что поделать, — прошептала она в том же тоне. — Не люблю долго ждать. И она не дала ему ещё одного слова — но на этот раз не потому, что бежала. А потому, что разрешила. Азраэль поцеловал её так, будто это был ответ на все её «ненавижу» сразу. Не жёстко — уверенно. С той новой свободой, которая появляется только после признания: когда можно больше не играть в «я не чувствую». Фэйт почувствовала, как её тело — ещё минуту назад натянутое, как струна — начинает отпускать. Как будто кто-то наконец снял с неё броню, и под бронёй оказалось не слабое место, а… тепло.  Настоящее. Поцелуй был другим. И дело возможно было даже не в самом поцелуе… Не как раньше — когда между ними всегда стоял страх, вина, не сейчас, не так, это просто влечение. Сейчас в поцелуе было слишком много жизни. Он не требовал доказательств. Он не был сделкой. Он был… домом, хотя слово «дом» у Фэйт в последнее время вызывало только нервный смешок. Азраэль притянул её ближе, и в каком-то простом движении — без пафоса — подхватил, поднял, будто она ничего не весила. Фэйт успела только коротко выдохнуть от неожиданности. Он посадил её на полку у раковины — аккуратно, но так, что между её коленями оказалось место только для него. Он встал между ними, и это было до смешного правильно, будто так должно было быть давно. Фэйт обхватила пальцами край полки, чтобы не потерять равновесие — хотя равновесие она потеряла уже не телом, а головой. Азраэль смотрел на неё слишком счастливо. Слишком пронзительно. С этой довольной улыбкой, от которой у Фэйт внутри что-то светлело, даже несмотря на кровь, храм и весь ужас ночи. Он улыбнулся, как чеширский кот, и произнёс тихо, смакуя: — Значит… любишь меня. Фэйт шикнула и закатила глаза — но не смогла скрыть улыбку. — Нет, блин, пошутила. Репетировала речь в театральную постановку. Азраэль поймал выбившуюся из гульки кудрявую прядь, накрутил на палец — привычно, как успокоительное — и тихо, почти дразня, спросил: — А как же малыш Лиам? Фэйт цокнула языком, и всё равно улыбалась, потому что его улыбка была заразная. — Господи, да не было ничего никогда с Лиамом, — сказала она, почти облегчённо, будто скидывала лишний груз. — Я сказала ему ещё перед отъездом из Нового Орлеана. Я не чувствовала к нему… ничегошеньки. Ошибкой было начать встречаться с ним без чувств. Азраэль поднял бровь — слишком невинно, чтобы это было честно. — То есть я зря ревновал? — протянул он. Фэйт прищурилась. — Если ты будешь продолжать глумиться надо мной, — сказала она сладко, — до завтрашнего дня больше не сможешь меня поцеловать. Азраэль усмехнулся её ультиматуму — и в следующую секунду резко притянул её к себе, как будто физически подтвердил: «поздно». Поцеловал — уже с улыбкой, как влюблённый мальчишка, который наконец получил то, о чём молчал слишком долго. И Фэйт ответила так же — улыбаясь в поцелуй, чувствуя, как внутри становится легче, светлее, теплее… почти солнечно, что вообще-то было неприлично после такой ночи. Это было окрыляюще. Самозабвенно. И неожиданно просто. Как будто весь этот ужас — храм, кровь, «богиня», паника — наконец перестал быть единственной реальностью. Потому что появилась другая: они вдвоём, честно, без «но». И оттого целоваться стало свободнее. Никакой борьбы за контроль. Никаких убеганий. Только честность.  В этот момент щёлкнул замок входной двери. Кто-то вошёл в номер. Через секунду в проёме ванной показалась голова Кларка. Он осмотрел их с выражением человека, которому реально надоело жить в любовном романе. — Вам не надоело постоянно лобзаться? — фыркнул он. Фэйт даже не оторвалась от губ Азраэля. Просто, не глядя, показала Кларку средний палец. А потом этой же рукой взмахнула — коротко, раздражённо. Дверь ванной комнаты захлопнулась прямо перед лицом Кларка. За дверью раздалось его приглушённое: — О, боже. Наконец-то у этих гормональных подростков появились границы. Дверь ванной хлопнула перед носом Кларка — и мир наконец-то сузился до двоих. Фэйт и Азраэль целовались так, будто у них украли воздух на годы вперёд и только сейчас вернули на минуту. Не аккуратно и не осторожно. Довольно, жадно, почти с облегчением — как будто они оба устали делать вид, что это неважно. Фэйт сидела на раковине, босые ноги упирались в тумбу, зип-толстовка сползала с плеча. Азраэль прижимал её ближе, одной рукой удерживая за талию, другой скользнув под ткань — на голую спину, тёплую от адреналина. Ладонь двигалась медленно, успокаивающе, будто вытирала с неё не воду, а весь сегодняшний ужас. Другая рука пробралась под ткань трусов. Фэйт выдохнула ему в губы — коротко, довольная. И тут же раздался звук открывающейся двери ванной. Она даже не оторвалась от поцелуя, только фыркнула, не поворачивая головы: — Кларк, неужели было непонятно, чтобы ты проваливал?.. И тут с порога — ровный голос, сухой, с той самой язвительностью, которая режет лучше любого ножа: — Ты это сказала Кларку. Но если очень хочется — можешь сказать и мне. Фэйт замерла. Азраэль тоже. Они отпрянули, но остались слишком близко друг к другу, как будто расстояние между ними теперь не регулируется социальными нормами. Фэйт всё ещё сидела на раковине, красная, растрёпанная, в одной толстовке и белье, а Азраэль стоял между её коленями, явно не успев сделать вид, что он просто зашёл спросить как у нее дела. В проёме стояла Хоуп. Руки скрещены на груди. Взгляд — изучающий, насмешливый и чуть недовольный. Тот самый взгляд, который в любой ситуации говорит: «я уже всё поняла, и мне это не нравится». Фэйт неловко кашлянула, пытаясь собрать лицо в «а тут ничего не было, тебе показалось». — Привет… — сказала она. Хоуп молча подняла бровь. Фэйт торопливо добавила, будто это всё объясняет: — Тут ребята приехали… — она кивнула куда-то в сторону коридора. — Азраэль с ними, ну… Азраэль подхватил тон — ровный, почти невинный: — Да. Привет, Хоуп. Хоуп медленно перевела взгляд на него. Потом на Фэйт. Потом на его ладонь на её талии, на их слишком близкие лица. — И тебе привет, Азраэль, — протянула она. — Я бы сказала «рада видеть», но… как-то сложно сделать вид, что я не вижу, что одна из твоих рук под кофтой моей дочери, а вторая у нее в трусах. Азраэль мгновенно убрал руки. Обе. Как школьник, которого застали не с учебником. Он одёрнул футболку, будто она вдруг стала важна. Фэйт прищурилась: — Хоуп… Хоуп посмотрела на неё так, будто ее имя сейчас звучит как провокация. — Ты серьёзно? — тихо спросила Хоуп. — Он? С ним? Господи, Фэйт. Фэйт без слов сделала гримасу, очень красноречивую: «он тут стоит». — Да, я все еще здесь. Хоуп сделала маленький приглашающий жест подбородком: — Выйди. Сейчас. Азраэль усмехнулся — нервно, но дерзко: — Хоуп, ты же понимаешь, что больше не можешь мной командовать. Наша сирская связь прервана. Хоуп наигранно снисходительно улыбнулась, словно разговаривала с ребёнком, который впервые решил проверить границы. — Да, ты прав, — сказала она мягко. — Я не могу тобой командовать. — Пауза. И эта пауза была хуже любого крика. — Зато я всё ещё мать, — продолжила Хоуп тем же тоном. — И если ты не хочешь отправиться на аудиенцию к ее отцу в Лимбо… я бы на твоём месте сейчас просто послушалась. — Она чуть наклонилась, улыбка стала опаснее. — И, Азраэль… не испытывай моё трибридское терпение. Особенно после того, что я только что увидела. Фэйт, несмотря на весь стресс, вдруг прыснула — коротко, почти нечестно весело. Абсурдность момента была слишком громкой. Азраэль бросил на Фэйт взгляд «ты серьёзно?» потом на Хоуп — «ты серьёзно?» и всё-таки вышел, проходя мимо Хоуп так, будто случайно не хочет задеть её плечом. Хоуп шагнула внутрь ванной и закрыла дверь. Щёлкнул замок. Тишина стала плотной. Хоуп обернулась к Фэйт и медленно окинула её взглядом: красные щёки, растрёпанные кудри, толстовка, ноги, следы стресса на лице и то самое выражение «мне плевать, но мне не плевать». — Так значит… Азраэль, — произнесла  Хоуп вслух, как приговор. Фэйт спрыгнула с раковины и встала напротив. Не смущаясь своего вида — принципиально. Будто это броня. — Ой только не надо сейчас лекций, — сказала она сразу, резко. — Про мораль, распущенность и «дочь, ты не понимаешь». — Хоуп молчала. Фэйт продолжила — язвительно, как всегда, когда страшно. — Я знаю, что делаю. И, если честно… звучит забавно слышать от тебя порицания. Как будто ты в свои восемнадцать не целовалась с папой. Напомнить, у кого ребенок в 19 появился? — Хоуп прищурилась. Фэйт усмехнулась — криво, но уверенно: — Ой, да ладно… Я вообще-то как-то появилась на свет. Значит, вы там явно не за ручки держались и не читали друг другу стихи на лужайке. Хоуп на секунду прикрыла глаза, будто считала до десяти. Потом открыла — и посмотрела на Фэйт уже иначе. Не мама, которая злится. А мама, которая боится за ребёнка. — Проблема не в том, что ты целуешься, — сказала Хоуп тихо. — Проблема в том, с кем. И в том, что сейчас происходит с тобой. Фэйт вскинула подбородок: — Со мной всё нормально. Хоуп усмехнулась — коротко, без радости: — Я чувствую запах крови, Фэйт. Ты только что… — она запнулась, словно не хотела произносить это вслух, — ты только что заставила толпу поверить, что ты их богиня. И ты стоишь здесь и говоришь мне «всё нормально». Фэйт хотела огрызнуться. Но слова застряли. Потому что Хоуп была права — и это бесило сильнее всего. Кудрявая резко подняла голову, будто вспомнила ещё одну деталь, которая не давала покоя. — Откуда ты узнала про храм? — спросила она резко. — Не говори мне, что это просто «материнская интуиция», потому что я сейчас начну орать. Хоуп хмыкнула — устало, почти лениво. — Угадай. Фэйт закатила глаза так, будто это было сильнее её воли. — Да конечно. Чёртов дядя Кларк. Хоуп не стала отрицать. Она чуть выдохнула, и голос у неё стал ровнее — не морализаторский, а слишком человеческий. — Фэйт, я не хочу делать из тебя монашку. И я не собираюсь переписывать твой характер и твоё поведение с парнями, — сказала она. — Мне плевать на «прилично/неприлично». Твое тело, твое дело. Фэйт прищурилась: ну-ну. Хоуп продолжила — теперь уже серьёзно: — Но после того, что было в храме… после крови, после этих фанатиков… психика нормального человека бы не выдержала. А три дня назад ты буквально взорвалась эмоциями, и последствия были по всему Новому Орлеану. И другие события… Фэйт вспыхнула мгновенно. — Давай, — выплюнула она. — Напомни мне Новый Орлеан. Напомни, как я без человечности чуть не убила Лиззи. Давай, обвини меня. Ты же это умеешь лучше всех. Хоуп шагнула ближе — не резко, а осторожно, как к ране. — Нет, — сказала она твёрдо. — Я не буду порицать тебя. Я не хочу вызвать вину и не хочу тебя наказывать этим. — Фэйт застыла — это звучало непривычно. — Я боюсь другого, — продолжила Хоуп тише. — Я боюсь, что ты сейчас действуешь импульсивно из-за пережитого. Что ты пытаешься заглушить что-то в себе или переключиться, затупить эмоции… а не потому что действительно что-то чувствуешь. — Фэйт хотела огрызнуться, но Хоуп не дала ей сразу вставить язву. — И я боюсь, что ты на это подсадишься. Это плохо кончится. Потому что нельзя вечно убегать от чувств. И потому что ты слишком сильно привяжешься к Азраэлю. А он не тот в кого безопасно влюбляться. Фэйт фыркнула — уже не так зло, скорее раздражённо. — Вообще-то он гибрид, — сказала она язвительно. — Ты понимаешь, что он может слышать этот диалог, находясь в другой комнате? Хоуп пожала плечами с таким выражением лица, будто это не её проблема. — Мне всё равно на него, — сказала она ровно. Фэйт прикусила язык, потом выдохнула резко: — А мне — нет. — И добавила, глядя прямо в глаза Хоуп. — И в этот момент я как раз выбрала не притуплять чувства. Не держать их внутри. Не пытаться от них избавиться. Это… — она сглотнула, — единственное честное, что я сделала для себя самой за последние дни. Хоуп молчала, внимательно слушая. Фэйт продолжила — упрямо: — Я не переключилась. Я не «заглушаю» Я… — она вздохнула так, будто слово давалось тяжело, — я к нему уже привязана. Я влюблена в него. И я не буду менять своё мнение только потому, что оно не сходится с твоим. Хоуп на секунду застыла. Даже её лицо — обычно собранное — на миг дрогнуло. Не ревностью, не злостью. Сюрпризом. Потом она снова стала рациональной — как всегда, когда ей не по себе. — Ты уверена, что ему можно доверять? — спросила Хоуп спокойно. — Мы даже не знаем его истинных целей. Для чего он вам помогает. Фэйт ответила слишком быстро, слишком честно — и от этого чуть наивно: — Скорее всего ради меня. Я бы так сделала. Потому что он тоже влюблен. Хоуп мгновенно перехватила это, как охотник перехватывает слабое место. — А он тебе это сказал? Фэйт… зависла. Не надолго — на секунду. Но в голове уже включилась тревожность. Она вспомнила его слова: «я рядом», «я не уйду», «я не отдам», его взгляд, его руки, его реакцию — счастливую, живую, как будто ему тоже сняли кандалы… но прямых слов не было. Он мог растеряться. Он мог просто… не сказать. Он мог подумать, что это очевидно. И тут же — более тёмная мысль, от которой внутри холодело: А если он не любит? А если ему удобно? А если это снова «использование», только с другой стороны? Фэйт стиснула зубы. Нет. Она чувствовала. Чувствовала в том, как он смотрел. В том, как держал её. В том, как он раскрывался в церкви, как будто позволял ей увидеть самое грязное — без выгоды. Фэйт отвела взгляд на секунду — на узор плитки, на отражение в зеркале, на следы крови у сливного отверстия… чтобы не выдать, как её качнуло. Потом подняла глаза снова — хмуро, упрямо. — Я ему верю, — сказала она тихо, но твёрдо. — И если ты веришь мне… ты должна поверить и ему. Хоуп долго смотрела на неё. Так, как смотрят на человека, который только что выбрал не самый безопасный путь — но выбрал сам. И в этой паузе было слышно только капающую воду… и, где-то за дверью, тихий звук шагов: Азраэль явно был ближе, чем Хоуп хотелось бы. Она ещё секунду смотрела на Фэйт — как на человека, который выбрал путь «больно, но мой». Потом резко выдохнула, будто проглотила всё, что хотела сказать. — Одевайся, — бросила она коротко. — В  номер твоих друзей. Там все. Фэйт молча натянула серые спортивные штаны — на автомате, без стыда и без желания продолжать разговор в ванной, где всё было слишком голое: и кожа, и мысли. Кудри так и остались стянуты в пучок, но выбившиеся пряди лезли в лицо, будто издевались над попытками собрать себя. Они вышли. Гостиная отельного номера казалась нереально красивой для того, что в ней сидело: двое выжатых людей, у которых на коже ещё подсыхала кровь. Азраэль сидел на краю кресла, чуть ссутулившись, и постукивал пальцами по колену — тихо, ровно, как метроном. Взгляд был в потолок, будто он пытался не смотреть ни на кого, чтобы не выдать себя. Чтобы не сорваться. Чтобы не услышать ещё один вопрос, на который он пока не готов ответить. Кларк развалился на большом диване, как король своей трагикомедии, и листал телефон. Тот самый. Фэйт моргнула — и у неё внутри резко проснулся новый, свежий вид паники. Даже не ФБР, не Триада, не церковь. Телефон. Чёртов телефон, который она сперва забрала в казино, потом спрятала… да, в резинку трусов — потому что её трусы действительно работали лучше любой сумки и кармана. Потом Азраэль вытащил его оттуда с мерзкой улыбкой… и она, кажется, так и не забрала обратно. И сейчас Кларк сидел в нём. А значит, он мог сидеть в её переписке. В той самой. Фэйт резко вскинулась, почти вскрикнула: — Какого чёрта у тебя телефон?! Кларк поднял на неё скептический взгляд, ленивый, как у кота, которого разбудили ради ерунды. — Раз телефон украл я, — протянул он, — значит, он и принадлежит мне. Фэйт раздражённо цокнула и сделала шаг к дивану, как будто хотела вырвать устройство из его рук голыми пальцами. — Там личные вещи, — прошипела она. — Дай, я кое-что удалю. Кларк снисходительно улыбнулся — той улыбкой, в которой всегда ощущение, что он знает вселенскую тайну и готов продать её за миллион. Он откинулся глубже в диван и сказал слишком громко, чтобы услышали остальные: — Дорогая племянница… твои «шалости» по телефону с молодым гибридом напротив уже не для кого не новость. Азраэль перестал стучать пальцами. Медленно опустил взгляд с потолка. Хоуп приподняла бровь. Фэйт застыла, будто её ударили. Кларк продолжил, наслаждаясь каждым словом: — И мне они не интересны. А точнее — я ими уже перенасыщен. — Он демонстративно вздохнул. — Если ты или другие присутствующие в этой комнате хотите, чтобы я прочитал это вслух… можно даже по ролям… Фэйт выдохнула резко: — Кларк… — …то я могу, — невозмутимо закончил он. — Только мне, пожалуйста, будет нужно мусорное ведро. Потому что видеть то, что выдали ваши подростковые гормоны, мне уже не противно… — Он задумался на секунду. — …а надоело. Фэйт стояла с таким лицом, будто её сейчас стошнит от стыда. Кларк поднял телефон чуть выше, будто в тост. — Но да, — добавил он. — Совет на будущее: закрывайте двери. Всегда. Фэйт открыла рот, но не нашла слов. Кларк добил, лениво ухмыльнувшись: — И, пожалуйста… наконец-то воспользуйтесь кроватью, о которой вы так часто упоминали в переписке. В комнате повисла тишина. Та самая, когда ты слышишь, как у кого-то в голове щёлкает «я тебя сейчас убью». Фэйт медленно повернула голову к Хоуп. Секунда. И Хоуп, не меняя лица, произнесла — ровно, почти лениво: — Кларк. Голос был спокойный. Но в этом спокойствии было обещание насилия. — Верни телефон. Кларк посмотрел на неё, как на капризную сестру. — А если нет? Хоуп улыбнулась. Едва заметно. — Тогда я сделаю так, что ты физически не сможешь пользоваться им. Навсегда. Фэйт резко выхватила телефон из рук Кларка раньше, чем он успел отреагировать. Даже не магией — руками. Потому что это был вопрос чести. Она судорожно пролистала экран, будто проверяя: он видел? он читал? он сохранил? — Удалять уже поздно, — лениво сказал Кларк, потирая ладонь, где остался след от того, как она вырвала устройство. — Но можешь попытаться. Это будет мило. Фэйт подняла на него взгляд — убийственный. — Ты труп, — сказала она тихо. Кларк довольно улыбнулся: — Я знаю. Это моя базовая форма. И пока Фэйт стояла, сжимая телефон, она вдруг почувствовала на себе взгляд Азраэля. Тяжёлый. Внимательный. Не осуждающий. Скорее… тёплый. И опасный. Как будто он смотрел и думал: ну всё, теперь у нас точно нет пути назад. Хоуп, стоящая рядом, тоже это почувствовала. И тяжело выдохнула. __________________________ В номер Кэссиди и Лиама они собрались всей толпой — как будто кто-то решил устроить семейный совет в отеле, только вместо чая разговоры об мировом Апокалипсисе.  Гостиная номера была просторной, но сейчас казалась тесной: слишком много людей, слишком много напряжения. Кэс сидела на диване ближе к подлокотнику — подтянув ноги, обняв себя за колени, как будто так проще не развалиться. Лиам устроился рядом, но не вплотную — локти на бёдрах, пальцы сцеплены, взгляд в пол. Он выглядел так, будто каждая секунда тишины его раздражает и одновременно спасает. Хоуп стояла у окна — привычно, как командир, который делает вид, что смотрит на город, хотя на самом деле слушает всех сразу. Кларк развалился в кресле напротив — будто ему всё равно, но глаза бегали слишком внимательно. Азраэль держался рядом с Фэйт — не демонстративно, просто… близко. Как тень, которая больше не притворяется, что она случайная. Лорен сидела отдельно — на стуле у кофейного столика, спина прямая, руки сложены, лицо бледное, но взгляд острый. Её вежливость была натянута, как тонкая плёнка, и Фэйт почувствовала это сразу. Фэйт устроилась на краю дивана напротив Кэс — не расслабляясь, будто готова вскочить в любой момент. Телефон, который она наконец отжала обратно, лежал у неё в ладони, как доказательство, что этот вечер всё ещё пытается её унизить. Она обвела всех взглядом и спросила первое, что было по-человечески важным: — А где Джози? Хоуп не обернулась от окна, ответила ровно: — Ей немного плохо после бара. Она у себя. Спит. Фэйт кивнула, как будто отметила что-то в голове. — Надо к ней зайти, — сказала она скорее для себя. — Сделать отвар. На такой случай. Хоуп хмыкнула — негромко, почти тепло. В хорошем смысле. От того, как автоматически Фэйт думает о Джози… Лорен этот момент не разделила. Фэйт почувствовала её неприязнь даже раньше, чем увидела. Она повернулась к Лорен и, почти нормально, спросила: — Привет. Лорен, как ты? — имея в виду и кладбище, и то, как Лорен выгорела магией, и то, что та падала в обморок после тёмных ритуалов. Лорен прищурилась. — Со мной всё было в порядке, — сказала она холодно. — Пока одна малолетка не лишила ведьм Нового Орлеана сил. — Слова легли на комнату, как ледяная тряпка. — Не подумав о последствиях, — продолжила Лорен. — Лишила ведьм смысла жизни. Потока. Предков. Фэйт не моргнула. — Выключи стерву, я тебя спасла. Лорен наклонилась чуть вперёд, и голос стал злее: — Не хочешь ли ты хотя бы соизволить сказать, куда ты дела предков? Раз их нет ни в Лимбо, ни в покое. Лиам резко поднял голову. Инстинкт защитника включился мгновенно — он уже готов был вставить что-то про «не смей», про «мы все через ад прошли в тот день» Но Азраэль, стоя за Фэйт, поднял ладонь — коротко, без слов. Как сигнал Лиаму: «молчи». И кивнул на Фэйт: «пусть сама». Фэйт медленно выдохнула. И её лицо стало тем самым — опасно спокойным, когда язвительность превращается в нож. — Лорен, — произнесла она сладко, — к мамочке захотелось? Кларк тихо хмыкнул в кресле, будто заранее знает, куда это пойдёт. Фэйт продолжила, не повышая голос: — Могу помочь. Отправить тебя к ним. Лорен прошипела, почти выплюнула: — Я не боюсь тебя. Фэйт улыбнулась — и эта улыбка была уже не дружелюбной. Её глаза вспыхнули золотом. По вискам и под глазами проступили вампирские жилки, будто кожа треснула и показала, что внутри не человек. Она поднялась и сделала шаг к Лорен. Лорен отскочила — резко, рефлекторно. И именно этого Фэйт и ждала. Фэйт остановилась, чуть наклонила голову и улыбнулась ещё шире — удовлетворённо, как будто услышала признание, которое Лорен не хотела произносить вслух. — Ага, — сказала Фэйт тихо. — Я так и думала. В комнате стало слишком тихо. Даже Лиам больше не двигался. Хоуп медленно повернулась от окна. И в её взгляде не было поддержки, а предупреждение: «не сейчас». Но Фэйт уже вошла в этот режим, и остановить его словами было сложно.  Но Лиам  со своим комментарием сбил весь убийственный настрой: — А Ник точно не приемный? А то от него чувствуется лишь раздражение, а не опасность. Хоуп медленно вдохнула, будто собирала лицо обратно в «мне всё равно». Но это было плохо сыграно — Фэйт видела: её напрягает всё, что связано с Ником. — Где Ник? — спросила Фэйт ровно, но слишком быстро, чтобы это было «просто вопрос». — Почему он не вышел? Кэс закатила глаза — то ли от усталости, то ли от того, что ей вообще не хотелось быть посредником в Майклсонских семейных драмеди. — Как только он узнал, что будет «собрание», он сказал, что после такой долгой дороги ему срочно нужен алкоголь и пару горячих тел, — отчеканила Кэс с выражением «я это сама слышала, к сожалению». — Так что Ник очень… по-тупому слился. Хоуп на секунду прикрыла глаза. Не от шока. От того, как предсказуемо это звучит. Кларк усмехнулся — лениво, как человек, который обожает подливать бензин туда, где и так пожар. — М-м, — протянул он наигранно заинтересованно. — А по какой причине он решил пропустить встречу со своей двоюродной сестрёнкой? С Хоуп Майклсон, легендой, ужасом его детства и семейным достоянием. Хоуп медленно повернула голову к Кларку — и в этот момент воздух в комнате стал плотнее. Не потому что она сейчас взорвётся. Потому что она не позволяла трогать семью. Это был её триггер, её кость, её территория. Она могла сама рвать своих — но чужим туда лезть нельзя. Кларк ещё держал на лице эту ленивую ухмылку, будто ему всё сходит с рук. Хоуп улыбнулась ему в ответ. Тонко. Без тепла. — Кларк, — сказала она спокойно. — Если ты ещё раз произнесёшь слово о моей семье, в моём присутствии, с таким тоном… я напомню тебе, что ты вообще-то смертен. Кларк приподнял бровь, но улыбка у него стала осторожнее. Хоуп добавила, не меняя голоса: — Так что сделай одолжение. Заткнись. И дай людям поговорить. Кэс тихо выдохнула — как будто ей полегчало от того, что кто-то наконец поставил Кларка на место. Фэйт заметила другое. Хоуп держалась ровно, как всегда, но пальцы у неё были чуть напряжены. Плечи — на полмиллиметра выше, чем обычно. И взгляд — слишком быстрый, как будто она сама себе не давала задержаться на мысли. Она нервничала. И не потому что «Ник безответственный». А потому что Ник — семья. Единственный Майклсон из её странной, выжженной жизни, которого она могла увидеть впервые за… чёртову вечность. Почти после восемнадцати лет, как Фэйт сказала бы в своей голове — «после целой жизни». И он… не захотел ее видеть. Это было слишком болезненно. Фэйт не удержалась, спросила осторожно, будто ступала по мине: — Он правда просто… слился? Хоуп посмотрела на Фэйт на секунду дольше, чем нужно. И это молчание сказало больше, чем слова. — Он не видел меня давно, — сказала Хоуп наконец, слишком ровно. Слишком отрепетированно. — И, видимо, решил начать семейное воссоединение с алкоголя. Она усмехнулась — но в усмешке было что-то пустое. Кларк хотел вставить комментарий, но Хоуп даже не посмотрела на него. Он уже получил своё. Фэйт же понимала: Хоуп задело не «он ушел пить». Хоуп задело то, что Ник избежал её. Как будто встреча с ней — не радость, а риск. Как будто он заранее выбирает дистанцию. И это било по ней туда, куда бьют только близкие: «ты снова одна». Фэйт вдруг тихо, почти без язвительности, сказала: — Это странно. Он же… он такой, кто со всеми лезет обниматься. Даже со мной, а я твоя дочь.  Хоуп чуть напрягла челюсть. — Именно, — ответила она. — Но ты не сделала ему ничего плохого. В комнате повисла пауза. Лиам смотрел в пол, Кэс — на Хоуп, Азраэль — на Фэйт, как будто пытался понять, не начинает ли у неё снова уходить земля из-под ног. Хоуп на секунду замолчала, будто сама поймала себя на мысли, которую не хотела показывать. Фэйт видела: это не просто «он не вышел». Это то, что за этим стоит. Хоуп всё-таки сказала — ровно, но чуть тише: — Я вообще… не знаю его. Не того Ника, который сейчас. Он был совсем маленький, когда я видела его в последний раз. Она отвела взгляд, будто там, у окна, проще выдержать воспоминание. — И это был не самый лучший момент в моей жизни, и его, думаю, тоже… — добавила она сухо. — У меня тогда уже была выключена человечность. В комнате повисла тяжесть. Такая, которую не хочется трогать руками. Фэйт фыркнула — язвительно, но не зло. Скорее как способ хоть чем-то разрядить. — Ну… — протянула она, — видимо, не только нам ты нанесла психологическую травму во время «выключения». Кэс коротко усмехнулась, Лиам лишь криво дёрнул уголком губ, а Кларк, как ни странно, на этот раз не вставил шутку — просто наблюдал. Хоуп посмотрела на Фэйт, и в её взгляде мелькнуло что-то настоящее. Не оправдание. Не защита. Признание без слов: «да, возможно». — Может быть, — сказала Хоуп тихо. И тут же вернула голос в привычный тон. — Но это не отменяет того, что сейчас он играет в свои игры очень не вовремя. И можем ли мы ему доверять? — Не факт. — хмыкнула Кэс, рассматривая свои ладони. То, как Ник обманул ее и Джейдена, когда они хотели ему просто помочь — до сих пор сидит в голове вампирши. Это не было причиной смерти Джейдена, но все равно добивало Кэссиди изнутри. Хоуп выдохнула так, будто заставила себя отложить всё личное на потом. — Ладно, — сказала она ровно. — Теперь по делу. Вы приехали не только для того, чтобы сказать: «ФБР плохие, бегите». Она обвела взглядом комнату — задержалась на Лорен, потом на Азраэле, потом на Фэйт — и на секунду в её лице мелькнуло раздражение, которое она тут же спрятала. — Потому что, если бы это был только ФБР, — добавила Хоуп, — вы бы не тащили с собой новоорлеанскую ведьму и не приезжал бы гибрид, который… — она посмотрела на Фэйт, — слишком уверенно чувствует себя в номере моей дочери и в моих семейных проблемах. Фэйт мгновенно отозвалась, сухо и колко, как щелчок: — О, прости. В следующий раз оформлю ему пропуск. «Доступ к семейным проблемам Майклсонов: уровень два». С подписью и печатью. Хоуп даже не взорвалась — это было бы слишком легко. Она только прищурилась, будто мысленно отметила: «потом». Сейчас она удерживала контроль, потому что иначе развалится весь разговор. Азраэль тихо усмехнулся — краешком губ. Не потому что «ой как смешно», а потому что ему понравилось, как Фэйт не сдаёт позицию даже матери. В этом было что-то болезненно родное. Он поднял ладони, как будто честно сдаёт полномочия, и сказал ровно: — Я бы рассказал план, но есть нюанс: я не ведьма. В вашей терминологии я плаваю. Скажу «узел» вместо «печати» — и вы все начнёте спорить, кто из нас идиот. А план вообще не мой. Он чуть повернул голову и кивнул в сторону Лорен — демонстративно спокойно: — Так что… дамы вперёд. Лорен замерла. Фэйт увидела, как у неё в лице соскальзывает любая маска «держусь». Остаётся только чистая ненависть — к Хоуп, к её фамилии, к тому, что Хоуп вообще существует. И поверх ненависти — тонкий слой страха, потому что Лорен не просто не любит Хоуп. Она её боится. Не как ведьма — как человека, который однажды уже оставил после себя трупы и руины. И самое мерзкое: Азраэлю это было… чуть весело. Он прекрасно понимал, что делает. Подставил Лорен лбом в её же травму и смотрел, что будет. Фэйт шикнула ему почти беззвучно: — Хватит. Хотя сама — к чёрту — тоже ловила в этом злое удовольствие. Потому что Лорен давно заслужила хоть минуту дискомфорта. Лорен встала. — План есть, — сказала она резко. — Как ни странно — для спасения той, кому спасение не нужно. Фэйт протянула насмешливо, даже не скрывая улыбки: — Как грубо-о-о. Лорен наконец посмотрела на неё — коротко, как на раздражитель, — и тут же снова уставилась на Хоуп. И голос у неё стал плотнее, с обидой, которую она носила годами: — Мне плевать, что у тебя сейчас включены чувства. Это не отменяет того, что ты сделала с Новым Орлеаном. Пока строила свой воображаемый режим. Прямо как твой отец. Хоуп перебила сразу — не повышая голос, но так, что в комнате стало тихо: — Я уже жалею, что вернула человечность. Единственное, что она мне сейчас даёт — это терпение не свернуть тебе шею на середине этой речи. Она сделала шаг чуть ближе — не угрожающе, а давяще, как Хоуп умеет: будто пространство само становится её. — Так что либо ты говоришь по делу, Лорен, либо я сама найду способ решить проблему. И тебе он точно не понравится. Кэс, сидевшая на диване, переглянулась с Фэйт и, почти не меняя лица, показала двумя пальцами маленький счёт в воздухе: «очко». Фэйт усмехнулась — коротко, довольная, и тут же спрятала это в нейтральное лицо, потому что она уже видела: Лорен сейчас либо скажет правду… либо сорвётся в ненависть окончательно. Лорен, стиснув зубы, начала объяснять — нехотя, как будто ей противно, что она вообще даёт Майклсонам хоть что-то. Говорила коротко, без украшательств. Не «легенда», а схема: Маливор в Фэйт — не «ген», а чужая печать, узел на пустоте; убить нельзя, только отсечь; держится на её крови и на её травме; нужен внешний сосуд, артефакт, который выдержит тьму; связать кровью — отсечь нить — выгрузить тьму в сосуд. Фэйт слушала и чувствовала, как внутри поднимается горячее, опасное чувство. Не радость. Не счастье. Надежда. Та самая, которая всегда приходит слишком поздно и стоит слишком дорого. Потому что если это возможно — значит, у неё наконец-то есть шанс не стать ходячим концом света. Есть шанс перестать жить с ощущением, что каждый её вдох — это чья-то будущая смерть. Хоуп не позволила этому «шанс» красиво прозвучать. — Конкретнее, — сказала она Лорен. — Как это отразится на Фэйт. Лорен отвела взгляд. И в этом движении было всё: «тебе не понравится». — Она выживет, — сказала Лорен, и это прозвучало не как утешение, а как условие. — Но цена будет. Её сила откатится. На долго. Магия может стать нестабильной. Психика… это ощущается как ампутация. Фэйт резко сглотнула. Ампутация. Но живой. Но без узла. Но не дверью. Хоуп молчала слишком долго. И по этому молчанию было понятно: она уже решила. Кларк протянул лениво, как будто комментировал чужую семейную ссору: — И что же мы делаем? Какое решение? Хоуп даже не посмотрела на Фэйт. Резко. Холодно. — Ничего, — сказала она. — Мы этого не делаем. Фэйт замерла. Лорен опешила — настолько, что на секунду потеряла свой яд. — Что?.. — вырвалось у неё. — Ты… ты серьёзно? Хоуп продолжила тем же тоном, как будто не ей сейчас ломают чужую последнюю надежду: — План опасный. Мучительный. И не факт, что у неё не будет последствий. Не факт, что она не погибнет. Я не буду ставить свою дочь на алтарь ради «возможно». Лорен смотрела на неё, будто Хоуп только что ударила её по лицу. А Фэйт… горько усмехнулась. И именно в этот момент она почувствовала ладонь Азраэля за своей спиной — на пояснице, на границе «держись». Предостережение без слов: «не взрывайся». Фэйт медленно повернула голову на Хоуп. — Как мило, — сказала она тихо. Очень тихо. И от этого колко. — Что какая-то левая женщина, считающая, что она мне мать, решила, что способна решать за меня, даже не спросив. Хоуп резко посмотрела на неё. — Фэйт… — Нет, — перебила Фэйт. — Я договорила. Она встала. И вместе с ней встала энергия в комнате: воздух дрогнул, мебель сдвинулась на сантиметр — не летая, но предупреждая. Кофейный столик скрипнул, будто ему стало страшно. Шторы дёрнулись, хотя окна были закрыты. Кэс подавилась воздухом. Лиам поднял голову резко, как на удар. Фэйт бросила взгляд на Азраэля — короткий, понятный. — Мы уходим. Спать. Кэс выдохнула: — Фэйт, подож— — Нет, — снова отрезала Фэйт, уже без эмоций. Слишком холодно. Азраэль чуть смутился — на секунду, чисто технически, — и в своём стиле спросил: — У меня вообще-то есть свой номер. Фэйт посмотрела на него так, будто он только что предложил ей вернуться в храм. — Ни за что, — сказала она жёстко. — Я не позволю тебе спать в одном номере с Лорен. Лорен приподняла бровь, но промолчала. Азраэль усмехнулся — не от ревности, а от того, как это прозвучало: собственнически и честно. Он встал, словно соглашаясь без обсуждений, и проходя мимо Лиама, слишком спокойно отсалютировал ему двумя пальцами, как солдату, которого оставили охранять обиженную честь. Лиам стиснул челюсть и ничего не сказал. Потому что что тут скажешь, когда тебя только что обошли на повороте — даже не посмотрев. Кэс проводила Фэйт и Азраэля взглядом до самой двери — и только когда та закрылась, выдохнула и пробормотала вслух, не удержавшись: — Ну всё… они, получается, уже перестали шифроваться? Лиам гневно зыркнул на неё так, будто она только что плюнула ему в лицо. Кэс подняла плечи — устало, без злобы. — Прости, Лиам, — сказала она спокойно. — Но ты проиграл. Она кивнула в сторону двери, за которой исчезли Фэйт и Азраэль, и добавила почти с издёвкой: — И да, Азраэль, выходя, тебе чуть ли не язык не показал, как ребёнок. Лиам резко встал. Челюсть была сжата так, что на скулах выступили жилки. — Спасибо за осведомлённость, Кэс, — прошипел он. — Я пойду спать. Он не хлопнул дверью — наоборот, вышел слишком тихо, и от этого это выглядело ещё злее. Тишина после него повисла неприятной. Кэс виновато пожала плечами, будто сама не знала, зачем ляпнула, и повернулась к Хоуп. Хоуп стояла всё так же напряжённо. Сдержанная. С прямой спиной. С лицом «я лидер, всё под контролем». Но Кэс видела — и Фэйт бы тоже увидела, если бы не ушла: слова Фэйт каждый раз оставляют в Хоуп микротрещину. Каждый раз, когда Фэйт включает этот холодный упрямый режим, Хоуп будто получает по ребрам — не больно внешне, но так, что потом долго не выдохнуть. Лорен тоже молчала. Она сидела слишком прямо и слишком неподвижно, уставившись на дверь, за которой скрылись Фэйт и Азраэль. Не моргала долго. Как будто пыталась прожечь дерево взглядом. Как будто надеялась, что если достаточно сильно смотреть — он выйдет обратно. Кэс вдруг поймала себя на мерзком ощущении: ей стало… жалко Лорен. Не потому что «Лорен хорошая». Лорен кусалась, злилась и явно ненавидела половину людей в этой комнате. Но Кэс видела другое: риски, на которые Лорен идёт ради Азраэля. То, что Лорен, по логике, должна была быть на другой стороне — из принципа, из боли, из ненависти к Майклсонам. А вместо этого она сидит здесь, выгоревшая, без потока, с пустотой под кожей, и всё равно лезет в эту мясорубку. Ради него. А Азраэль… Азраэль, кажется, видел только Фэйт. Всегда. Сколько Кэс его знала — он смотрел на Фэйт так, будто она либо его главная проблема, либо его главная слабость. В романтическом ключе или в каком-то более тёмном — Кэс до конца не понимала. Потому что он слишком многое прятал. И потому что его «помощь» всегда выглядела странно: как будто он делает то, что нужно, но причина — не та, что он озвучивает. Лорен сидела и смотрела на дверь, как на приговор. Кэс резко встала. Подошла ближе. — Пошли, Лорен, — сказала она вдруг мягче, чем обычно. Лорен вышла из транса и окинула Кэс скептическим взглядом, будто та только что предложила ей дружбу. — Чего тебе надо? Кэс усмехнулась — коротко, без радости. — Надо найти Ника, — сказала она. — Иначе он завтра проснётся, как рассказывал, «без трусов на крыше». И я не собираюсь объяснять это остальным… или Хоуп. Или вообще кому угодно. Лорен посмотрела на неё так, будто ей хотелось сказать «это не моя проблема». Но потом её взгляд снова на секунду метнулся к двери. И Кэс поняла: Лорен сейчас всё равно не уснёт. — Пошли, — повторила Кэс. — Пока он не устроил нам ещё один повод для розыска. ⸻ Кэс и Лорен искали Ника по территории отеля-казино так, будто ищут не человека, а стихийное бедствие с красивым лицом. Лорен фыркнула на ходу: — Напомни, кто из нас тут вампир. Пользуйся возможностями, пока их не отобрали. Кэс посмотрела на неё, как на стерву вселенной, и всё равно закрыла глаза, прислушалась. Сотни голосов. Смех, ставки, музыка, звон бокалов, приторный шлейф духов. И среди всего этого — знакомый смешок. Наглый, ленивый, такой, будто ему вообще всё можно. — Нашла, — коротко сказала Кэс. Она схватила Лорен за руку и потащила через толпу, проталкиваясь плечом, не извиняясь вслух — только взглядом. Они вышли к приватным кабинкам с занавесками, где воздух был тише, темнее и дороже.

Трек — «Любят суки (screwed)» T.A. Loc

Кэс резко рванула занавеску. И застыла. Ник сидел в центре на мягком диване, будто это его личный трон. По бокам — девушка и парень, оба слишком близко, оба слишком расслаблены рядом с ним, как будто их притянуло магнитом. Ник держал ситуацию не руками — взглядом: ленивым, уверенным, игривым, как у человека, который привык, что его хотят. Он наклонился к девушке первым — не торопясь, смакуя секунду, как будто намеренно делает паузу, чтобы она сама не выдержала. Их губы встретились, и поцелуй вышел мягким, тягучим, почти демонстративным. Ник не спешил углублять — он словно проверял реакцию, ловил её дыхание, улыбался прямо в поцелуй. Девушка тихо выдохнула ему в губы, и Ник, довольный, чуть прикусил её нижнюю губу — коротко, как метка. Потом он спокойно повернулся к парню. Без неловкости. Без смены настроения. Как будто это естественный продолжение одной и той же игры. Парень замер на полсекунды — и Ник поцеловал его так же уверенно, но иначе: чуть жёстче, прямее. Поцелуй был не «нежность», а вызов: «ты выдержишь?». Ник улыбнулся прямо в губы парню, провёл большим пальцем по линии его подбородка, и парень томно выдохнул, будто у него из головы выбили все мысли. Кэс цеплялась взглядом не за отдельные детали, а за всю картину сразу: за руки, которые лежали слишком уверенно, слишком по-хозяйски; за пальцы, скользящие по телу так, будто давно знали, где и как трогать. Парень буквально вяз у Ника на губах, жадно, бессовестно, пока ведьмак уже держал руку у него в штанах, заставляя его рвано дышать прямо в поцелуй. Но и сам Ник не оставался без внимания: в его джинсах тоже двигалась чужая рука — быстро, хаотично, откровенно, — а девушка в это время осыпала поцелуями его шею, будто хотела оставить на коже свой голод. Это было почти гипнотически красиво. Пошло. Грязно. Развратно до неприличия. Но именно поэтому отвести взгляд было невозможно. В этом было что-то до тошноты притягательное: мерзкая, дорогая эстетика распущенности. Как если бы разврат нарядили в люкс и позволили ему пахнуть дорогим парфюмом, чужим потом и властью. А Ник, как всегда, делал людей частью своей сцены — и, судя по тому, как они льнули к нему, им нравилось быть не людьми, а его украшением. Кэс смотрела на это пару секунд как в трансе — слишком живое после сегодняшней ночи. Слишком «человеческое». Слишком наглое. И, что хуже всего, Ник выглядел в этой сцене так, будто у него нет ни грамма стыда. Он был в своём элементе. Лорен насмешливо наклонилась к её уху: — Что, замерла? Хочешь присоединиться? Кэс сглотнула, резко вернулась в себя и выдала ледяным голосом: — Николас Майклсон. Засунь своё шоу обратно в рамки приличия. И вперёд на переговоры с Хоуп. Ник медленно поднял голову. Лицо сначала было ленивое «о нет». Потом — узнавание. Потом — широкая, абсолютно бесстыжая улыбка. — Кэ-сси-ди… — протянул он сладко. — Ты умеешь появиться в самый неподходящий момент. Кэс прищурилась: — Я появилась в тот момент, пока ты еще не устроил тут групповуху, чтобы отвлечься. Ник хмыкнул, всё ещё глядя на нее сверху вниз как король, и бросил своим спутникам что-то тихое — одно-два слова. Не приказ. Почти ласковое «потом». Они без споров отодвинулись, поправили одежду, будто это была просто пауза в дорогом номере, а не внезапная проверка реальностью. Лорен скрестила руки: — Выглядишь, как причина чумы. Ник улыбнулся шире: — Спасибо. Я старался. Кэс шагнула ближе, протянула руку: — Пошли. Сейчас. Пока Хоуп не пришла сюда сама. Ник вздохнул театрально, поднялся и, проходя мимо Кэс, наклонился к ней так, будто хочет сказать что-то интимное… и прошептал достаточно громко, чтобы Лорен тоже услышала: — Ты просто завидуешь моему тайм-менеджменту. Кэс толкнула его плечом к выходу: — Пошли, — повторила Кэс, вытягивая Ника за локоть к выходу из кабинки. Ник не спешил. Он поднял ладони, как будто сдаётся, но вместо того чтобы встать сразу, окинул Кэс ленивым взглядом и протянул с абсолютно невинным лицом: — Я, конечно, готов на семейную дипломатию… но ты уверена, что я могу идти к самой Хоуп Майклсон в таком виде? Он кивнул вниз — на расстёгнутые штаны и очевидную проблему: стояк, который он даже не пытался скрыть, как будто это часть костюма. Кэс мило улыбнулась. Слишком мило. Прямо как перед ударом. — Поверь, Ник, — сказала она сладко, — твой член не встанет ещё неделю. Просто от страха перед Хоуп Майклсон. Ник замер на секунду, а потом расплылся в довольной улыбке: — Коварная ты, Кэссиди… девушка. Лорен, стоявшая напротив и явно уже мечтавшая телепортироваться куда угодно, лишь бы не слушать это, сухо бросила: — Вам двоим потом стоит друг друга трахнуть. А сейчас можно, пожалуйста, выйти из этого чёртового места? Парень с косяком только что чуть не блеванул на меня. Ник поднял брови, будто искренне заинтересовался: — Кстати, а где этот парень? Лорен уставилась на него с выражением «я сейчас тебя задушу». Ник продолжил всё так же невинно: — Мне тоже нужен косячок. Чтобы разговор с родственницей прошёл более лайтово. А то стресс, семейные чувства, травмы… всё дела. Кэс не выдержала и пихнула его в плечо, толкая к выходу из кабинки. — Даже не мечтай, — процедила она. — Ты и так говоришь как человек, который уже под веществами, просто по жизни. Они вышли из приватной зоны в общий зал, и шум казино снова ударил в уши. Кэс тащила Ника вперёд, Лорен шла рядом с таким лицом, будто готова проклясть весь Лас-Вегас одним взглядом. И всё было бы нормально… Если бы Ник, проходя мимо группы гостей, не сделал это своё фирменное движение — быстро, ловко, будто случайно. Одна сигарета исчезла из чужих пальцев и оказалась у него в руке. Кэс заметила слишком поздно. — Ты серьёзно? — прошипела она. Ник невинно улыбнулся, подняв сигарету, как трофей: — Я — очень серьёзен. Это называется «самопомощь». Лорен устало закатила глаза: — Это называется «причина, почему вас всех когда-нибудь убьют». Ник подмигнул ей: — Главное — чтобы не скучно. _____________ Пока они шли по коридорам отеля-казино к лифту, Ник уже держал в пальцах украденную сигарету — и, конечно, успел поджечь её так, будто это его законное право. Тонкая струйка дыма тянулась за ним шлейфом, пахло чем-то сладковато-горьким, и это раздражало Лорен сильнее, чем его самодовольное лицо. Ник, как ни странно, вдруг включил социальный режим. Он оглянулся на Лорен и сказал с той самой невинной улыбкой, которая всегда означает, что сейчас будет что-то раздражающее: — Кстати… мне кажется, нас так и не познакомили. Лорен фыркнула, даже не повернув голову: — А чего уж тут знакомиться. Я знаю, кто ты. Сын Фреи Майклсон. — Она бросила на него взгляд — колючий. — Я из рода Бовуар. Новый Орлеан, если что. Мои родственники знали твою мать. Ник расплылся в довольной улыбке, будто ему только что сделали комплимент: — А-а-а, Бовуар… да, моя матушка популярна в новоорлеанских кругах. Что поделать — она крута. Лорен скривилась: — И чего ты вдруг решил представиться сейчас? Когда ты был в вонючем казино, и мы тебя нашли — был, наверное, получше момент. А не спустя десять минут «встречи века». Ник пожал плечами — легко, как будто оправдывался перед судьбой, и сделал затяжку на ходу. — Ну извини. Я, если честно, в тот момент был в неловкой ситуации. Лорен усмехнулась — зло: — Да. Пытался выбрать, кого затащить в постель. На кого настроение сегодня — на девушек или на парней. А мы тебя, бедного, отвлекли, и ты даже забыл поздороваться с единственной нормальной ведьмой рядом с Кэс. Кэс хмыкнула, почти поддерживая Лорен. Ник невинно закатил глаза: — На самом деле я действительно отвлёкся, — сказал он будто оправдываясь. — Вырез майки Кэс очень отвлекает. Кэс резко повернулась к нему на ходу: — В следующий раз я приду в одном лифчике, чтобы ты наверняка заткнулся. Ник тут же расплылся в соблазнительной улыбке — той самой, из-за которой его хочется либо ударить, либо заткнуть кляпом: — Если ты хочешь попробовать — я всегда за. Можно даже вообще без какого-либо верха. Лорен тяжело выдохнула, как человек, который устал от человечества: — Вы оба невыносимы. И именно в этот момент коридор — стерильный, дорогой, пахнущий химчисткой и чужими деньгами — треснул реальностью пополам. Навстречу им вылетела девушка. Вся в крови, в порванном платье, с растрёпанными волосами и глазами, в которых не было человека — только фанатичная пустота. Она споткнулась, но удержалась, и в следующую секунду рухнула прямо перед ними на колени, хватаясь за воздух, за ковёр, за их ноги — как будто это была последняя ступень спасения. — Пожалуйста… пожалуйста… — тараторила она, захлёбываясь. — Присоединитесь… вы должны… Богиня спасёт… Богиня вернёт… очистит мир… очистит свет от грехов и порока… и вернёт самых преданных… Она подняла руку — запястье было порезано, свежо, красно, и кровь стекала по ладони как по молитвеннику. Девушка взмахнула рукой слишком резко — капли сорвались и упали на ковёр. Одна капля попала на штаны Кэс. Другая — на рукав Лорен. Лорен дёрнулась, будто её обожгло. — Фу, — прошептала она с такой брезгливостью, будто эта капля была кислотой. — Гепатит, ВИЧ, всё что угодно… это омерзительно. Ник покосился на неё с ленивым удовольствием. — Ты же, если я не ошибаюсь, новоорлеанская ведьма, — протянул он. —  там не положено бояться крови. Это у вас как… вода. Лорен, не отрывая взгляда от пятна, процедила: — Это по крови я ведьма. А в душе — журналистка. И мой внутренний журналист сейчас пишет статью «как я умерла от чужой биожидкости в коридоре отеля». Кэс тем временем замерла. Не из-за слов. Из-за запаха. Кровь на ковре. Тёплая. Свежая. И её тело, измученное дорогой и стрессом, вдруг напомнило, что она уже слишком давно не ела. У неё на висках и под глазами проступили вампирские жилки, взгляд стал слишком острым, слишком фиксированным. Она сама это почувствовала — как щёлкнуло внутри: голод берёт управление. Лорен увидела это и моментально замолкла. Осторожно сделала шаг в сторону — подальше от Кэс. Без слов. С очень понятным инстинктом самосохранения. Ник сначала хотел продолжить глумиться, но тоже заметил, как у Кэс изменилось лицо, как её дыхание стало чуть тяжелее. И то, как девушка на полу — не понимая, что делает — размазывала кровью по ковру какие-то символы, бормоча: — Очисти… очисти… верни… верни нас… Богиня… Ник раздражённо цокнул языком, будто ему надоела сама сцена. — Ладно, дорогуша, — сказал он, приседая на корточки рядом с девушкой, как будто разговаривал с пьяной на вечеринке. — В бога не верим. Книжки не читаем. И в религиозный хоррор ночью тоже не играем. Он поднял руку, сжал пальцы в кулак — и произнёс чётко, нараспев, как заклинание, которое он знает слишком хорошо: — Absomnum Воздух вокруг будто на секунду стал плотнее. Девушка моргнула, попыталась ещё что-то сказать — и обмякла, завалившись на бок прямо на ковёр, оставляя кровавый след, как мазок кисти. Тишина в коридоре стала очень громкой. Ник поднялся, как ни в чём не бывало, сделал затяжку косяка — медленно, демонстративно — и протянул его Кэс. Кэс, почти на автомате, забрала. Сделала одну затяжку. Потом вторую. Потом третью — глубже, чем «пробуют». будто ей нужно было выбить из головы вкус крови и этот фанатичный шёпот «очисти». Ник чуть приподнял брови. Одобрительно. — Ого, — протянул он с ухмылкой. — Ты даже не кашляешь. Уважаю. Кэс выдохнула дым, не глядя на него. — Я просто очень устала, Ник. Лорен смотрела на них с таким выражением, будто у неё сейчас оторвётся терпение вместе с желудком. Ник забрал сигарету. — Два торчка — это братва, — процедила она с подколкой, но без улыбки. Молодцы. — Она ткнула взглядом в лежащую на полу девушку. — А меня сейчас вытошнит от этого зрелища. Я в такое ввязываться не собиралась. Ник пожал плечами, как будто речь о мелочи. — Поздравляю, Лорен. Добро пожаловать в нашу жизнь: мы тоже не собирались. Кэс передала косяк обратно, сжала челюсть и посмотрела на лифт — как на цель. — Пошли, — сказала она жёстко. — Пока следующая «преданная» не решила, что ковёр тоже надо окропить. Кэс смотрела на девушку на ковре — на кровь, на порванное платье, на лицо, перекошенное фанатизмом даже во сне — и понимала, что ей хочется сделать сразу две вещи: уйти подальше и… не дать ей умереть здесь, как мусору. — Нельзя её так оставлять, — сказала Кэс жёстко. Лорен усмехнулась, как будто Кэс только что предложила усыновить случайного бомжа. — А что ты предлагаешь? — протянула она. — Разбудить её и сказать: «мы в Вегасе, тут Бога точно нет»? Ник закивал, выпуская дым и делая вид, что обсуждает погоду: — Да, я согласен с этой рыжей бестией. Звучит логично. Кэс скривилась, сдерживая голод. Жилы под глазами так и не ушли, запах крови всё ещё стучал по мозгу, как молотком. — Не оставлять же её в крови посреди коридора, — сказала она, подавляя дрожь в голосе. — И… это может быть связано с тем храмом, в который ходили Азраэль с Фэйт. Может, она нам понадобится. Может, её можно спасти. Кэс бросила взгляд на девушку — и добавила уже тише, почти сквозь зубы: — Да, она жуткая фанатичка. Но на нас и так охотится ФБР. Мне не нужны дополнительные проблемы, если её найдут здесь и потом привяжут это к нам. Лорен приподняла бровь: — Проблемы с законом? — уточнила она с язвительной усмешкой. — А разве у вампиров бывают проблемы с законом? А как же ваше знаменитое внушение? Кэс на секунду застыла, и в её голосе прозвучало то, что обычно не звучит: — Это не относится к поступкам, которые были сделаны до обращения. Фраза легла тяжело, как кирпич. Лорен впервые не ответила сразу. Просто посмотрела на Кэс иначе — не как на «девчонку с клыками», а как на человека с прошлым, которое не исчезает от новой природы. Ник уловил это напряжение и, как обычно, решил разрядить его своей «практичностью». — Ладненько, — протянул он. — Прячем сектантку — так прячем. Мой обычный вторник. Он оглядел девушку, как груз, который надо куда-то деть. Лорен тяжело вздохнула, будто уступила не людям, а судьбе: — Ладно. В мой номер. Там всё равно никого нет. Ник тут же подхватил бессознательную девушку — легко, будто она весила меньше его самолюбия — и повернулся к Лорен с улыбкой «а вдруг». — А тебе точно не страшно будет в номере с городской сумасшедшей? — протянул он. — Если что, я готов тоже остаться у тебя. Для охраны. И моральной поддержки. И вообще… Лорен окинула его взглядом сверху вниз — медленно, оценивающе, так, будто выбирала, чем лучше его пристрелить. — Посмотрим, — сухо сказала она. — Может будешь полезен. Ник расплылся в довольной улыбке: — Вот за это я и люблю Новый Орлеан. У вас там все женщины с характером. Кэс фыркнула: — Идём уже, пока она не очнулась и не начала снова «очищать» ковёр. Они двинулись по коридору — быстро, тихо, таща за собой новую проблему, которая пахла кровью, религией и тем, что этот культ не закончился в храме. __________________ Фэйт не могла стоять на месте. Спальная комната номера была тихая, дорогая, слишком уютная для того, что творилось у неё в голове. Она ходила туда-сюда, босиком по ковру, в серых спортивных штанах и зип-толстовке, которую так и не застегнула до конца. Пучок на голове держался на честном слове — кудри выбивались, лезли в лицо, цеплялись за ресницы. Азраэль сидел на краю кровати, локти на коленях. Смотрел на неё так, как смотрят на человека, который вот-вот разнесёт комнату не магией — словами. Фэйт говорила вслух, потому что молчать было больнее. — Она эгоистка, — выплюнула Фэйт, проходя мимо окна и резко разворачиваясь. — Всегда была. Всегда будет. Всё крутится вокруг неё и её решений. Она даже не спросила меня. Просто сказала «нет» и всё. Азраэль кивнул. Один раз. Спокойно. Фэйт продолжила, заводясь: — «Это опасно», «я не позволю», «я не буду ставить тебя на алтарь»… — она скривилась. — Да кто её просил ставить меня куда-то? Я не фарфоровая. Я не ребёнок. Я не… её проект. Азраэль снова кивнул — медленно, будто соглашаясь. И тут Фэйт резко остановилась. Развернулась к нему и подошла вплотную, как будто решила заменить крик на прицельный выстрел. — Чего ты мне поддакиваешь? — спросила она резко. — Своего мнения нет? Азраэль поднял на неё взгляд. Спокойный. Очень внимательный. И в этом спокойствии было: «я уже понял, что ты сейчас делаешь». Он выдохнул тихо, почти устало — и сказал ровно: — Фэйт, не надо. Она прищурилась. — Не надо что? — Не надо переводить свою злость на меня, — произнёс он так же спокойно. — Если тебя задела Хоуп. Фэйт закатила глаза, будто сейчас услышала самую раздражающую фразу на свете. — Ой, всё, — процедила она. — Не надо тут со своими суперумными мыслями и психологией. Ты, видимо, решил подработать терапевтом? Азраэль чуть усмехнулся — краем губ. — Я не терапевт, — сказал он. — Я просто знаю, как звучит человек, который ищет, кого укусить, чтобы стало легче. Фэйт сжала челюсть. — Может, мне и правда легче, когда я кусаю, я вампир… — бросила она зло. — Это же, по твоей логике, нормально? Мы же все тут монстры. Азраэль не пошевелился. Только чуть наклонил голову. — Ты сейчас не монстр, — сказал он тихо. — Ты сейчас… испуганная. Фэйт резко выдохнула, будто это слово её оскорбило. — Я не испуганная. — Тогда почему ты ходишь кругами уже десять минут? — спросил он спокойно. — Почему ты ругаешь Хоуп, но на самом деле злишься на другое? Фэйт открыла рот, чтобы огрызнуться… и на секунду не нашла сразу, чем. Потому что он попал. И она это ненавидела. Фэйт встала напротив него, напряжённая, как струна, и от этого хотелось либо ударить, либо… сделать что-то совсем другое, чтобы заткнуть собственные мысли. Она сделала шаг ближе. Не торопясь. Пальцами коснулась его подбородка — легко, будто проверяла: он настоящий или ей кажется. Потом чуть надавила и потянула его голову вверх, заставляя смотреть на неё. Прямо в глаза. Азраэль поднял взгляд — спокойно, но в нём уже появилась тёплая искра, как у человека, который понял, куда она сейчас сворачивает. — Это значит, что я прав? — спросил он негромко. Фэйт прищурилась. — Нет. Конечно нет, — сказала она сухо. — Просто… мне так захотелось. Азраэль улыбнулся — чуть лениво, чуть довольный. — То есть тебе захотелось потрогать моё лицо, — уточнил он, как будто фиксировал факт в протоколе. — Я правильно понимаю? Фэйт закатила глаза так, будто это единственное, что спасает её от того, чтобы не улыбнуться. Она отпустила его, сделала шаг в сторону и выдохнула раздражённо: — Боже… какой же ты невыносимый. Азраэль даже не пытался скрыть довольство. — Ну да, — сказал он спокойно. — Наверное, это ещё одно качество, за которое ты меня любишь. Фэйт резко повернулась к нему, собираясь выплюнуть что-нибудь едкое… и поймала себя на том, что сердце делает этот идиотский тёплый рывок, который она терпеть не могла. Это сумасшествие какое то. Фэйт снова начала ходить — не так быстро, как раньше, но всё равно кругами, будто её мысли не умели идти прямо. — Я не понимаю, — сказала она, сжимая пальцы в кулак. — Почему она не разрешает. Как будто это она должна стать какой-то… мессией. Как будто это она будет уничтожать мир. Фэйт резко остановилась и, почти насмешливо, добавила: — Господи, даже звучит тупо. Как фильм Марвел, только без нормального бюджета и с реальными трупами. Азраэль не стал отвечать сразу. Он просто протянул руки, положил ладони ей на бёдра — уверенно, спокойно — и притянул ближе, как будто физически возвращал её на землю, чтобы она не улетела в истерику. — Большая сила — большая ответственность, — сказал он ровно. Фэйт мгновенно скривилась. — Спасибо за самую клишированную цитату, «дядя Бен». Азраэль тихо хмыкнул, но рук не убрал. — У тебя талант превращать всё в издевательство, — заметил он. — А у тебя — в мораль, — парировала Фэйт, но уже без прежней злости. Скорее… нервно. Она выдохнула, глядя куда-то ему в грудь, будто там легче говорить: — Просто… это может быть единственная возможность хоть что-то сделать. А не стоять на месте. Не бегать, пока нас не догонят. Азраэль посмотрел на неё слишком открыто — так, что Фэйт на секунду захотелось снова отвернуться. — Ты вправе принимать решения сама, — сказал он спокойно. — Всегда. Пауза. — Но если ты хочешь моё мнение… да, это очень опасно. Фэйт прищурилась. — О, как мило. — Голос стал колким. — Это говорит человек, который вообще-то приехал сюда с Лорен с этим планом. А теперь ты вдруг «заодно с Хоуп». Азраэль медленно выдохнул, будто выбирал слова так, чтобы не сказать лишнего. — Я не заодно с Хоуп, — сказал он тихо. — Я заодно с тобой. Фэйт хотела перебить, но он продолжил — уже чуть жёстче, честнее: — Если ты решишься — я не буду тебя останавливать. Я не стану держать тебя, как ребёнка. Пауза. Его пальцы чуть сильнее сжали её бёдра. — Но я не в восторге от идеи, что ты можешь пострадать. Фэйт усмехнулась криво. — «Можешь пострадать». Как аккуратно. Азраэль поднял на неё взгляд. — Я не хочу, чтобы ты пострадала, — исправил он прямо. Без красивых слов. — И да, в каком-то смысле… я понимаю Хоуп. Когда ты смотришь на человека и понимаешь, что он может сломаться, ты начинаешь пытаться контролировать всё вокруг. Даже если это тупо. Фэйт дёрнулась, будто её укололи. — То есть ты всё-таки признаёшь, что Хоуп пытается контролировать меня. — Я признаю, что она боится, — сказал Азраэль. — И что иногда страх выглядит как контроль. Фэйт замолчала на секунду. Потом тихо, почти сквозь зубы: — Меня бесит, что ты можешь её понять. Азраэль чуть наклонил голову. — Меня тоже, — сказал он честно. — Но это не меняет одного: решение будет твоё. И я буду рядом в любом варианте. Фэйт посмотрела на него — долго, пристально. — Даже если я выберу то, что вам обоим не нравится? Азраэль не отвёл взгляд. — Особенно тогда, — ответил он. Фэйт смотрела на него пронзительно — прямо в эти его карие глаза, которые её бесили и притягивали одновременно. — Тогда вот тебе план, — сказала она тихо. — Мы ничего не говорим Хоуп. Быстро проводим этот грёбаный ритуал. А потом… расхлёбываем последствия перед Хоуп вместе. Вот и решение. Азраэль на секунду замер — в нём явно щёлкнуло сразу несколько мыслей: риск, цена, Хоуп, доверие, и то, что Фэйт сейчас говорит это не как «каприз», а как человек, который устал быть заложником. Он не успел ничего сказать. Фэйт быстро наклонилась и поцеловала его. Поцелуй был резкий, горячий, как удар током — не нежность, а «я решила». Азраэль ответил сразу, инстинктивно, притягивая её ближе, будто это единственный способ остановить её мысли. Но через пару секунд он всё-таки оторвался — резко, почти болезненно. — Нет, нет, нет… Фэйт, стой, — выдохнул он. — Ты не дала мне даже отреагировать. Фэйт подняла брови — дерзко. — Ну так реагируй, — сказала она. — Либо целуй меня. Азраэль посмотрел на неё долго, серьёзно, без улыбки. И в этом взгляде было не «я читаю мораль», а «я не хочу, чтобы ты потом ненавидела себя». — Фэйт… ты уверена? — спросил он тихо. — Может… тебе надо переспать с этой мыслью. Он сглотнул. — Мы только что вернулись от этих чёртовых вегасовских сектантов. Ты на адреналине. Ты на злости. Ты на… всём. Тебе надо поспать. Отдохнуть. А не принимать такие решения сразу. С такими вещами — да, с ними надо переспать. Фэйт отвела глаза в сторону, будто правда задумалась. Пауза. Секунда. Потом она повернулась обратно и хитро улыбнулась — медленно, опасно, с тем самым «ну всё, ты сам напросился». — Да, — сказала она сладко. — Ты прав. Надо переспать. Азраэль выдохнул — почти с облегчением. И Фэйт добила: — Только не с мыслями, а с тобой, мой дорогой. Он не успел сказать ни «Фэйт», ни «чёрт», ни «ты меня убьёшь». Она толкнула его в плечо — не силой, а намерением — и Азраэль, удивлённый, но не сопротивляющийся, упал на кровать. Матрас пружиннул. Одеяло сдвинулось. Фэйт нависла над ним на секунду — кудри выбились из пучка, глаза горели, дыхание тёплое, слишком близко. Азраэль посмотрел на неё снизу вверх, и уголок рта дрогнул — как у человека, который проиграл спор и неожиданно этому рад. — Ты сейчас такая… невозможная, — выдохнул он. — Привыкай, — прошептала Фэйт и снова поцеловала его — уже медленнее, глубже, как будто забирала обратно то спокойствие, которое он пытался ей дать словами. Азраэль сначала держал себя — пытался. Пальцы сжались в простыне, как будто это могло остановить. Но потом он сдался — не «слабостью», а тем, что он тоже живой. И тоже устал быть осторожным каждую секунду. Он провёл ладонью по её боку, притянул ближе и на выдохе сказал ей прямо в губы: — Я не хочу, чтобы ты делала это из боли. Фэйт остановилась ровно на мгновение — лоб к его лбу, дыхание в дыхание. — Я делаю это не из боли, — ответила она тихо. — Я делаю это потому что ты здесь. Потому что ты настоящий. И потому что завтра может быть хуже. Азраэль закрыл глаза на секунду, будто принял удар. Потом открыл — и в его взгляде было одно: «я с тобой». — Тогда… — выдохнул он. — Тогда иди сюда. Дальше мир стал тише. Не потому что проблемы исчезли — потому что впервые за долгое время Фэйт перестала бежать внутри себя. И позволила себе просто быть. С ним. Здесь. Сейчас. А за дверью отеля оставалась ночь Вегаса — шумная, грязная, чужая. И все их «потом». ___________________ Хоуп зашла утром в номер Фэйт без стука. Не потому что «так можно». А потому что тревога уже давно жила в ней на правах органов — и когда она просыпалась, она не спрашивала разрешения. В номере было слишком тихо. Не «люди спят». А «что-то не так». Первое, что она увидела — Кларк. Он лежал на полу в гостиной, в нелепой позе, как будто просто упал и выключился. Глаза закрыты. Дыхание есть. Но сознания — нет. Хоуп моргнула один раз. И внутри у неё щёлкнуло. Она исчезла с места. Вампирская скорость — короткими вспышками: спальня, ванная, гардероб, балкон, снова гостиная. Она не искала аккуратно — она сканировала. Как хищник. Как человек, который уже слишком много раз терял. Никого. Кроме Кларка. Хоуп остановилась посреди номера, и тишина ударила в уши сильнее, чем шум Вегаса снаружи. Её взгляд вернулся к телу Кларка — и на секунду она почувствовала холодную злость: если это опять его игры… Но потом она увидела столешницу. На ней лежал лист бумаги. Сложенный ровно. Слишком ровно для паники. Хоуп подошла. Не торопясь. Как будто каждое движение — это попытка удержать контроль хотя бы в собственной походке. Она развернула записку. Почерк был узнаваем: сухой, уверенный, без лишних украшений. Даже в этом была наглость. Хоуп прочитала. «Знаешь, что самое весёлое в этой ситуации? Ты всегда решала за неё. А теперь решает она. Её выбор. Как когда-то сделал выбор я. Самое забавное шоу в моей жизни — смотреть, как ты понимаешь, что больше не контролируешь игру. Может моя душа все-таки мелкая и низкая… Со всей искренностью, Азраэль.» Хоуп приблизила записку. Почерк — сухой, уверенный, слишком ровный для «поспешно на коленке». И первые же строки ударили по ней не смыслом — эхом. «…Ты всегда решала за неё. А теперь решает она. Её выбор…» У Хоуп на секунду потемнело в глазах. Дежавю было не просто неприятным — оно было физическим, как холодная игла под рёбра. Потому что эти слова… этот смысл… эта издевка… Это была она. Это была та Хоуп, которая когда-то стояла перед чужими родителями, играя в судью и палача, и говорила про выбор так, будто это смешно. Будто это шоу. Будто чужая жизнь — повод проверить волю. Хоуп медленно вдохнула. Она вспомнила их диалог в подвале, когда Авия убила Джейдена.  «Месть есть состояние души мелкой и низкой» Он играл с ними в свои шахматы. И с каждым вдохом её лицо становилось всё более пустым. Не от безразличия — от того, что она стягивала эмоции в кулак, чтобы не разнести комнату. Костяшки побелели, когда она смяла бумагу в пальцах. Её взгляд метнулся к Кларку на полу — живой, вырубленный, бесполезный. Потом снова на записку. И Хоуп вдруг тихо, почти внятно, произнесла — больше себе, чем кому-то: — Черт, Фэйт… Потому что это было слишком знакомо. Слишком зеркально. Как будто прошлое догнало её и ткнуло лицом: «узнаёшь?» Её глаза вспыхнули золотом — волчьим, ярким, злым. По лицу на секунду проступили жилки, как тень зверя под кожей. Хоуп подняла сжатую записку чуть выше, будто это не бумага, а горло. И произнесла коротко, жёстко, без шёпота: — Incendia  Пламя вспыхнуло прямо в её пальцах — мгновенно, чисто, без дыма. Бумага загорелась и рассыпалась, как сухая листва, превращаясь в чёрный пепел, который осел на ковёр мелкой грязью. Хоуп смотрела, как догорают последние клочки, не моргая. Будто смотрела, как догорает кусок её прошлого. Когда огонь погас, у неё в ладони осталась только сажа. Хоуп медленно сжала руку в кулак. — Очень смешно, — сказала она тихо. Не Кларку. Не Азраэлю. Судьбе. И в следующий миг её лицо снова стало собранным — слишком собранным, как у человека, который принимает решение не на эмоциях, а на ярости, загнанной внутрь. Она резко обернулась к Кларку, присела рядом и схватила его за воротник. — Просыпайся, — прошипела Хоуп. — Сейчас же.

Трек — «Ртуть» Ваня Дмитриенко