Легенда о пожирателе тьмы

Хоуп даже не пыталась успокоиться. Это было уже не то состояние, где человек ходит по комнате, сжимает кулаки и дышит через раз, убеждая себя, что всё под контролем. Нет. Это было хуже. Намного хуже. Это было то ледяное, смертоносное бешенство, которое у Хоуп всегда выглядело почти обманчиво тихим. Она стояла посреди разгромленного номера Фэйт, среди смятых простыней, распахнутых шкафов, валяющейся на полу подушки и ещё пахнущего жаром клочка записки, которую сама же сожгла несколько минут назад, и чувствовала, как ярость внутри становится не вспышкой, а чем-то плотным, тяжёлым, почти материальным. Азраэль оставил записку. Конечно, оставил. Не просто увести её дочь. Не просто сделать это за спиной. Нет — ему ещё и надо было сказать последнее слово. Напомнить. Уколоть. С мстительным удовольствием ткнуть туда, где всё ещё болело сильнее всего: в то, что когда-то Хоуп сама решала за Фэйт. В то, что когда-то ломала чужую волю так же легко, как сейчас кто-то сломал её собственную. Она резко повернулась к Кларку, валявшемуся у стены, будто тот лично отвечал за весь этот ад. — Expergiscere. Латынь прозвучала жёстко, отрывисто, как приказ, а не заклинание. Магия сорвалась с пальцев, вспыхнула коротким золотистым отблеском, и Кларк дёрнулся, резко втянув воздух. Он поморщился, перевернулся на бок и прижал ладонь к затылку с таким видом, будто надеялся на чудо, в котором не будет похмелья, магического удара и Хоуп Майклсон, нависающей над ним с выражением лица, обещающим насилие. — Мм. Великолепно, — простонал он, не открывая глаз. — Я только что очнулся. Можно мне хотя бы минуту полежать и обдумать, почему вселенная меня так ненавидит? — Вставай, — ледяным голосом сказала Хоуп. — Ты вроде как уже належался. Да так успешно, что моя дочь успела улизнуть с мстительным гибридом жертвовать своей жизнью. Кларк всё-таки открыл глаза, поморгал, медленно сел и с выражением искренней обиды посмотрел на неё снизу вверх. — Вообще-то для меня это не новость, — сказал он, всё ещё массируя ушибленную голову. — Я их отпустил. Хоуп не моргнула. — Что? Он поднялся, шатнувшись, но удержался на ногах. — Пока ты меня не прибила, давай сначала уточним важное. Это была идея не моя. Это была идея Фэйт. Твоя дочь слишком упрямая, слишком злая и слишком «ты», чтобы её можно было просто взять и утащить. Он бы её не увёл, если бы она сама не захотела. Хоуп посмотрела на него так, будто решала, сколько именно костей можно сломать за один раз, не испачкавшись. — Ты договорил? Кларк кивнул. Она чуть склонила голову. — Отлично. Теперь я могу тебя прибить? Он глубоко вздохнул и поднял руку в жесте, означающем одновременно «спокойно» и «я очень хочу жить». — Слушай, я не говорю, что ты не можешь злиться. Я бы на твоём месте тоже… — он окинул взглядом разгромленный номер. — Впрочем, ладно. Ты и так уже довольно наглядно продемонстрировала степень своего спокойствия. Но если ты меня всё-таки не убьёшь прямо сейчас, я, возможно, окажусь полезнее, чем мой труп. Хоуп на секунду прикрыла глаза, втянула воздух и очень медленно выдохнула. Только после этого она шагнула к нему вплотную. — Тогда начни быть полезным, Кларк. Прямо сейчас. _____________________ Минут через двадцать они уже были в номере Хоуп и Джози. Точнее, Хоуп назвала бы его своим номером, если бы её не бесила сама мысль, что за последние часы он превратился в штаб катастрофы. На низком столике валялись открытые бутылки воды, чей-то телефон без сим-карты, косметичка Лиззи, пачка влажных салфеток, какие-то ключ-карты, а на диване, в халате цвета шампанского и с идеально уложенными после ночного спа волосами, сидела Лиззи с таким видом, будто всё вокруг — чудовищно раздражающий побочный эффект того, что мир не крутится вокруг неё по первому требованию. — Итак, просто чтобы я ничего не перепутала, — сказала она, отпивая ледяную воду с ломтиком лайма, будто это была единственная цивилизованная вещь в радиусе ста километров. — Пока я, как нормальный человек, проходила моральную реабилитацию в спа за твой счёт… Хоуп бросила на неё взгляд. — Ты потратила почти три тысячи долларов. Лиззи невозмутимо пожала плечом. — Я называю это компенсацией за эмоциональный ущерб. Так вот. Пока я исцеляла свою душу в паровой комнате, твоя дочь сбежала, Кларка вырубили, какой-то психованный красавчик оставил тебе пассивно-агрессивную записку, а теперь мы все коллективно на грани нервного срыва? — В общих чертах, — сухо сказала Джози. Она сидела на краю кровати, уже полностью проснувшаяся, но по лицу было видно, что это пробуждение ей не понравилось, похмелье давало о себе знать. Тёмные круги под глазами, напряжённые плечи, пальцы, сцепленные слишком сильно. Её взгляд то и дело уходил к Хоуп — не из страха, а из попытки понять, насколько всё плохо. Судя по лицу Хоуп, плохо было настолько, что само слово «плохо» чувствовало бы себя здесь недостаточно выразительным. Кларк стоял у окна, сжимая пальцами переносицу. — Я всё ещё предлагаю вариант, где меня перестают обвинять во всех смертных грехах хотя бы на пять минут. — Ты дал ей уйти, — напомнила Хоуп. — Я не давал, я… — он осёкся, посмотрев на неё. — Ладно, формулировка действительно неудачная. Джози подняла взгляд. — Вы сказали, что его вырубили? Кларк раздражённо кивнул. — Да. Лорен. Зашла, сказала что-то вроде «прости, ничего личного», и через секунду я уже знакомился затылком с полом. Довольно унизительно, если честно. Джози нахмурилась. — Подожди. Но у неё же нет магии. Вот это заставило Хоуп резко повернуться. Тишина повисла на секунду, и выражение её лица изменилось не сильно, но достаточно, чтобы в комнате стало холоднее. — Повтори. Кларк недовольно опустил руку. — Я говорю: меня вырубила Лорен. Я не знаю как. Я даже не понял, зачем эта рыжая вообще заходила ко мне в номер. Она просто появилась, сказала какую-то чушь, и потом — пусто. Хоуп уже не слушала до конца. Она рванулась к сумке Фэйт на кресле, которую принесла из другого номера, рывком раскрыла её, начала быстро перебирать содержимое, вытаскивая всё наружу — косметику, черное платье, каблуки, серые спортивки, амулет, какие-то бумажки, запасной ключ-карту. Джози сразу встала. — Хоуп? Но Хоуп уже знала. Она выпрямилась медленно и очень опасно. — Гримуар. Джози побледнела. — Тот, что ты дала Фэйт? — Тот, который я дала Фэйт, — повторила Хоуп с убийственным спокойствием. — И который Лорен, очевидно, решила забрать, пока все были заняты тем, что моя дочь устраивает революцию в собственной жизни. Лиззи приподняла брови. — О, отлично. То есть та рыжая ещё и внезапно снова ведьма. Обожаю неожиданные повороты, когда они не в моей личной жизни. Джози резко обернулась к Хоуп. — Подожди, если у Лорен снова есть доступ к заклинаниям, и она увезла Фэйт туда, куда ты не знаешь куда, и у неё теперь твой гримуар… — Я в курсе, насколько это плохо, Джози, — отрезала Хоуп, но не ей в лицо, а скорее всей этой реальности в целом. Джози стиснула зубы, потом всё-таки тихо сказала: — Но может Фэйт его взяла с собой.. Ты говорила с ней тем вечером? Хоуп замерла на секунду. — Да. — И? Вот теперь Лиззи отложила стакан, потому что уловила в тоне что-то важное. Хоуп некоторое время молчала, как будто сама не хотела снова проговаривать это вслух. Потом посмотрела мимо Джози, в пустоту, и сказала ровно: — Она сказала, что любит его. Азраэля. Джози моргнула. — Что? Хоуп коротко усмехнулась, но в этом не было ничего весёлого. — Не делай такое лицо. Это не было душевное откровение матери и дочери под луной. Я буквально застала её с ним в слишком неподходящий момент, потом попыталась быть разумной, потом запретила идиотский ритуал, потом мы обе сорвались. Так что нет, это было скорее вынужденное признание под давлением обстоятельств, чем… что-либо здоровое. Джози опустила взгляд, и в её лице мелькнуло что-то болезненное, почти ревнивое — не к Фэйт, конечно, а к самому факту. — Она сказала это тебе… а не мне. Хоуп посмотрела на неё уже мягче, хоть и ненамного. — Джози, это не было «сказала мне». Это было «вырвалось во время катастрофы». Не романтизируй. Лиззи, как всегда, не могла оставить эмоциональный момент в покое. — Если честно, меня больше тревожит не то, кому она это сказала, а то, что мы вообще дошли до главы, где Фэйт влюблена в психопата, Хоуп это знает, и я всё ещё единственная, кто сегодня потратил ночь разумно. — В спа, — напомнил Кларк. — В дорогом спа, — поправила Лиззи. — Есть разница. Хоуп уже открыла рот, чтобы в очередной раз приказать всем заткнуться и думать, но в этот момент воздух в комнате дрогнул. Сначала едва заметно. Как будто от жары. Потом прямо над столом пошёл светлый, рябящий излом, и Джози мгновенно напряглась, вскинув руки. — Магия, — коротко сказала она. Хоуп шагнула вперёд. Рябь стала плотнее, очертания — яснее, и через секунду в воздухе проступила астральная проекция. Полупрозрачная, чуть размытая по краям, но узнаваемая. Кэс. С растрёпанными волосами под кепкой, в тёмных очках, с выражением лица, в котором впервые за долгое время не было обычной язвительности — только срочность. За её плечом мелькнула чужая рука, и почти сразу в кадр втиснулся Ник. На проекции он выглядел чуть более бледным, чем вживую, и гораздо менее довольным, чем обычно. Но стоило ему увидеть Хоуп, как вся его самоуверенность дала едва заметную трещину. Он мгновенно замолчал. Буквально осёкся. И отступил на полшага назад, будто сам не ожидал, что впервые увидит её именно так — взрослую, холодную, живую и настолько похожую на все страшные истории про трибрида сразу, что детские воспоминания, видимо, догнали его с опозданием. Кэс быстро повернула голову, будто проверяя, что он не исчез, и снова посмотрела на Хоуп. —Хоуп, мы облажались. И похоже Фэйт в опасности. Пожалуйста, срочно приезжайте. Мы можем сказать адрес, — сказала она без предисловий. — Это была идея Лорен и Азраэля… какой-то заброшенный исследовательский центр, где-то в двух или трёх часах езды от Вегаса. Мы сейчас в магазине, закупаем что-то для Лорен, но Ник посмотрел список и говорит, что он странный. Очень. Хоуп уже была рядом с проекцией. — Адрес. Кэс продиктовала быстро, чётко. Джози уже схватила ручку и писала на салфетке, потому что ничего более достойного под рукой не оказалось. — Что значит странный? — спросила Хоуп. Ник, всё ещё не поднимая глаза прямо на неё, заговорил чуть тише обычного, и от этого выглядело ещё страннее. — Ингредиенты не совсем под тот ритуал, который Лорен описывала. Там есть вещи для стабилизации, связывания… и извлечения. Это не выглядит как просто отсечение узла. Это выглядит как что-то, где из носителя хотят не только отделить, но и сохранить то, что извлекают. Тишина в комнате стала густой. Лиззи первая нарушила её: — Супер. То есть это буквально даже не что-то сомнительное, это уже полноценный культовый сиквел «психопата». Кэс быстро добавила: — Мы ещё не успели ничего купить. Но если они уже начали… — Где Фэйт? — отрезала Хоуп. — Осталась там. С Лорен и Азраэлем, — сказала Кэс, и этого было достаточно, чтобы мышцы на лице Хоуп едва заметно дрогнули. — Мы подумали, что надо сначала убедиться и только потом бить тревогу, но теперь уже не уверены, что у нас есть время. — У вас его нет, — сказала Хоуп. Её голос был тихим, но в этой тишине было больше угрозы, чем в крике. Она повернулась к остальным. — Собирайтесь. Сейчас. Кларк уже отошёл от окна. — Ну наконец-то фаза, где мы бежим в заброшенную лабораторию спасать подростков от ритуала. А то я уже начал скучать. — Ты едешь с нами, — бросила Хоуп. — Я даже не пытался спорить. Лиззи встала с дивана, сбрасывая халат и оставаясь в чём-то слишком дорогом и слишком неподходящем для спасательной операции. — Господи, я даже ногти не успела перекрасить. Если я умру в этом цвете, я вас всех прокляну. — Лиззи, — устало сказала Джози. — Что? Это важный эстетический вопрос. Хоуп уже направилась к двери, но на секунду остановилась и посмотрела прямо на проекцию, туда, где стояли Кэс и Ник. — Никуда не уходите.  Ничего не покупайте. Едете туда. Следите за окружением и не лезьте обратно во внутрь здания. Кэс кивнула. — Поняла. Хоуп уже собиралась развернуться, когда её взгляд ещё раз скользнул по Нику. Он по-прежнему стоял чуть позади Кэс, напряжённый сильнее, чем хотел показать, и явно избегал смотреть ей прямо в глаза. Будто всё это время надеялся, что сможет оставаться мифом по обе стороны, не встречаясь с реальностью. Хоуп сузила глаза. — А ты, значит, Ник. Он наконец поднял взгляд, и на секунду в его лице мелькнуло что-то до смешного детское, неуместное в таком взрослом лице — почти тот самый мальчик, который когда-то видел её слишком маленьким, чтобы помнить нормально, но достаточно большим, чтобы помнить страх. — Формально да, — сказал он. — Но сейчас, думаю, не лучший момент для семейной неловкости. Лиззи фыркнула. — Господи, он реально твой брат. Хоуп смотрела на него ещё секунду, потом коротко кивнула. — Это мы обсудим потом. И уже в следующую секунду проекция погасла. Комната стала обычной снова, но ненадолго. Потому что Хоуп уже схватила ключи, нож, куртку и обернулась к остальным так, что ни у кого даже не возникло мысли тратить ещё хоть секунду. — Если Лорен тронет мою дочь, — сказала она тихо, — я снесу это место до фундамента. Лиззи мрачно усмехнулась, поправляя волосы. — Ну, слава богу. А то я уже испугалась, что мы едем разговаривать. ___________________ Комната, в которую Лорен их привела, когда-то, видимо, и правда была чем-то вроде сестринской или процедурной. Здесь ещё сохранилась мебель — не целая, не новая, но достаточно живая, чтобы от этого становилось только хуже. У стены стояли металлические шкафчики со стеклянными дверцами, один был перекошен и не закрывался до конца. В углу — старая кушетка на потрескавшихся ножках, обтянутая бежевым дерматином, местами потемневшим от времени. Над ней висела лампа с круглым колпаком, и даже выключенная, она казалась слишком похожей на допрос. На столе валялись металлические лотки, пинцеты, упаковки бинтов, какие-то зажимы, мутные флаконы с давно выцветшими этикетками, а рядом — новые шприцы, слишком новые, слишком чистые на фоне всей этой мёртвой комнаты. Фэйт остановилась в дверях. Сначала просто увидела. Потом поняла. Потом мир на секунду качнулся. Шприцы. Иглы. Металл. Белый медицинский стол. И этой секунды хватило, чтобы в голове, как удар током, вспыхнула совсем другая комната — не эта, не заброшенная, а та, ночная, в храме Вегаса, с этой липкой смесью крови, ладана и фанатизма. Девушки с пустыми глазами. Узкие вены под кожей. Иглы, входящие слишком привычно, слишком буднично. Кровь, которая стекала не как у человека, а как товар. Как будто их тела давно перестали быть телами и стали просто… материалом. Фэйт резко втянула воздух. Горло свело. Её затошнило так внезапно, что она даже не сразу поняла, от чего именно сильнее — от воспоминания или от того, что теперь эта картина слишком легко накладывалась на неё саму. Азраэль, шедший рядом, заметил это сразу. Она даже не успела ни отвернуться, ни сделать вид, что всё нормально, как он чуть подался к ней и уже хотел подхватить её под локоть, удержать, заземлить, как делал раньше, когда её начинало штормить. Фэйт отдёрнулась так резко, будто его рука была раскалённой. — Не прикасайся ко мне. Голос прозвучал хрипло и слишком быстро, но этого было достаточно. Азраэль замер. Лорен, наоборот, вела себя так, будто ничего в этом мире не было странного. Она уже стояла у стола, натягивая найденные в ящике перчатки — тонкие, медицинские, слегка пожелтевшие от времени упаковки, но всё ещё герметичные. Резина сухо щёлкнула по запястью, когда она расправила пальцы, а потом Лорен начала методично раскладывать шприцы, иглы, жгут, пустые пакеты для сбора крови. Движения были спокойные, почти деловые. Именно это и вызывало больше всего отвращения — не спешка, не безумие, а будничность. Как будто это не предательство, не кровь, не чужое тело, а обычная работа, которую надо просто выполнить аккуратно и без истерик. Покончив с инструментами, Лорен подняла голову и приглашающим жестом указала на кушетку. — Я знала, что ты согласишься, Фэйт. Практически у тебя не было выбора. Она улыбнулась краем губ, но в этой улыбке не было ни тепла, ни злорадства. Только холодная честность человека, который слишком уверен в своей правоте. — И нет, извиняться за это я не буду. Фэйт всё ещё стояла у двери, прижимая язык к нёбу, чтобы не дать тошноте вырваться наружу. Комната снова чуть поплыла, но она упрямо вцепилась взглядом в Лорен, потому что если сейчас опустит глаза на иглы, её действительно вывернет. Лорен тем временем продолжала, будто читала лекцию. — Если с помощью твоей крови мы сможем создать лекарство, значит, это будет стоить того. Не только ради Авии. Намного шире. Она на секунду отвлеклась, подбирая нужную иглу, и сказала уже почти задумчиво: — Представь, если этим можно будет вычистить весь мир от жалких созданий, которые веками называют себя высшей расой только потому, что умеют красиво убивать. Вампиров. Фэйт медленно повернула к ней голову. Даже сквозь подступающую дурноту в ней шевельнулось что-то ядовитое, почти живительное — злость. — Надо же, — сказала она, и голос получился тоньше обычного, но колкость в нём была вполне живая. — А я-то думала, ты просто переживаешь за Аву. Она чуть усмехнулась, криво, почти больно. — А у тебя, оказывается, всё намного глобальнее. Не сестринская драма, а маленький личный геноцид. Лорен даже не обиделась. Только подняла на неё глаза и чуть приподняла бровь, словно ей польстило, что Фэйт так быстро сложила картину. — Я не обязана ограничиваться одной мотивацией. — Да, я уже заметила, — тихо бросила Фэйт и только теперь сделала несколько шагов вглубь комнаты. Каждый шаг давался так, будто она шла не к кушетке, а обратно в тот храм, в ту комнату с шёпотом, кровью и девушками, чьи руки казались слишком тонкими под ремнями. И чем ближе она подходила, тем сильнее накатывало это мерзкое ощущение узнавания: роль меняется, а схема та же. Кто-то решает, что её тело полезно. Кто-то раскладывает иглы. Кто-то считает, что ради великой цели можно не спрашивать согласия по-настоящему. Азраэль всё ещё стоял у двери, молча. Она чувствовала его взгляд почти физически, между лопаток, на виске, на дрожащих пальцах, и от этого становилось только хуже. Потому что если Лорен была просто змеёй, холодной и понятной, то он… он был тем, из-за кого это всё резало глубже. Фэйт подошла к кушетке и замерла рядом с ней, глядя на потрескавшийся дерматин. — Какая прелесть, — пробормотала она. — Прямо мечта. Всегда хотела закончить подростковые годы в заброшенной психушке, отдавая кровь бывшей ведьме и человеку, с которым… — она резко оборвала себя, сглотнула и уже жёстче закончила: — и человеку, который решил, что я очень удобный донор. Лорен молча развязала резиновый жгут. А Фэйт, глядя на эту полоску, вдруг снова увидела перед глазами те руки в храме — женские, покорные от страха, вытянутые, как у пациентов, а не у людей. В животе скрутило так сильно, что она на секунду вцепилась пальцами в край кушетки. Только бы не согнуться. Только бы не показать. Только бы не дать им увидеть, насколько её уже трясёт. Минут через двадцать у Фэйт уже начинало плыть в глазах. Сначала это было почти незаметно — просто неприятная слабость в пальцах, лёгкий холодок под кожей, сухость во рту, как после слишком долгого дня без еды и сна. Потом к этому добавилась тяжесть в голове, та самая ватная, мерзкая, от которой любой звук кажется чуть громче, чем должен быть, а свет — чуть резче. Потом она перестала понимать, сколько именно пакетов крови уже лежит на металлическом лотке сбоку, потому что перестала на них смотреть. Не из страха даже. Из упрямства. Если бы она начала считать, это уже выглядело бы как признание, что происходящее действительно выходит за рамки того, на что она согласилась. А оно выходило. И это было видно. Даже сквозь её язвительность, сквозь попытки держать спину ровно и не показать, насколько её ведёт, по лицу уже читалось слишком многое. Кожа стала бледнее, под глазами пролегли тени, на лбу выступила лёгкая испарина, а пальцы, лежащие на кушетке, иногда едва заметно подрагивали. Трибридная регенерация пыталась догонять, конечно. Вены затягивались быстрее, слабость откатывала волнами, организм цеплялся за себя с упрямой сверхъестественной злостью. Но Лорен работала быстрее. Снимала один пакет, почти без паузы подсоединяла следующий, меняла иглу, жгут, положение руки — всё так спокойно, так уверенно, как будто давно знала предел и намеренно шла чуть дальше него. Фэйт, конечно, не собиралась облегчать ей жизнь молчанием. — Скажи честно, — выдохнула она, наблюдая, как Лорен проверяет поток крови, — ты в детстве не играла в доктора, а сразу переходила к вскрытиям? Лорен даже не подняла головы. — Если тебе от этого легче, можешь продолжать говорить. — О, спасибо, какое великодушие. Я переживала, что у меня ещё и право голоса отнимут, как в лучших традициях моих последних суток. Она откинула голову на жёсткую спинку кушетки и через силу усмехнулась. — Хотя нет, подожди. Это же не культ, не жертвоприношение и не сомнительная логистика крови. Это у нас, видимо, научный прогресс. Новый пакет постепенно темнел. Фэйт скосила глаза в сторону и тут же пожалела. Количество уже раздражало даже визуально. — Слушай, а у тебя есть какой-то внутренний лимит, или мы работаем по принципу «пока донор не начнёт видеть Бога»? — Учитывая, что ты трибрид, — сухо ответила Лорен, — с тобой этот момент наступит значительно позже. — Утешила. Прямо захотелось оставить положительный отзыв. Азраэль всё это время стоял у стены, молчаливый, натянутый, слишком неподвижный для человека, которого происходящее не трогает. Фэйт чувствовала его присутствие кожей, как чувствуют жар от огня, к которому не хочешь поворачиваться лицом. Он не подходил ближе, не пытался снова к ней прикоснуться, не лез с этими своими попытками смотреть так, будто имеет на это право. Но чем дольше длилась процедура, тем тяжелее становился его взгляд. Она не смотрела на него специально, но несколько раз ловила краем глаза, как он следит не за пакетами, не за Лорен — за её лицом. За тем, как она побледнела. За тем, как слишком медленно сглатывает. За тем, как один раз ей пришлось сжать зубы и отвернуться, потому что тошнота вернулась второй волной. — Господи, — пробормотала Фэйт, уже не столько язвительно, сколько устало. — Если я сейчас откинусь, надеюсь, вы хотя бы придумаете красивую причину. Не говорите всем, что меня победила журналистка с иглой. Это будет унизительно. — Не драматизируй, — бросила Лорен. — Я дочь Хоуп. Это буквально вшито в ДНК. Её голос всё ещё был колким, но между фразами уже появились паузы, слишком длинные, слишком вязкие. И именно это, кажется, окончательно вывело Азраэля из этого его неподвижного оцепенения. Лорен сняла очередной наполненный пакет, положила его к остальным и уже потянулась за следующим. В этот раз его рука сработала быстрее. Он оказался рядом в два шага, резко, почти бесшумно, и пальцы сжались на её запястье с такой силой, что пластик упаковки в другой руке Лорен сухо хрустнул. — Хватит, — сказал он глухо. — Нам не надо так много. Лорен медленно повернула к нему голову. Не испугалась. Даже не удивилась. Только усмехнулась — тонко, с этой своей отвратительно спокойной уверенностью. — Может быть, тебе не надо. Она посмотрела на его руку на своём запястье, потом снова ему в лицо. — Но это кровь трибрида, Азраэль. Кровь Майклсон. Фэйт, сидевшая на кушетке с полуприкрытыми глазами, всё равно услышала, как в тоне Лорен меняется что-то едва уловимое — не просто практичность, а почти алчность. — Ты не ведьма, — продолжила она, — но даже ты должен понимать, что такая кровь может пригодиться не только для одного лекарства. — Пауза. — Это не тот ресурс, который разумные люди тратят впритык. Азраэль сжал её руку сильнее. — Ты и так взяла достаточно. — Для разработки лекарства? Возможно, — легко согласилась Лорен. — Для всего остального — нет. Фэйт медленно приоткрыла глаза и посмотрела на них обоих. Голова была тяжёлой, как будто внутри неё вместо мыслей плескалась ртуть, но даже сквозь эту дурноту её почти рассмешило, насколько отвратительно всё складывается. Один внезапно вспомнил, где граница, вторая уже даже не скрывает, что думает масштабами не сестры, а апокалипсиса. — О, не ссорьтесь из-за меня, — хрипло сказала она. — Я растрогана. Почти чувствую себя вашим другом. Лорен не обернулась. Азраэль всё ещё не отпускал её запястье. А Фэйт, даже в слабости, даже с ватой в голове и мерзким холодом под кожей, вдруг отчётливо поняла: дело не просто в ритуале, не просто в Аве, не просто в Триаде. Лорен собирала её кровь так, как собирают не средство, а капитал. Как нечто, что потом можно использовать ещё и ещё, под разными предлогами, для разных целей, и именно это было самым мерзким — её тело снова переставало принадлежать ей быстрее, чем она успевала это осознать. Она глубже вдохнула, с трудом выпрямилась на кушетке и, посмотрев прямо на Лорен, усмехнулась одной стороной губ. — Если ты сейчас скажешь мне, что всё это ради высшего блага, клянусь, я блевану тебе прямо на ботинки. Просто чтобы добавить в эту стерильную картину немного человечности. Слабость подкрадывалась не рывком, а волнами, и именно поэтому сначала Фэйт пыталась делать вид, что всё ещё контролирует ситуацию. Просто чуть сильнее шумит в ушах. Просто лампа над головой расплывается не потому, что она сейчас отъедет, а потому что в этой комнате всё и так выглядит как кошмарный сон. Просто ладонь стала холодной. Просто язык будто чужой. Просто в какой-то момент ей пришлось сосредоточиться не на том, что говорит Лорен, а на том, чтобы вообще не закрыть глаза дольше чем на секунду. Но потом стало хуже. Гораздо. Пол под кушеткой будто начал уходить глубже, хотя она сидела неподвижно, стены чуть поплыли, очертания лиц потеряли резкость, и даже собственное тело начало ощущаться странно — слишком лёгким и одновременно невыносимо тяжёлым, как будто кто-то вытянул из него не только кровь, но и внутренний каркас. Она знала, что не умрёт.  Не так.  Не от этого.  Трибридность удержит, склеит, дотянет, а потом заставит восстанавливаться через боль, жажду и унизительную слабость. Но знание, что ты не умрёшь, вообще не делает приятнее момент, когда тебя практически обескровливают на старой процедурной кушетке в бывшей психбольнице. Фэйт медленно повернула голову к руке, к трубке, к игле в вене и попробовала сосредоточиться.  Это ведь не так сложно.  Просто выдернуть.  Просто прекратить это.  Просто сделать хоть что-то самой, пока она ещё в состоянии. Она двинула пальцами, потом второй рукой потянулась к сгибу локтя, но промахнулась — нелепо, беспомощно, как пьяная. Пальцы скользнули мимо, задели край простыни, и от этого промаха стало так унизительно, что внутри даже на секунду проснулась злость. Лорен моментально заметила движение и резко перехватила её запястье. — Ты что творишь? — прошипела она. — Мы не закончили. Мне нужно ещё литра три. Фэйт повернула к ней голову медленно, с усилием, как будто и шея теперь тоже весила слишком много, и всё-таки усмехнулась. Даже сейчас. Даже на грани отключки её защитная реакция не собиралась сдавать позиции. — Ты вообще… в курсе, — выдохнула она слабо, но с тем же ядом, — что в человеке максимум пять-шесть литров крови? А ты, кажется, уже выкачала… десять. Лорен улыбнулась. Спокойно. Почти ласково. Так улыбаются только самые опасные психи и люди, которые искренне считают себя правыми. — Ой, неужели мне вампир будет объяснять лимиты крови в человеке? Фэйт криво хмыкнула. — Вообще-то полувампир. Уточняй, если уж эксплуатируешь. Азраэль уже не стоял у стены. За те несколько секунд, пока Лорен продолжала тянуть время, он оказался ближе, и это чувствовалось даже сквозь мутный туман перед глазами — по изменившемуся воздуху в комнате, по тому, как напряжение вдруг сгустилось так, что стало трудно дышать ещё и от него. Голос его прозвучал низко, жёстко и уже совсем без попытки держать себя в руках. — Я сказал, хватит. Лорен даже не обернулась сразу. — А я сказала, что нет. — Ты её ослабляешь, — процедил он. — Ты же видишь. — Вижу, — спокойно ответила Лорен, поправляя пакет так, будто речь шла о температуре чая. — И именно поэтому надо закончить сейчас, пока у нас есть доступ и материал. Через пару часов она восстановится, начнёт спорить ещё больше, а потом, возможно, вообще передумает. Фэйт, уже почти не разбирая, где заканчиваются слова и начинается гул в ушах, всё равно уловила это мерзкое «материал» не по формулировке, а по сути, и это почему-то задело сильнее всего.  Не кровь. Не боль.  Даже не предательство.  А то, как быстро они оба — каждый по-своему — умудрились превратить её в функцию. Она снова попробовала поднять руку, но получилось только чуть дёрнуть плечом. Мир накренился. Потолок расплылся окончательно. Лицо Азраэля, когда она попыталась сфокусироваться на нём, было уже не лицом, а тёмным силуэтом с горящими глазами. — Фэйт, — сказал он, и в этот раз в голосе было не приказание, а что-то гораздо хуже — реальный страх. — Смотри на меня. Она почти рассмеялась. Почти. — Поздновато… для романтики, — выговорила она еле слышно. И тут же пожалела, потому что на последнем слове дыхание предательски сбилось. Азраэль шагнул ещё ближе, и на этот раз Лорен всё-таки подняла голову, уже раздражённо. — Не мешай. — Убери от неё это. — Нет. Он схватил трубку и рывком выдернул иглу раньше, чем Лорен успела его остановить. Фэйт почувствовала короткую острую боль, тёплую струйку по коже и почти одновременно — как тело перестаёт справляться даже с простым сидением. Всё, что до этого держалось на злости, сарказме, упрямстве и трибридной физиологии, в один момент начало осыпаться. Звуки ушли куда-то далеко, как будто она уже была под водой. Пальцы разжались. Подбородок дёрнулся вниз. Лорен выругалась. Азраэль успел подхватить её раньше, чем она завалилась с кушетки на пол. На секунду Фэйт ещё чувствовала, как его руки держат её — слишком крепко, слишком знакомо, слишком поздно. Попыталась сказать что-то ещё колкое, какое-нибудь последнее мерзкое замечание, просто чтобы не отдавать ему даже этот момент молча, но язык уже не слушался. Перед глазами всё окончательно поплыло в серое. Последнее, что она услышала, был голос Лорен, раздражённый и холодный: — Прекрасно. Теперь жди, пока она придёт в себя, и молись, чтобы у нас ещё был шанс добрать остальное. А потом всё провалилось в темноту. Азраэль уложил Фэйт на кушетку осторожно, почти слишком осторожно для человека, который ещё несколько минут назад стоял в этой комнате как соучастник, а не как тот, кому сейчас приходится удерживать чужое тело от падения. Он выпрямился не сразу. На секунду задержал взгляд на её лице — слишком бледном даже для неё, на ресницах, отбрасывающих тень на щёки, на руке, с которой всё ещё медленно стекала тонкая полоска крови, — и только потом отошёл на шаг. Лорен уже стягивала перчатки. Резина щёлкнула по запястью, потом она небрежно бросила их на стол и с тем же небрежным видом посмотрела на него, как будто в комнате только что не вырубилась девушка, с которой он слишком явно перестал вести себя как человек с расчётом. — Ой да брось, — протянула она. — Ты бесишься не из-за того, что она потеряла сознание и я взяла много крови. Ты бесишься из-за того, что я раскрыла перед ней твой коварный план. Азраэль ничего не сказал. Лорен, конечно, восприняла это как приглашение продолжать. — И, кстати, уже не слишком-то эффективный план, если честно. Через её чувства к тебе ты бы не успел. Пришлось импровизировать, шантажировать её ритуалом, шансом, тем, что она не станет Маливором… — она хмыкнула. — Хотя, по факту, смысла играть в любовника уже и не было. Она всё равно бы с нами поехала. Ей слишком нужен этот шанс, даже если он призрачный. Ну пусть считает, что он у неё есть. Пусть помогает нам. Азраэль стоял неподвижно, и только человек, который очень хорошо его знал, заметил бы, как чуть дёрнулась линия челюсти.  Он перевёл взгляд с Фэйт на пакеты крови, потом на Лорен, и когда заговорил, голос уже был спокойным.  Слишком спокойным. — И как же ты собираешься привести её в чувство? Лорен моргнула, будто ожидала вспышки, а не этого. — Что? — До нормального восстановления ей явно не хватит пяти минут, — всё так же ровно сказал он. — Ты это понимаешь не хуже меня. А значит, если твой чудесный ритуал требует от неё не просто лежать и красиво истекать магией, а реально держать сознание, выполнять инструкции и не развалиться в процессе, то у нас проблема. Он сделал шаг в сторону стола, скользнул взглядом по шприцам, пакетам, бинтам, и со стороны это теперь выглядело почти деловито. Почти так, будто его интересует не Фэйт, а сама операция. — Так что давай без философии, Лорен. Я задал простой вопрос. Лорен прищурилась. На секунду в её лице мелькнуло недовольство — не сказанным, а тем, что он так быстро убрал всё лишнее обратно под холодную кожу. — Не волнуйся, — сказала она. — В чувство я её приведу. — Чем именно? — Есть способы. — Какие. Она чуть улыбнулась. — Тебе список показать? — Было бы неплохо, — сухо ответил он. — Потому что пока я вижу только бывшую ведьму, которая слишком увлеклась объёмом забора крови и теперь уверяет меня, что всё под контролем. Лорен хмыкнула и сложила руки на груди. — Во-первых, она трибрид, а не хрустальная ваза. Во-вторых, очнётся. В-третьих, ритуал я ей обеспечу в нужном состоянии. Азраэль чуть склонил голову, будто рассматривая её заново. — И Хоуп Майклсон, конечно, тоже в этот прекрасный план не вмешается? — Хоуп нам бояться не следует, — сказала Лорен уже увереннее, потому что это была территория, где она снова чувствовала себя хозяйкой положения. — После ритуала мы исчезнем из её жизни. Он коротко усмехнулся, но в этой усмешке не было ни тепла, ни согласия. — Смело. — Практично, — поправила она. — И тебе это тоже на руку, как ни странно. Азраэль ничего не ответил. Только ещё раз посмотрел на Фэйт, но уже без той открытой жёсткости, с которой бросался останавливать Лорен раньше. Теперь его лицо снова стало почти нечитаемым. — Тогда надеюсь, твои «способы» работают лучше, чем чувство меры, — произнёс он наконец. — Потому что если она не придёт в себя достаточно быстро, никакого ритуала не будет. Будет только очень злая Хоуп, очень мёртвая ты и зря потраченное время. Лорен задержала на нём взгляд, будто пыталась понять, где в этих словах заканчивается расчёт и начинается угроза, но он уже отвернулся к столу с инструментами, словно разговор для него исчерпан. И только потом, почти мимоходом, не глядя на неё, добавил: — Так что я повторю в последний раз. Чем именно ты собираешься вернуть её в сознание? Лорен посмотрела на него слишком внимательно, слишком цепко, как человек, который только что уловил не слово, а интонацию и теперь собирается развернуть её, как лезвие. — Надо же, — протянула она, и на губах у неё появилась тонкая, неприятно понимающая улыбка. — А ты, похоже, и правда к ней что-то чувствуешь. Азраэль не поднял головы сразу. Он стоял у стола, скользя взглядом по пробиркам, бинтам, ампулам, как будто именно они сейчас занимали его куда сильнее, чем эта реплика. — С чего вдруг такой вывод? — Ну, не знаю, — Лорен пожала плечом, слишком невинно для человека, который только что специально ткнул туда, где больнее. — Может, с того, как ты бросился останавливать меня. Может, с того, как смотришь на неё. Может, с того, что тебя явно волнует не только ритуал. — Она кивнула на Фэйт, лежащую без сознания на кушетке. — Или всё ещё хуже? Ты правда умудрился втрескаться в дочь Хоуп Майклсон? Азраэль медленно повернул к ней голову. Лорен, вдохновлённая тем, что он не перебил сразу, продолжила уже откровенно ядовито: — В девушку, которая сама по себе ходячая аномалия. Трибрид. Потенциальная катастрофа. Майклсон. Ты же не из тех идиотов, которые путают удобную близость с чувствами? Со мной у тебя прокатило. На последней фразе он вдруг усмехнулся.  Очень коротко.  Почти лениво. — Лорен, — сказал он спокойно, — ты сейчас пытаешься копаться у меня в голове в момент, когда у нас на руках обескровленная трибридка, неполный комплект ингредиентов и довольно ограниченное окно до того, как нас найдут. Он шагнул к столу, взял одну из ампул, посмотрел на свет, будто та действительно была интереснее этого разговора. — Либо ты драматизируешь, либо скучаешь. Оба варианта не слишком продуктивны. Лорен прищурилась. — Это не ответ. — Это единственный ответ, который тебе нужен. Он поставил ампулу обратно с аккуратной точностью, от которой становилось ясно: каждое его движение сейчас тоже часть разговора. — Её происхождение — фактор. Её сила — фактор. Её кровь — фактор. Всё остальное, — он наконец посмотрел на Лорен прямо, — в данный момент не имеет ни малейшего значения для задачи. — Вот как, — протянула Лорен. — Значит, «всё остальное» — это всё-таки категория. Азраэль даже не моргнул. — Значит, я не настолько глуп, чтобы обсуждать с тобой свою личную жизнь. Пауза. Лорен чуть наклонила голову, изучая его, как хищник изучает другого хищника — не из симпатии, а из интереса, где у того слабое место и насколько глубоко оно спрятано. — Удобно, — сказала она. — Очень удобно. Особенно когда сам до этого неделями строил всё именно через её доверие. — Через её решения, — поправил он холодно. — О, не надо, — Лорен тихо рассмеялась. — Не делай вид, что ты не знаешь, как работал. Ты слишком хорош для этого. Он выдержал её взгляд спокойно, почти скучающе, и именно в этом спокойствии было что-то особенно опасное. — Разумеется, знаю. Поэтому и говорю тебе: если хочешь обсуждать мои методы, делай это после того, как вернёшь её в сознание. До этого момента все твои психологические прозрения стоят меньше, чем один полный пакет её крови. Лорен усмехнулась. — Так всё-таки она для тебя не просто пакет крови. — Для меня, — сказал Азраэль, — она сейчас единственная переменная, без которой весь твой план рассыпается. Он произнёс это настолько ровно, настолько выверенно, что зацепиться было почти не за что. Ни признания, ни отрицания, ни даже намёка, который можно было бы потом развернуть против него. Только холодная логика, только задача, только расчёт. И именно поэтому Лорен на секунду замолчала. Потому что поняла: он ушёл. Слишком ловко. Слишком чисто. Не дал ей ни слова, за которое можно было бы уцепиться. Она приподняла брови и хмыкнула, уже без прежней уверенности. — Ты иногда раздражающе хорош в том, чтобы звучать как человек без сердца. Азраэль перевёл взгляд на Фэйт. Совсем ненадолго. Настолько, что это легко можно было счесть просто проверкой её состояния. — Это полезный навык, — сказал он. — Особенно рядом с людьми, которые думают, что любая привязанность — это рычаг. И только после этого снова повернулся к Лорен, окончательно закрывая тему: — Итак. Чем ты собираешься привести её в чувство? Лорен ещё пару секунд смотрела на него, будто решала, стоит ли продолжать копать там, где он только что так аккуратно закопал всё обратно, но в итоге лишь фыркнула и отвернулась к столу. Её явно раздражало не то, что он ушёл от ответа, а то, насколько чисто он это сделал, не оставив ей ни одной прямой зацепки. Она терпеть не могла, когда кто-то оказывался в этом лучше неё. — Какая прелесть, — пробормотала она, перебирая ампулы. — Мужчина с тайнами, проблемами с эмпатией и внезапно проснувшимся чувством такта. Почти жаль, что я не впечатлительная. Азраэль не удостоил это ни взглядом, ни репликой. Лорен взяла со стола одну маленькую стеклянную ампулу с бледно-янтарной жидкостью, подняла её к свету и чуть качнула в пальцах. — Вот этим, — сказала она. — Это не магия, если тебя вдруг тревожит моя репутация  ведьмы без магии. Обычный фармакологический стимулятор плюс кое-что, что слегка подстегнёт регенерацию. Не исцелит, конечно. Я не Господь Бог и не какая-нибудь Фрея Майклсон. Но в чувство её вернёт. Азраэль перевёл взгляд на ампулу. — И побочные? — Раздражительность, слабость, тахикардия, возможно, головокружение, дрожь, тошнота, — перечислила Лорен так спокойно, будто читала состав леденцов. — То есть, если кратко, она будет чувствовать себя ужасно как и всегда и, вероятнее всего, ещё сильнее меня ненавидеть. — Ты говоришь это так, будто есть куда сильнее. Лорен усмехнулась, доставая шприц. — О, поверь, всегда есть. Она надломила ампулу, набрала жидкость и, не торопясь, выпустила из иглы воздух. Все её движения опять стали слишком медицинскими, слишком собранными, и от этого комната снова начала напоминать не убежище, а место, где людям делают что-то неприятное под видом необходимости. Азраэль всё-таки подошёл ближе. — Это точно не убьёт её регенерацию на ближайший час? — Если бы я хотела её сейчас убить, — сухо сказала Лорен, — я бы не тратила столько времени на пакеты, пробирки и разговоры с тобой. Я бы просто дала ей вырубиться и искала бы способ, чем ее можно убить.  Она перевела взгляд на Фэйт и на секунду стала серьёзнее. — Мне нужна она живая, в сознании и достаточно собранная, чтобы провести то, что она должна провести. Так что да, я не собираюсь её ломать сильнее, чем уже пришлось. Азраэль посмотрел на Фэйт. Даже в отключке на её лице ещё держалось это упрямое выражение, будто тело сдалось раньше, чем характер. Под ресницами легли тени, губы побледнели, плечи казались хрупче, чем были на самом деле, и от этой видимой хрупкости он невольно напрягся сильнее. Лорен, конечно, это заметила, но теперь уже не стала разворачивать новый виток своей любимой игры. Вместо этого она подошла к кушетке и наклонилась к Фэйт с той деловой собранностью, которая бесила не меньше её ехидства. — Держи ей руку, если начнёт дёргаться, — бросила она. Азраэль нахмурился. — Она без сознания. — Да, и люди без сознания прекрасно умеют дёргаться, когда в них что-то втыкают. Он промолчал, но всё же встал с другой стороны кушетки, ближе к плечу Фэйт. Не прикасаясь. Просто так, чтобы, если что, успеть раньше, чем она ударится локтем или сорвёт иглу. Лорен взглянула на это краем глаза, но только хмыкнула. — Удивительно послушный сегодня. — Удивительно живучая ты сегодня, — отрезал он. — Потому что я полезная. Она без предупреждения вколола препарат в вену на другой руке, и почти сразу по телу Фэйт прошла слабая судорога. Пальцы дрогнули, ресницы затрепетали, дыхание сначала сбилось, потом стало глубже, неровнее. Лорен отступила на шаг, наблюдая, как реакция расходится по телу. — Вот и всё. Азраэль сразу заметил, как напряглась шея Фэйт, как резко она вдохнула, будто выныривая с глубины, и только после этого едва заметно коснулся её запястья, не для утешения — просто проверить пульс. Быстрый. Слишком быстрый, но ровный. — Фэйт. Он произнёс это негромко, не наклоняясь слишком близко, и Лорен на это лишь закатила глаза. — Если она первым, что увидит, обнаружит твоё лицо, это не добавит ей желания сотрудничать. — Сотрудничество ей и так не добавишь ты, — сухо сказал он. На этот раз Лорен даже улыбнулась с почти искренним удовольствием. — Вот такого тебя я понимаю больше. Фэйт вздрогнула сильнее, брови болезненно сошлись, а потом она резко втянула воздух и слабо дёрнулась на кушетке, будто тело само пыталось сесть раньше, чем сознание успело догнать. Лорен тут же шагнула ближе. — Спокойно, — сказала она уже совсем другим тоном, чётким и жёстким. — Не пытайся встать сразу. Ресницы Фэйт дрогнули ещё раз, потом веки медленно поднялись. Сначала её глаза вспыхнули светом так резко, что это почти напоминало оборотничье золото. На один короткий миг могло показаться, будто в радужках просто проступил знакомый хищный отблеск волка, но Азраэль увидел первым, что это не золото. Внутри цвета двигалось что-то живое, текучее, как если бы в самой радужке шевельнулись тонкие языки пламени.  Не зверь.  Не вампир.  Огонь. Феникс. Он ничего не сказал. Только на секунду замер взглядом на её глазах, а потом, как будто ничего не заметил, отступил чуть назад. Взгляд Фэйт сначала был совершенно пустым, мутным, не цепляющимся ни за что, потом дёрнулся к потолку, к лампе, к трещине на штукатурке, и только потом начал собираться обратно в человека. Она моргнула, резко, болезненно, как будто даже свет ранил. — Ох, — выдохнула Лорен почти весело. — С возвращением. Фэйт не ответила сразу. Сначала просто дышала. Потом попыталась сглотнуть. Потом медленно повернула голову, и взгляд её скользнул по Лорен, по столу, по пакетам с кровью, по Азраэлю. И в ту же секунду в глазах снова стало ясно всё. Не спутанность. Не паника. Осознание. Память. Обида, которая никуда не делась за эти несколько минут отключки, а, кажется, только успела осесть глубже и стать холоднее. Она попыталась пошевелиться, но тело отозвалось запоздало и слишком тяжело, так что вместо подъёма получился только слабый рывок плечом. Фэйт зло усмехнулась — точнее, попыталась. — Ну что, — голос был хриплым, почти сломанным, — я уже достаточно похожа на… жертвенного ягнёнка, или вам ещё декор нужен? Лорен скрестила руки. — Ещё немного сознательности, и будет идеально. Фэйт медленно прикрыла глаза, будто на секунду собирая остатки себя обратно, потом открыла снова. — Мечтаю помочь. Азраэль ничего не сказал. Только отступил на полшага, будто нарочно убирая себя из её прямого пространства, и это было, пожалуй, единственное разумное, что он мог сейчас сделать. Лорен посмотрела на них обоих и сухо хлопнула в ладони, как преподаватель, уставший от личных драм студентов. — Итак. Теперь, когда все снова в состоянии говорить, я предлагаю использовать это по назначению. У нас не так много времени до того, как сюда явится твоя семья, Фэйт, а я бы предпочла провести ритуал до того, как Хоуп Майклсон решит выяснить, насколько хорошо горят бывшие исследовательские центры. Фэйт медленно повернула к ней голову. — А я бы предпочла, — выговорила она с трудом, но уже с привычной колкостью, — чтобы ты сдохла. Но, как вижу, у нас у всех сегодня проблемы с исполнением желаний. Лорен ещё что-то собиралась сказать — наверняка очередную гадость с этой своей спокойной интонацией человека, который считает себя самым умным в комнате, — но Азраэль вдруг чуть повернул голову к двери. Не резко, не театрально, просто так, будто его внимание на секунду сместилось куда-то за пределы этой комнаты. А потом он сказал: — К зданию подъехала машина. Лорен замерла на полудвижении, держа в руке какой-то металлический зажим, и нахмурилась. — Это, наверное, ребята вернулись из магазина, — сказала она через секунду, уже намного спокойнее, чем следовало бы. — Ну наконец-то. А то я уже начала думать, что Ник успел соблазнить кассиршу, устроить драму и забыть, зачем вообще поехал. Она отложила зажим обратно на стол, стянула с пальцев остатки медицинской липкости салфеткой и, прежде чем выйти, окинула их обоих долгим взглядом. Фэйт всё ещё полулежала на кушетке, слишком бледная, слишком слабая, слишком злая, чтобы притворяться, будто всё в порядке, а Азраэль стоял рядом с тем самым лицом, которое не выдавало почти ничего и оттого становилось только хуже. Лорен усмехнулась. — Ладно, я пойду их встречу. Она уже взялась за дверную ручку, но обернулась через плечо и добавила с этой своей тонкой, мерзко-насмешливой мягкостью: — А вы пока можете поболтать о разбитом сердце Фэйт. Думаю, вам есть что обсудить. Фэйт не сразу повернула к ней голову, но когда повернула, во взгляде было столько ледяной ненависти, что воздух на секунду будто стал тяжелее. Лорен, конечно, это только позабавило. — Всё равно ты в ближайшие десять минут нормально не встанешь, — почти ласково заметила она. — Так что можешь не делать вид, будто собираешься за мной гнаться. И ушла. Дверь за ней закрылась с глухим щелчком. В комнате стало тихо. Слишком тихо. Остался только запах пыли, лекарств, крови и эта мерзкая пустота между ними, которую уже нельзя было заполнить ни сарказмом, ни ложью, ни тем, что было между ними ещё несколько часов назад. Фэйт лежала неподвижно ещё пару секунд, глядя в потолок, словно собирала силы хотя бы на то, чтобы не начать дрожать от слабости прямо при нём. Потом медленно, с усилием, перевела взгляд на дверь, за которой исчезла Лорен, и хрипло сказала: — Если это правда Ник, я надеюсь, он хотя бы привёз попкорн. Было бы нечестно устраивать такой цирк без закусок. Голос звучал слабее, чем ей хотелось бы, и от этого она тут же скривилась — не из-за боли даже, а из-за унижения. Её бесило всё: собственное тело, эту кушетку, ватную тяжесть в руках, то, как кружилась голова, и больше всего — то, что Азраэль всё ещё был здесь. Она сжала пальцы на краю простыни и, не глядя на него, добавила уже суше: — Хотя нет. Забей. Ник бы не выжил без комментариев. Значит, это не он. Азраэль не ответил сразу. Он всё ещё прислушивался к чему-то за пределами комнаты — шагам, дверям, двигателю, чему угодно там, в глубине здания, — но потом всё-таки перевёл на неё взгляд. — Это одна машина, — сказал он. — Может, пятеро, может шестеро.. Фэйт коротко усмехнулась, но в этой усмешке не было ничего живого. — Отлично. Значит, к моему личному дню предательства добавится ещё и внезапная компания. Она попробовала опереться на локоть, намереваясь хотя бы сесть ровнее, но мир тут же качнулся, и её повело в сторону. Пришлось стиснуть зубы и замереть, пережидая этот мерзкий, слабый провал в теле. Азраэль инстинктивно шагнул ближе. — Не надо. Она сказала это раньше, чем он успел коснуться её. Не громко. Но так, что этого оказалось достаточно. Он остановился. Фэйт выждала ещё пару секунд, потом всё-таки сумела приподняться чуть выше, опираясь одной рукой о кушетку. Дышала она теперь чаще, чем хотелось бы, и кожа на лице была слишком холодной, но взгляд снова становился острым — тем самым, которым она прятала всё остальное. — Итак, — сказала она, наконец посмотрев на него прямо. — У нас есть, по версии Лорен, десять минут до того, как я перестану быть декоративным трупом. — Пауза. — У тебя был шанс всё объяснить. Потом был второй шанс. Потом был драматичный момент, где я почти потеряла сознание, и это тоже, кажется, не помогло. — Она чуть наклонила голову. — Давай, удиви меня. Может, у тебя есть ещё третий акт? Где выяснится, что ты всё это время страдал молча, а я должна проникнуться? Он выдержал её взгляд. Молчание между ними было уже не просто напряжением. Оно стало почти физическим, как струна, натянутая до звона. Фэйт усмехнулась снова, но на этот раз в усмешке проскользнуло что-то усталое. Почти надломленное. — Вот видишь, — тихо сказала она. — Даже сейчас ты выбираешь молчание. Это у тебя вообще фирменный стиль или только мне так повезло? За дверью где-то в глубине здания глухо стукнула ещё одна дверь. Что бы ни происходило снаружи, оно было уже близко. Азраэль не ответил. Он и так уже стоял слишком напряжённо, слишком собранно, будто всё это время какая-то часть его внимания оставалась не здесь, не в этой комнате, не в её словах, а снаружи — в коридорах, в эхе шагов, в звуках старого здания, которое после слов о машине вдруг стало казаться ещё тише, чем раньше. И вот сейчас что-то изменилось. Это было почти незаметно: взгляд чуть сместился, плечи напряглись иначе, голова едва уловимо повернулась к двери. А потом он резко сорвался с места. Без предупреждения. Без объяснений. Просто в один шаг оказался у двери, дёрнул её на себя и уже вылетел в коридор так быстро, что створка с глухим ударом качнулась обратно. Фэйт моргнула, не сразу понимая, что её злит сильнее — этот внезапный рывок, сама его манера исчезать посреди разговора, или то, что какая-то часть неё, самая жалкая и ненавистная сейчас часть, тут же подумала: что случилось. Она резко повернула голову ему вслед и, конечно, тут же пожалела об этом, потому что комната поплыла, но всё равно заставила себя усмехнуться и крикнула в полутёмный коридор хрипло, с тем самым ядом, который у неё оставался даже тогда, когда сил не оставалось уже почти ни на что: — Да, беги, Азраэль. Это всегда отлично у тебя получается. Дверь ещё немного покачивалась на петлях. Фэйт тяжело выдохнула, прикрыла глаза на секунду и сжала пальцами край кушетки так сильно, будто этот дрянной кусок старого дерматина был единственным, что сейчас удерживало её в теле. Сердце колотилось слишком быстро, голова всё ещё была ватной, руки — чужими, слабыми, а ноги вообще существовали скорее теоретически, чем практически, но раздражение работало лучше любого стимулятора. Оно не давало ей снова провалиться в эту мерзкую серую слабость. Из коридора донеслись шаги. Не его мягкие, быстрые, почти бесшумные, а другие — торопливые, сбивчивые, шумные, и почти сразу вслед за этим послышался женский голос. Не Лорен. Фэйт замерла. Потом ещё один звук. Резче. Будто кто-то кого-то резко остановил. Она медленно выпрямилась, насколько смогла, и напряжённо вслушалась, чувствуя, как по позвоночнику пробежал холодок. Всё внутри сжалось в один комок: усталость, злость, дурное предчувствие, боль от потери крови, остаточная тошнота и это мерзкое ощущение, что сейчас что-то снова пойдёт не так. Потому что в её жизни за последние сутки, кажется, уже не существовало варианта, где что-то идёт просто нормально. _______________ Джози остановилась так резко, что Лиззи едва в неё не врезалась. Коридор отеля был всё тот же — слишком дорогой, слишком тихий, с мягким ковром, золотистым светом бра и этим вылизанным ощущением люкса, которое теперь раздражало уже всех. Хоуп шла впереди так быстро, будто могла сократить расстояние до Фэйт одной только злостью, Кларк за ней с выражением лица человека, который понимает, что день снова идёт в ад, а Лиззи уже на ходу стягивала с запястья резинку для волос, чтобы собрать волосы, потому что, по её словам, даже апокалипсис не повод выглядеть совсем уж как труп. И только Джози вдруг замерла. — Что? — сразу обернулась Хоуп. Джози не ответила. Не потому что не хотела — просто в первый момент не смогла. Это ощущение пришло не как мысль, а как холодная волна под кожей, как если бы кто-то провёл мокрыми пальцами по позвоночнику. Не обычная магия. Не бытовой остаточный след заклинания, не фон от защитного круга, не ведьминская грязь, к которой она привыкла с детства. Тёмная магия. Живая. Пульсирующая. Тихая, но настолько неправильная, что её нельзя было спутать ни с чем. Джози медленно повернула голову в сторону коридора номеров, двери Лорен и Азраэля. Дверь выглядела совершенно обычной. Ни защитных рун, ни оплавленных косяков, ни кровавых символов, ни хоть какого-то явного признака, что за ней творится нечто из тех вещей, после которых в их вселенной обычно кто-то умирает, воскресает или получает новую форму психологической травмы. Но энергия шла именно оттуда. — Джо? — уже тише сказала Лиззи, потому что увидела это лицо. То самое. Когда Джози не просто чувствует магию, а чувствует что-то настолько грязное, что оно буквально отзывается в ней физически. Джози сглотнула. — Там что-то есть. Хоуп тут же сделала шаг к двери. — Что именно? — Не знаю, — призналась Джози, и в голосе её появилась натянутая, почти болезненная злость на собственную неопределённость. — Но это тёмная магия. Не остаток. Не след. Она… работает. Кларк нахмурился и перевёл взгляд на дверь. — В номере? Серьёзно? Они что, вообще уже не стараются быть скрытными? — Лорен никогда не была скрытной, — сухо бросила Лиззи. — Она, по рассказу Фэйт, была рыжей и раздражающей. Без обид, Хоуп. Это другое. Хоуп уже дёрнула ручку. Закрыто. Разумеется. Она коротко выдохнула сквозь зубы, и дерево двери жалобно треснуло в ответ на её прикосновение. — Хоуп, подожди, — быстро сказала Джози. — Если там завязана активная тёмная магия, и ты просто снесёшь дверь, можно сломать контур или спустить то, что она там привязала. Хоуп повернула к ней голову так резко, что любой другой на месте Джози, возможно, предпочёл бы заткнуться. Но Джози знала её слишком давно. — Тогда открывай. Джози подошла к двери, но перед тем, как поднять руку, посмотрела на Лиззи. Та сразу всё поняла. Никаких шуток. Никакого обычного: «ну давай, сестрёнка, жги». Лиззи просто молча подошла ближе и протянула руку. Джози взяла её за ладонь, и этого простого, знакомого с детства контакта оказалось достаточно, чтобы магия выровнялась. Так всегда было. По отдельности они могли многое, но иногда, в такие моменты, когда надо было не просто пробить силу, а провести её точно, чисто, без перекоса, их связь работала как идеальная настройка. Как если бы одна давала стабильность там, где другую начинало рвать в сторону чувствительности, а вторая — глубину там, где первой хотелось просто снести всё к чёрту. Джози подняла свободную руку к замку. — Aperiatur. Латынь прозвучала тихо, почти шёпотом, но магия сразу отозвалась — не вспышкой, а мягким, вязким движением внутри самой двери, как если бы замок на секунду стал живым, дёрнулся и поддался. Щёлк. Дверь открылась. Номер внутри выглядел пугающе нормальным. Именно это первым делом выбило из равновесия. Тишина. Никаких свечей. Никаких пятен крови на ковре. Никаких тел. На столе — стакан, чей-то шарф, брошенная сумка. Кровать смята, но не больше, чем можно ожидать от номера, где проживало двое людей с тяжёлой личной жизнью. Воздух пах дорогим кондиционером, косметикой и еле уловимым следом мужского одеколона. Лиззи первой скривилась. — Ненавижу такие моменты. Когда всё выглядит так, будто мы сейчас зря драматизируем, а потом находишь в шкафу труп или портал в ад. Хоуп почти не слушала. Она стояла в центре комнаты, и её взгляд быстро, хищно скользил по предметам, по теням, по отражениям в стекле, будто она надеялась увидеть врага силой ненависти. Кларк шагнул следом и тихо хмыкнул. — Слушай, если Джози не ошиблась, то я ставлю на ванную. В таких историях всегда либо под кроватью, либо в ванной. Американский хоррор, но с магией. Джози уже сама шла туда. Энергия действительно тянула дальше, глубже, как подводное течение. В комнате она ощущалась лишь как фон — неприятный, но терпимый. А вот ближе к ванной начинала сгущаться. Под кожей закололо сильнее. В висках отдало тупой пульсацией. И чем ближе она подходила к двери, тем отчётливее понимала: да, это не просто тёмная магия. Это магия, завязанная на человеке. На живом источнике. У двери ванной Джози остановилась. Ручка была холодной. Почему-то неестественно холодной. Лиззи подошла к ней сбоку и теперь тоже уже не улыбалась. — Джо. — Я знаю. Хоуп шагнула вперёд, оттеснила их обеих чуть назад и сама распахнула дверь. Внутри было темнее, чем должно быть, хотя свет в ванной горел. Сначала глаз цеплялся за детали отдельно, и мозг отказывался складывать их в общую картину. Чёрная плитка. Зеркало, по краям запотевшее изнутри, хотя душем явно давно не пользовались. Ванна, полная не воды, а какого-то мутного настоя с травами и чем-то тёмным на дне. Пентаграмма, вычерченная на полу вокруг неё не мелом, а чем-то густым, засохшим, с вкраплениями трав и воска. Свечи, воткнутые в подсвечники из перевёрнутых стаканов. Нити. Капли крови. А потом взгляд находил девушку. Ту самую. Сектантку. Она лежала внутри контура на белом гостиничном халате, босая, неестественно тихая, с запрокинутой головой и закрытыми глазами. Не связанная — в этом и был особый ужас. Её не держали силой в обычном смысле. Её держало что-то другое. Руки девушки лежали ладонями вверх, на запястьях были вычерчены тонкие тёмные символы, и от них, почти невидимые в электрическом свете, тянулись магические линии к рисунку на полу. Кожа у неё была сероватая, губы побледнели, дыхание — слишком медленное, как у человека под сильным седативом или в глубоком трансе. Но она была жива. Джози почувствовала это раньше, чем увидела движение грудной клетки. И тут же побледнела сама. — О боже… Хоуп уже шагнула внутрь, но Джози мгновенно схватила её за руку. — Не ломай круг! Хоуп остановилась, резко, на грани. — Объясни. Джози смотрела не на девушку, а на линии магии, на то, как они сходятся, как тянутся, как пульсируют в такт её дыханию. Или, скорее, вытягивают это дыхание из неё. Она опустилась на корточки у самого края пентаграммы, не заходя внутрь. — Лорен не вернула себе магию, — сказала она тихо, и голос у неё звучал так, будто её сейчас саму стошнит. — Она качает её. Лиззи застыла у двери. — Что значит «качает»? Джози подняла взгляд на девушку, и в этом взгляде уже было узнавание. Слишком знакомое. Слишком страшное. — Жизненная сила. Не совсем как у тёмных артефактов и не совсем как чёрная магия в чистом виде. Это… — она сглотнула, подбирая точное слово, — канал. Временная связка. Лорен подвязала свою магическую работу к её жизни. Пока та в трансе и контур не разорван, Лорен может использовать её как батарею. Кларк тихо выругался. Лиззи смотрела на девушку с такой смесью ужаса и брезгливого понимания, что на секунду даже не нашлась с сарказмом. Потом всё же выдохнула: — Отлично. Просто отлично. Рыжая не ведьма, она магический клещ. Обожаю новый уровень отвратительности. Хоуп медленно перевела взгляд с девушки на пентаграмму. — Она это делала всё это время? — Не знаю. — сказала Джози. — Возможно они привезли ее с собой, или нашли здесь... Пентаграмма свежая. Сегодняшняя, недавняя. И… — она прищурилась, всматриваясь в символы на запястьях. — Это смесь очень старой связующей магии и почти больничной точности. Как будто её не просто подключили, а настроили под конкретную пропускную способность. Кларк покосился на неё. — Это сейчас было очень жуткое ведьминское описание. — Потому что это жутко, Кларк, — резко бросила Джози. — Она не просто использует тёмную магию. Она расходует человека как топливо. Медленно. Аккуратно. Так, чтобы не убить слишком быстро и не потерять источник. Хоуп посмотрела на девушку, и в лице у неё появилось то самое выражение, которое у Майклсонов всегда означало, что кому-то скоро конец. — Если Лорен делает это здесь, — тихо сказала она, — значит, она может делать это и там. Джози подняла на неё глаза. И обе поняли одно и то же без слов. Фэйт. Если Лорен уже качает силу из одной жертвы, то рядом с трибридом и её кровью она теперь не просто опасна. Она становится безумной. — Мы не можем просто оставить её так, — тихо сказала Джози, глядя на девушку в круге. — И не можем тратить ещё сорок минут на спасательную операцию в ванной, — жёстко ответила Хоуп, но тут же, будто сама себе это ненавидя, отвернулась на секунду. Лиззи медленно подошла ближе, не пересекая границы круга. — Она нас слышит? — спросила она уже не своим обычным тоном, а почти осторожно. Джози наклонилась, всматриваясь в лицо девушки. На секунду ей показалось, что ресницы дрогнули. — Возможно. Где-то глубоко — да. Лиззи стиснула челюсть. — Господи, ненавижу это. Ненавижу, когда такие девочки попадают в это дерьмо, а потом кто-то вроде Лорен делает вид, что это «ради великой цели». Хоуп резко развернулась к Кларку. — Сможешь донести её до машины, если мы снимем круг? Кларк моргнул. — Я? Конечно. Спасибо, что в этой команде меня наконец оценили по достоинству. — Это не комплимент. — Я и не надеялся. Джози уже качала головой. — Нет. Если мы просто сломаем круг, связка может ударить в обратку. Или в неё. Или выплеснуть остаток силы в комнату. Мне нужно размыкать по узлам. Она протянула руку. — Лиз. Лиззи тут же опустилась рядом и снова вложила свою ладонь в её. Уже без слов. Уже понимая ритм. Джози прикрыла глаза, сосредотачиваясь. Тёмная магия дрожала под кожей, неприятная, липкая, слишком похожая на те вещи, от которых она когда-то сама чуть не потеряла себя. Именно поэтому она так остро чувствовала её структуру. Её вкус. Её метод. — Начну с внешнего контура, — тихо сказала она. — Если Лорен почувствует разрыв, она поймёт, что мы нашли источник. Хоуп уже шла к двери. — Тогда поторопись. Потому что если она поймёт это раньше, чем мы доберёмся до Фэйт, у нас будет ещё больше проблем. Лиззи коротко выдохнула и, не удержавшись, добавила: — Боже, а я ведь просто хотела массаж лица и эмоциональную стабильность. Кларк усмехнулся без радости. — В нашей компании это заведомо нереалистичный запрос. А Джози уже начала шептать заклинание, проводя свободной рукой над первым узлом пентаграммы, и тёмные линии на плитке дрогнули, как живые жилы, натянутые под кожей. Девушка в круге тихо, почти неслышно, всхлипнула во сне, и от этого звук в ванной стал ещё страшнее, потому что теперь сомнений не осталось: Лорен не просто колдовала. Она ела её по капле, как едят время, надежду и чужую жизнь те, кто однажды решил, что цель важнее человека. Джози медленно повела ладонью над внешним контуром пентаграммы, шёпотом выговаривая слова так ровно, как только могла. Лиззи держала её за руку крепче, чем обычно, без шуток, без комментариев, и от этого контакт между ними становился почти болезненно чистым — как в детстве, когда они обе ещё верили, что любая магия поддаётся, если достаточно хорошо настроиться друг на друга. Но эта магия не поддавалась. Она сопротивлялась. Не как замок, не как защита. Как паразит, которого пытаются оторвать от живой плоти. Тёмные линии на плитке вздрогнули, почернели сильнее, будто налились чем-то густым, почти мокрым, и в следующую секунду Джози поняла, что контур не просто связан — он завязан с обратным ударом. Слишком поздно. — Лиз, отпусти… Не успела. Из пентаграммы рвануло так резко, что свет в ванной мигнул, воздух вспыхнул ледяным жаром, и Джози отбросило назад, как от удара током. Лиззи вместе с ней рвануло в сторону, потому что они всё ещё держались за руки, и обе врезались в стену: Джози плечом и спиной, Лиззи — боком, с глухим, злым вскриком. Хоуп мгновенно оказалась рядом. — Джози! Та уже пыталась сесть, но магический откат прошёл по ней второй волной — из носа тонкой струйкой пошла кровь, пальцы дрогнули, и на секунду лицо у неё стало тем самым, которое Хоуп ненавидела больше всего: слишком бледным, слишком знакомым по тем временам, когда тёмная магия уже почти сожрала её изнутри. Лиззи выругалась, прижимая ладонь к рёбрам. — О, я её ненавижу. Я её так ненавижу. Джози, всё ещё тяжело дыша, подняла голову и сразу посмотрела не на Хоуп, не на Лиззи — на круг. Связь не порвалась. Наоборот, линии на секунду вспыхнули ярче, будто ритуал почувствовал сопротивление и тут же вцепился сильнее. Девушка в круге дёрнулась всем телом, тихо застонала, и это прозвучало уже не как сон, а как тело, которое постепенно перестаёт выдерживать. Хоуп тоже это увидела. И поняла. И, что хуже, поняла ещё кое-что. — Лорен почувствовала, — сказала она тихо. В этой тишине было столько злости, что даже Кларк перестал кривляться. — Наверняка, — подтвердил он. — Если контур активный и отдал откат, она теперь знает, что мы здесь. Хоуп уже обернулась к двери. Это движение было резким, почти инстинктивным. Всё её тело, вся магия, весь ужас и вся ярость уже рвались вперёд — туда, где была Фэйт. Но Джози поднялась первой. Не сразу, не легко. Ей пришлось опереться о край раковины, утереть кровь с губ тыльной стороной ладони и сделать вдох так, будто грудная клетка на секунду забыла, как это вообще работает. Лиззи тут же шагнула к ней, подхватила под локоть. — Джо… — Нет, — резко сказала Джози, ещё до того, как сестра успела начать спорить. — Я в порядке. Это было не совсем правдой, и все в комнате это понимали, но сейчас уже никто не стал бы унижать её тем, что озвучит это вслух. Она перевела взгляд на Хоуп. — Если мы не разомкнём связь Лорен с этой девушкой в ближайшее время, она умрёт. В ванной стало очень тихо. Той страшной тишиной, где каждое следующее слово уже что-то ломает. Хоуп медленно повернулась к девушке в круге. Потом — обратно к Джози. На её лице не было ничего лишнего, но Джози знала её слишком хорошо, чтобы не увидеть, как тяжело это решение в неё входит. Хоуп не была бессердечной. Никогда. Даже когда притворялась. Но сейчас на первой чаше весов была Фэйт. Её дочь. Её ребёнок, который уже вляпался в ритуал, кровь, Азраэля, Лорен и чёрт знает что ещё. И на другой — эта девушка, почти чужая, почти уже потерянная. Хоуп ненавидела такие выборы. Потому что умела делать их слишком быстро. Джози выпрямилась чуть ровнее, заставляя голос не дрогнуть. — Я знаю, как это разомкнуть. Но мне нужно время. Хоуп открыла рот, но Джози не дала ей заговорить. — Хоуп. Едь. Пауза. Потом уже тише, глубже, и от этого слова стали только больнее: — Спаси мою дочь. — Ещё вдох. — Спаси нашу дочь. Вот теперь у Хоуп что-то дёрнулось в лице. Почти незаметно для других, но не для Джози. Она подошла к ней в два шага и обняла так крепко, что у Джози на секунду перехватило дыхание. Без слов. Без длинных речей. Просто прижала к себе так, будто хотела на секунду удержать всё, что у них уже было потеряно и всё, что ещё можно было спасти. Джози закрыла глаза. Только на один миг. Потом Хоуп отстранилась, быстро, потому что если бы задержалась ещё хоть на секунду, это уже стало бы чем-то большим, чем позволяла ситуация. Лиззи, до этого молчавшая непривычно долго, посмотрела на Джози, потом на Хоуп, и в её лице тоже что-то смягчилось — всего на мгновение, ровно настолько, чтобы это не выглядело сентиментально. — Я остаюсь с ней, — сказала она сразу. — Даже не спорьте. Хоуп кивнула. — Хорошо. Кларк уже сделал шаг, явно собираясь тоже двинуться к ним, но Джози повернула голову и так сердито на него посмотрела, что он даже остановился на полушаге. — Ты…— сказала она. — С Хоуп. Он приподнял брови. — Надо же. Я тронут. — Не будь, — сухо ответила Джози. — Просто это безопаснее. Кларк хмыкнул. — Для вас или для меня? Джози не отвела взгляд. — Для меня. Это прозвучало так ровно, что в комнате на секунду снова повисли старые тени — двадцать лет, часы, тёмная магия, ложь, страх, всё то, что не умирает до конца, даже если кажется, что уже давно похоронено. Кларк поднял руки, сдаваясь. — Понял. Принято. Командное доверие по-прежнему цветёт и пахнет. — Ещё слово, и я передумаю, — отрезала Хоуп. Он тут же кивнул, как человек, который всё ещё слишком ценит свою шею. Лиззи выдохнула и опустилась рядом с Джози на корточки, уже без своей обычной театральности. — Что тебе нужно? Джози снова посмотрела на круг. На девушку. На линии. На эту грязную, липкую магию, которую Лорен выстроила с почти хирургической точностью. — Мне нужно сломать связку не сверху, а изнутри, — тихо сказала она. — По узлам. Очень медленно. Если потяну резко, связь опять рванёт. Или в неё. Или в меня. Лиззи кивнула. — Тогда тянем медленно. Хоуп стояла ещё секунду, будто силой воли заставляя себя сдвинуться от этой ванной к двери. Потом всё-таки кивнула. — Держитесь. Обе. И уже на выходе добавила, не оборачиваясь, но так, что это прозвучало как клятва: — Я верну её. Лиззи подняла на неё взгляд. — Даже не сомневаюсь. Хоуп ушла первой. Кларк — за ней. Их шаги быстро стихли в коридоре. В ванной остались Джози, Лиззи, девушка в круге и дрожащая тёмная магия, которая всё ещё пульсировала на плитке, как открытая рана. Лиззи крепче сжала руку сестры. — Ну что, — пробормотала она с мрачной иронией, — у всех сегодня своя весёлая часть семейного отдыха. Джози, всё ещё глядя на круг, вытерла кровь из-под носа и тихо сказала: — Начинаем. Пока она ещё жива. ______________ Хоуп и Кларк почти одновременно вылетели из коридора в лобби отеля, и после той ванной, после крови, пентаграммы и этого мерзкого ощущения чужой жизни, превращённой в батарейку для магии, всё вокруг выглядело особенно неуместно нормальным. Полированный мрамор, огромные букеты у стойки ресепшена, кондиционированный воздух, слишком мягкий свет, туристы с чемоданами и вежливые сотрудники, будто мир не должен был в любой момент снова треснуть пополам. Хоуп шла быстро, жёстко, уже мысленно на дороге, уже в той заброшенной дыре, где была Фэйт. Кларк поспевал рядом и как раз открывал рот, чтобы сказать что-нибудь необязательное и, скорее всего, раздражающее, когда прямо навстречу им из глубины лобби шагнул мужчина в тёмной куртке и капюшоне. — Мисс Майклсон. Хоуп остановилась так резко, что Кларк едва не врезался ей в плечо. Её лицо в ту же секунду стало тем самым — холодным, пустым, опасным. Взгляд скользнул по фигуре мужчины, по рукам, по осанке, оценивая за долю секунды: угроза, не угроза, Триада, не Триада, живой, человек, вампир, ведьмак, кто угодно. — У меня нет времени, — отрезала она. Мужчина, впрочем, явно не собирался вступать с ней в полноценный разговор. Он просто протянул ей женскую сумочку. — Вы забыли. И всё. Никакого объяснения, никакой просьбы, никакой неловкой улыбки. Хоуп на секунду прищурилась, всё ещё готовая в любой момент либо свернуть ему шею, либо хотя бы начать допрос, но сумку всё-таки взяла. Мужчина кивнул — слишком спокойно для случайного сотрудника — и, пока она опустила взгляд на ремешок и застёжку, уже ушёл в сторону так быстро и бесследно, будто вообще не существовал. Кларк проводил его взглядом и хмыкнул. — Ну конечно. Потому что почему бы и нет. Обожаю, когда незнакомцы в капюшонах в отеле Лас-Вегаса отдают нам сумки как в дешёвом шпионском фильме. Хоуп уже раскрывала её на ходу, с тем выражением лица, которое обещало, что если внутри окажется очередная издевательская записка, то миру придётся плохо. Но внутри были не записки. Паспорта. Несколько. Новые. С фотографиями. Она на секунду замерла, потом мрачно усмехнулась без всякого веселья. — Как вовремя, — сказала она. — Теперь они нам, конечно, уже безумно нужны. Кларк заглянул ей через плечо. — О, это наши фальшивки? Он тут же вытащил один из паспортов, раскрыл и сначала только моргнул, глядя на фото, а потом опустил взгляд ниже, туда, где было имя. И на его лице произошло редкое, почти прекрасное выражение глубочайшего оскорблённого недоумения. — Я… — начал он, потом нахмурился, силясь прочитать, — Мак…трахер? Он поднял глаза на Хоуп. — Это что, шутка из «Суперперцев»? Хоуп выхватила у него паспорт, взглянула и всё-таки на секунду прикрыла глаза, словно боролась сразу с несколькими вещами: яростью, усталостью, тревогой за Фэйт и внезапным желанием кого-то задушить просто из принципа. Потом сухо, не поднимая глаз, бросила: — Давай, двадцатипятилетний гавайский донор органов, быстрее. Кларк уставился на неё ещё более оскорблённо. — О, это уже не помощь. Это травля. На этом месте Хоуп, кажется, могла бы даже усмехнуться, если бы всё вокруг не было так катастрофически плохо. Но уголок её губ всё же дёрнулся — коротко, зло, почти болезненно, как у человека, которого родной ребёнок умудряется бесить даже заочно и в момент, когда он готов убить полштата Невада. Она быстро перебрала остальные паспорта. На секунду зависла, увидев своё фото под каким-то слишком гладким, слишком нелепо элегантным чужим именем, потом фыркнула и сунула документы обратно в сумку. — Думаю твой новый псевдоним придумала Фэйт. Кларк издал короткий, обречённый звук. — О, конечно. Ну разумеется. Твоей дочери явно надо смотреть меньше тиктока. Она уже снова ускорила шаг к выходу. — Если мы переживём этот день, — сказала Хоуп, — я лично спрошу её, почему в момент побега из страны ей показалось смешным назвать тебя МакТрахером. Кларк пошёл следом, всё ещё оскорблённый сильнее, чем ситуация объективно заслуживала. — Не «почему показалось смешным», а почему именно меня. У неё что, не было вариантов? Почему не, не знаю, Грег? Или Натан? Почему сразу имя порнозвезды на пенсии? — Потому что ты раздражаешь её, — сухо сказала Хоуп. — А, ну да. Тогда логично. Они уже почти вышли из лобби, когда Кларк всё-таки не удержался и добавил, качая головой: — Слушай, я, конечно, понимаю, что у вас семейный бренд — травмы, сарказм и проблемы с доверием, но чувство юмора у неё реально от тебя. Хоуп толкнула двери на выход так резко, что те едва не слетели с доводчиков. — Замолчи и садись в машину, Мактрахер. Кларк уставился на неё с искренним возмущением. — О, вот это уже низко. Но всё-таки пошёл за ней быстрее, потому что даже у него хватало ума понимать: смешная часть закончилась в ту секунду, когда двери отеля остались позади. ____________________ Дорога к исследовательскому центру становилась всё уже и хуже, будто сама природа давно решила, что нормальным людям туда ехать не стоит.  Асфальт сначала пошёл трещинами, потом почти кончился, уступая место убитой подъездной дороге, по краям которой росли сухие кусты и кривые деревья. Впереди уже начинал вырисовываться силуэт самого здания — серый, мёртвый, слишком большой для этой глуши, — и в машине на секунду стало непривычно тихо. Кэс сидела впереди, поджав губы, сжимая в руках тот самый листок со списком, хотя читать там было уже нечего. Лиам вёл машину напряжённо, обеими руками вцепившись в руль так, будто хотел не просто доехать, а дотащить их всех туда вопреки судьбе, физике и тупости окружающих. Ник, развалившийся сзади, уже не выглядел ленивым туристом. Он смотрел в окно, чуть подавшись вперёд, и чем ближе они подъезжали, тем яснее становилось: он тоже чувствует, что что-то не так. Первой минивэн заметила Кэс. Он стоял чуть в стороне от здания, достаточно далеко, чтобы издалека не бросаться в глаза, и достаточно близко, чтобы это не могло быть случайностью. Тёмный, безликий, очень… служебный. Не машина людей, которые приехали купить наркотики, устроить подростковую хоррор-экскурсию или заняться чем-то ещё по-человечески идиотским. Машина тех, кто приехал по делу. Кэс резко втянула воздух. Ник увидел её лицо раньше, чем она успела что-то сказать, перевёл взгляд туда же — и в ту же секунду между ними произошло то, что бывает редко и поэтому особенно страшно: они поняли одно и то же сразу. — Сворачивай! — одновременно заорали они. Лиам аж дёрнулся. — Чего — куда сворачивать?! — В сторону! — рявкнула Кэс. — Живо, мать твою! — добавил Ник. Но Лиам, как нормальный человек, которому вообще-то полезно знать, зачем его сейчас собираются убить манёвром на полном ходу, всё ещё не успел среагировать. Он только начал поворачивать голову, пытаясь одновременно смотреть на дорогу, на минивэн и на двух психов, которые орали у него над ухом. Ник не стал ждать. Он буквально навалился вперёд между сиденьями, одной рукой вцепился в спинку, второй схватился за руль и дёрнул его в сторону с такой скоростью, что Лиам даже выругаться не успел. Машину швырнуло. Колёса сорвались с узкой подъездной дороги, влетели в грязь и сухую траву, ветки хлестнули по окнам, Кэс ударилась плечом о дверь и зло выругалась сквозь зубы, а Лиам инстинктивно всё-таки дёрнул руль обратно, пытаясь хоть как-то не дать им перевернуться. — Ник, твою мать! — Потом! — рявкнул тот. Машина влетела глубже между деревьями, подскочила на корне, её резко повело боком, потом носом вперёд, и в следующую секунду они с глухим, тяжёлым ударом врезались в дерево. Не так, чтобы всё разлетелось к чёрту, но достаточно, чтобы у всех на мгновение выбило воздух и мир стал белым шумом. Потом наступила тишина. Неправильная. Короткая. Лиам пришёл в себя первым и резко дёрнулся, тут же скривившись, потому что грудь отозвалась тупой болью от ремня. Перед глазами всё ещё плыло, но первое, что он увидел, была тонкая струйка дыма, поднимающаяся от капота. А второе — Ник. Который почти лежал на нём, втиснувшись с заднего сиденья вперёд после этого идиотского героического рывка к рулю. Лиам моргнул. — Слезь с меня. Ник, всё ещё тяжело дыша после удара, поднял голову, посмотрел на него слишком близко и вдруг, конечно же, выбрал худший из возможных моментов, чтобы стать снова собой. — Ого, — протянул он с ленивой, почти кокетливой усмешкой. — Ты обычно всегда так смущаешься от моего вида и близкого присутствия, или у меня праздник? Лиам уставился на него с таким выражением, будто всерьёз рассматривал вариант добить его прямо сейчас. — Я тебя ненавижу. — Неправда, — невозмутимо сказал Ник. — У тебя просто очень сложные чувства. Лиам, что ещё хуже, действительно чуть заметно смутился — не потому что хотел, а потому что организм после удара, адреналина и абсурдности ситуации решил отключить ему половину фильтров. Кэс, уже отстёгивая ремень и открывая дверь, резко обернулась на них. — Мальчики, хватит флиртовать. На выход. Нас могут засечь. Этого хватило, чтобы оба разом пришли в себя. — Мы не флиртуем, — огрызнулся Лиам, толкая Ника в плечо. — Пока что, — с лёгкостью парировал тот, но всё-таки слез и первым выбрался наружу. Кэс уже стояла снаружи, пригнувшись у машины, напряжённая, как натянутая струна, и всматривалась туда, сквозь деревья, обратно к дороге. Минивэн никуда не делся. И исследовательский центр тоже. Просто теперь они были здесь — в лесу, в дымящейся машине, слишком близко к месту, где всё уже, скорее всего, пошло по самому худшему сценарию. Кэс уже пригнулась у покорёженного капота, почти сливаясь с тенью между деревьями, и смотрела сквозь ветки в сторону подъездной дороги так сосредоточенно, что даже Ник на секунду перестал ухмыляться. Лиам только выбрался из машины, с силой захлопнул дверь и тут же поморщился, потому что от резкого движения в груди неприятно кольнуло, но времени жалеть себя сейчас не было. Ник присел рядом с Кэс, уже заметно тише прежнего, и спросил вполголоса: — Видишь что-нибудь? Кэс не ответила сразу. Её взгляд скользил по минивэну, по линии деревьев, по окнам исследовательского центра, и с вампирской концентрацией она будто собирала картинку не глазами, а сразу всем телом — слухом, нюхом, внутренним напряжением. — В машине как будто уже никого нет, — тихо сказала она наконец. — Двери закрыты. Движения не слышу. Сердцебиений оттуда тоже. Ник выдохнул слишком быстро: — Это хорошо. Потом встретился с ней взглядом. И тут же поправился, чуть нервнее, чем хотел бы показать: — Ладно. Это не хорошо. Это плохо. Я понял. Кэс медленно повернула к нему голову и уставилась так, что даже при всём своём врождённом самодовольстве он на секунду неловко кашлянул и отвёл взгляд в сторону деревьев, будто там внезапно стало очень интересно. Лиам тем временем уже оглядывался по сторонам, всё ещё пытаясь вернуть ситуации хотя бы видимость логики. — Давайте в этот раз, — сказал он сквозь зубы, но достаточно тихо, чтобы не улетело эхом, — хотя бы один раз сделаем всё нормально. По правилам. Подождём Хоуп. Ник медленно поднял на него взгляд. — Серьёзно? Он облокотился локтями о колени, всё ещё сидя на корточках, и прищурился. — Там вроде как осталась твоя бывшая возлюбленная, если мне не изменяет память, подруга. Что случилось с героями в этом мире? Их отменили? Кэс повернула к нему голову с таким скепсисом, что в этом одном взгляде уместилось больше, чем в полноценной лекции. Потом она очень ровно, очень сухо протянула: — Действительно. Ник на секунду даже не нашёлся, а потом быстро расправил плечи и вернул себе лицо человека, который вообще-то всегда контролирует разговор. — Кэс, — сказал он почти обиженно, — у тебя самые прекрасные чёрные глаза из всех, что я видел, но не смотри на меня так. Она продолжала смотреть. Он вздохнул и уже тише, без прежней бравады, добавил: — Моя мать, между прочим, до моего рождения тоже постоянно лезла во все возможные передряги. Мне совершенно не хочется, чтобы судьба решила сделать это семейной традицией и подарила мне шанс активировать спящий волчий ген. Я, знаешь ли, очень не в восторге от идеи убить кого-нибудь сегодня. Или вообще когда-нибудь. Кэс коротко, зло хмыкнула. — Ну тогда тебе повезло, трусливый ты кусок роскоши, что Джейден не погиб, когда ты нас обманул. Улыбка у Ника чуть дёрнулась и застыла. — Кэс… Но она уже не собиралась останавливаться. Голос стал ниже, жёстче, и в нём не было ни тени прежней лёгкости. — Когда ты манипуляциями заставил Джейдена выпустить тебя из той пентаграммы в Триаде. Помнишь? Или у тебя память избирательная, когда дело доходит до последствий твоих блестящих решений? Лиам тихо выдохнул, сразу поняв, что это тот самый момент, когда всё опять рискует полететь в ад, только уже не снаружи, а между ними. Ник выпрямился медленно. На лице у него ещё держалась обычная полуулыбка, но теперь она стала тоньше, опаснее и заметно менее настоящей. — О, я всё прекрасно помню, — сказал он спокойно. Слишком спокойно. — И именно поэтому предлагаю не влетать туда вслепую, как трое статистов в дешёвом хорроре. Кэс прищурилась. — А я-то подумала, ты просто очень не хочешь рисковать своей идеальной задницей. Ник чуть склонил голову, и в его взгляде впервые за долгое время промелькнуло что-то почти настоящее. Не кокетство. Не игра. Раздражение, в котором, как это часто у него бывало, пряталось нечто глубже. — Моя идеальная задница тут вообще ни при чём. Я не хочу, чтобы кто-то из нас умер по тупости. Это, знаешь ли, довольно практичная позиция. — Практичная? — Кэс тихо усмехнулась, но в этом звуке тепла не было. — Забавно слышать это от человека, который половину жизни строит из себя ходячую проблему. — Половину? — автоматически уточнил Ник. — Я бы сказал, у меня стопроцентная вовлечённость в это. — Господи, — пробормотал Лиам, проводя ладонью по лицу. — Можете вы хотя бы две минуты не устраивать скандал и решить, что мы делаем? Кэс первой отвела взгляд от Ника и снова прислушалась к зданию. На этот раз дольше. Ветер шевелил сухие ветки, где-то в глубине старого комплекса скрипнула дверь или рама, и от этого звука по спине пробежал холодок. — Я не слышу внутри много людей, — сказала она наконец. — Но там что-то есть. Движение. И… не понимаю. Звуки глушатся, как будто часть здания экранирует. — Отлично, — мрачно сказал Лиам. — Значит, опять магия. Ник посмотрел в сторону центра, потом обратно на машину у дороги, потом на них обоих. Когда он заговорил снова, голос его стал уже совсем деловым. — Если в минивэне никого нет, это не значит, что его бросили. Это значит, что те, кто приехал, уже внутри. Или вокруг. Или ждут, пока кто-то вроде нас сделает что-то тупое. Кэс тихо фыркнула. — То есть твой обычный стиль. — Да, но сегодня я, как видишь, расту как личность. — Сомнительно, — отрезала она. Лиам выпрямился, глядя на здание сквозь деревья. — Я всё равно считаю, что надо дождаться Хоуп. Ник открыл рот, явно собираясь снова съязвить про героев, любовь и отсутствие смелости, но в этот момент Кэс резко подняла руку, заставляя обоих замолчать. Все трое замерли. Издали, со стороны дороги, донёсся глухой хлопок двери. Потом ещё один. Ник и Кэс одновременно переглянулись. Лиам уже сжал челюсть. Кэс медленно прошептала: — Кажется… теперь мы точно не одни. ______________________ Азраэль влетел в зал на вампирской скорости так резко, что воздух за ним будто рванул следом. Просторное помещение с квадратной чашей посередине встретило его эхом голосов, запахом сырого бетона и чужого присутствия, слишком плотного для случайности. Всё это он уловил ещё в коридоре — несколько сердцебиений, приглушённые шаги, чужие голоса, и поэтому в зал он уже входил не как человек, который хочет разобраться, а как хищник, который заранее решил, что кому-то сейчас не повезёт. Первого мужчину он взял со спины. Резко. Чисто. Ладонь легла на горло, вторая рука дёрнула корпус назад, фиксируя так, что ещё одно движение — и шея хрустнет. Мужчина только успел шумно втянуть воздух, когда Азраэль уже прижал его к себе, удерживая в идеальном захвате. — Что вы здесь делаете, — прошипел он ему в ухо, и в голосе было достаточно холода, чтобы вопрос не звучал вопросом. Но договорить он не успел.  Потому что он наконец нормально увидел, кого именно собирается убивать. Трое мужчин. Азиаты. Не местные культисты, не охрана, не случайные наёмники из дешёвых триллеров. Собранные, слишком спокойные, с той специфической неподвижностью, которая выдавала в них не обычных людей, а тех самых триадовских специалистов, от которых пахло дисциплиной, препаратами и чужой, выверенной жестокостью. Рядом — ещё один мужчина, крупнее, шире в плечах, с той характерной тяжестью в осанке, по которой сразу угадывался оборотень. Не молодой. Тучный. Из тех, кто не тратит движения зря. И женщина. Азраэль увидел её — и на одну короткую секунду всё внутри действительно застыло. Селена. Глава Триады. Женщина, которая уже несколько недель как должна была быть мертва от его рук. Он сам видел, как она падала на пол. Сам оставил её умирать. Сам был уверен, что вычеркнул её из этого мира. А она стояла сейчас у края бетонной чаши, прямая, безупречно собранная, в тёмном пальто, слишком спокойная для призрака и слишком живая для мертвеца. Лицо — всё то же: красивое, сухое, почти аристократичное, с этим холодным выражением человека, который смотрит не на людей, а на полезные и бесполезные ресурсы. И ещё хуже было другое. Лорен стояла недалеко от них. И она не выглядела пленницей. Не выглядела человеком, которого застали врасплох. Не выглядела даже просто напряжённой. Нет. Она стояла рядом с ними как союзница. Почти как часть этой картины. Без враждебности, без удивления, с выражением человека, который всё это время знал, чем закончится разговор, и только ждал, когда остальные наконец догонят. Азраэль медленно перевёл взгляд с Селены на Лорен. Вот теперь всё стало не просто плохо. Вот теперь ловушка обрела форму. Мужчина в его захвате дёрнулся было, проверяя границу, но Азраэль тут же сильнее надавил на шею, и тот мгновенно замер, потому что даже без слов понял: один рывок — и его голова повернётся под невозможным углом. — Интересно, — сказал Азраэль уже тише, но от этого только опаснее. — Я, видимо, что-то пропустил. Селена чуть склонила голову, и на её губах появилась едва заметная улыбка. Не радостная. Хищная. Та самая, которой она обычно награждала людей перед тем, как сделать их жизнь короче или значительно хуже. — Скорее, — спокойно ответила она, — ты слишком многое о себе возомнил. Её голос был тем же, каким он его помнил: негромким, гладким, почти мягким, и именно поэтому по-настоящему мерзким. Она не повышала тон даже тогда, когда приказывала вскрывать людей, стирать им память или разбирать их на части в поисках чего-то ценного. Лорен усмехнулась краем губ, глядя на выражение его лица с почти искренним удовольствием. — Сюрприз. Азраэль не удостоил её ответом. Он смотрел только на Селену, потому что всё остальное уже становилось второстепенным. Лорен — предательница, это неприятно, но хотя бы логично. Триадовцы — тоже ожидаемо. Но Селена… её присутствие меняло всё. Значит, либо его тогда обманули, либо она пережила то, что не должна была пережить, либо Триада теперь играет на уровне, где смерть — уже не финальная точка, а временная техническая неисправность. — Ты кажется должна быть мертва, — сказал он. Селена чуть улыбнулась шире. — А ты, как я вижу, всё ещё слишком эмоционален для хорошего стратега. Мужчина, которого он держал, сдавленно выдохнул, и Азраэль машинально усилил хватку, не сводя глаз с неё. — Ещё одно движение, — спокойно сказал он, — и я сверну ему шею. — Возможно, — ответила Селена, — но тогда тебе придётся объяснять Фэйт, почему в здании, полном проблем, стало на одну проблему больше. Это имя прозвучало так буднично, так небрежно, будто она уже имела на него право, и от этого внутри у Азраэля что-то опасно дёрнулось. Он понял сразу. Не только ловушка. Не только Лорен. Они уже знали, что Фэйт здесь. Они ждали. Или, что ещё хуже, не просто ждали — рассчитывали именно на это. Он не показал, как его это задело. Только чуть перевёл вес, перестраивая стойку так, чтобы видеть всех сразу: Селену, Лорен, оборотня, двух остальных и чашу посередине, словно само помещение теперь стало частью их схемы. Лорен чуть качнула головой, будто читая эту перестройку. — Не смотри так, Аз. Это не совсем то, что ты думаешь. Он наконец перевёл на неё взгляд. — Нет? — тихо спросил он. — Потому что пока всё выглядит так, будто ты привела нас прямо в пасть Триаде. — Не нас, — мягко поправила Селена. — Её. И вот это уже прозвучало как удар гонга в пустом зале. Тишина после этих слов стала почти слышимой. Азраэль ничего не сказал, но рука на шее пленника напряглась так, что тот тихо захрипел. Селена это, конечно, заметила. И осталась совершенно спокойной. — Ты можешь продолжать изображать, что контролируешь ситуацию, — сказала она. — Это даже трогательно. Но если бы ты действительно её контролировал, ты бы сейчас не стоял здесь с моим сотрудником в руках и выражением лица человека, который только что понял, что его тоже переиграли. Лорен коротко выдохнула через нос, почти как смешок, и в этом звуке было слишком много самодовольства. Азраэль медленно повернул голову к ней. И именно в этот момент, впервые за всю сцену, в его взгляде не осталось ничего человеческого. Ни сарказма, ни усталости, ни даже привычного цинизма. Только очень холодное, очень чёткое понимание. Лорен не просто работала на себя. Она сдала их. И если бы он сейчас позволил себе хоть одну лишнюю эмоцию, Селена увидела бы это как кровь в воде. Поэтому он только усмехнулся. Коротко. Почти лениво. Так, будто всё происходящее не выбило землю у него из-под ног, а просто подтвердило то, что он и так давно подозревал. — Вот как, — произнёс он. — Значит, у нас сегодня вечер воссоединений. Селена улыбнулась уже открыто. — А ты всё ещё умеешь держать лицо. Это приятно. — А ты всё ещё не умеешь умирать, — ответил он. И только Лорен, пожалуй, уловила, как опасно спокойно это прозвучало. — Отпусти мистера Накамуру и просто выслушай меня, — сказала Лорен неожиданно спокойно, почти примирительно, и от этого её тон звучал ещё подозрительнее. — Правда, Аз. Не сверкай так своими гибридными спецэффектами, это никого не впечатляет. Азраэль и сам чувствовал, как по лицу уже проступили вены, как золото в глазах стало слишком ярким, слишком волчьим, слишком близким к тому состоянию, где он обычно сначала ломает, а потом, если остаётся настроение, задаёт вопросы. Мужчина в его захвате дышал осторожно, коротко, и явно понимал, что граница между «жив» и «свернута шея» сейчас держится на чужом терпении. Двое других азиатов уже чуть сместились, неявно, но достаточно для того, чтобы любой, кто хоть раз видел обученных магов, понял: они готовы сорваться в атаку. Оборотень тоже стоял не расслабленно, а слишком собранно, и если бы Азраэль сейчас дёрнулся сильнее, зал в ту же секунду стал бы бойней. Он заметил это всё сразу. И именно поэтому медленно, почти демонстративно, ослабил хватку ровно настолько, чтобы мужчина не захрипел, но не вздумал рыпаться. А затем толкнул его в сторону от себя. Потом поднял взгляд на Лорен, а когда заговорил, лицо у него уже снова было почти спокойным. Почти. — Говори тогда. Лорен выдохнула так, будто именно этого и добивалась. Она чуть повернулась, бросила быстрый взгляд на Селену, потом снова на него. — Моя мать тогда, на кладбище, сказала одну вещь, которую я не сразу поняла, — начала она. — Что Фэйт — живое воплощение хаоса и возрождения. Наша погибель и наше спасение. Азраэль даже не попытался скрыть усталую насмешку. — Я уже слышал от ведьм байки о том, что наследник Хоуп Майклсон якобы будет решать, кто правит этим миром, а кто исчезнет в забвении. Так что псевдопророчества, если честно, не слишком убедительная база. Лорен не обиделась. Наоборот, будто ждала именно этого. — Я тоже так думала, — сказала она. — А потом поняла, что мама имела в виду совсем не то, что повторяли ведьмы и культисты. Не романтический бред про королеву апокалипсиса. Не красивую мистическую сказку. Всё гораздо конкретнее. Она сделала шаг к краю пустой бетонной чаши и кивнула куда-то вниз, будто сама конструкция центра теперь подтверждала её теорию. — Дочь Хоуп Майклсон создана, чтобы мы могли очистить этот мир. Вот почему те сектанты это шепчут. Вот почему они цепляются за неё как за знамение. Её кровь действительно может очистить мир от вампиризма. На этих словах один из азиатских мужчин едва заметно перевёл взгляд на Селену, а та осталась совершенно неподвижной, словно всё это уже давно было сказано между ними десятки раз. Лорен продолжила, уже с тем опасным блеском в глазах, который появлялся у неё всякий раз, когда идея переставала быть просто идеей и превращалась в личную веру: — Вампиры снова станут смертны. Не все разом, не мгновенно, не по щелчку, но принцип станет возможным. Система — возможной. Конец вида, который веками паразитировал на остальных, станет не фантазией Кетсии, а рабочим инструментом. Она чуть улыбнулась. — Но это её единственная польза в свободном состоянии. Во всём остальном она нас уничтожит. Не потому что захочет, а потому что не справится с тем, что в ней растёт. Она не удержит эту силу. Когда-нибудь потеряет себя. И тогда хаос действительно сожрёт всё вокруг. Азраэль смотрел на неё молча, не перебивая. Холодно. Слишком внимательно. — Триада может это преобразовать, — сказала Лорен. — Сделать из неё нечто большее. Намного более могущественное, чем она есть сейчас. Но что будет направлено. Сдержано. Под.. Азраэль усмехнулся, уже понимая раньше, чем она договорила. — Под вашим контролем. — Он чуть склонил голову. — Я понял. Речь не о спасении Фэйт. Речь о том, чтобы вселить в неё Маливора. В зале стало ещё тише. Лорен не отвела взгляд. Значит, либо давно приняла, как это звучит со стороны, либо перестала считать это чем-то, что вообще нужно смягчать. — Это спасёт нас всех, — сказала она. — Как трогательно. — Не паясничай, — резко бросила она. — Ты знаешь, что я права хотя бы в одном. Она уже нестабильна. Сила растёт быстрее, чем её психика успевает к ней адаптироваться. Её трещины уже видны. После Нового Орлеана — особенно. После храма — тем более. Она не превратится просто в сильную ведьму или очередного трибрида. Она превратится в бомбу. Азраэль ничего не сказал, но в глубине золотых глаз что-то дрогнуло — не согласие, скорее раздражение от того, что часть сказанного была опасно близка к правде. Лорен тут же почувствовала это и пошла дальше. — А так Триада сможет сдержать Маливора. С помощью знака. Так же, как делали это раньше с ним. Не дать ему разрастись, не дать выйти из-под контроля, не дать ей сломаться окончательно. Он станет сосудом внутри сосуда. Запечатанной силой. Направленной силой. Азраэль тихо рассмеялся, и этот звук прозвучал хуже любого рыка. — Направленной? — переспросил он. — Удобное слово. Очень стерильное. Особенно если речь идёт о том, чтобы посадить в неё древнюю пустоту и назвать это стабилизацией. Лорен раздражённо вскинула подбородок. — Лучше так, чем ждать, пока она сама станет чем-то хуже. — Под вашей властью, — повторил он уже жёстче. — Не под контролем. Не под защитой. Под вашей властью. Селена впервые за всё это время вмешалась лично, и от одного её голоса температура в зале как будто упала на пару градусов. — Власть — это просто форма ответственности, которую слабые любят демонизировать, когда не могут нести её сами. Азраэль медленно повернул к ней голову. — Ты всегда умела назвать клетку архитектурным решением. Селена чуть улыбнулась, принимая это почти как комплимент. — А ты всегда был слишком эмоционален для по-настоящему больших стратегий. — Стратегий? — он скользнул взглядом по Лорен, потом снова на неё. — Ты называешь стратегией идею вживить Маливора в девушку, которая уже едва держит себя, и надеяться, что цепь удержит его в этот раз? После всего, что было? — Не надеяться, — спокойно сказала Селена. — Подготовиться. Лорен быстро подхватила: — У нас есть её кровь. Есть ритуал отсечения. Есть структура, которую можно встроить поверх старой. Сначала мы дадим ей поверить, что удаляем узел. Фактически — перенесём его в управляемую форму. И тогда её не разорвёт, а мы получим… — Оружие, — закончил за неё Азраэль. Лорен не стала спорить. — Спасение. — Для вас. — Для всех, — упрямо сказала она. — Потому что если Фэйт сорвётся сама, никто не сможет её остановить. Ни Хоуп. Ни ты. Ни ведьмы. Никто. А с Маливором внутри и знаком Триады у нас хотя бы будет система. Азраэль чуть сильнее сжал плечо Накамуры, и тот тут же зажмурился, не издавая звука. — Вы говорите о ней так, будто она уже не человек. Лорен посмотрела на него с неожиданно прямой жалостью. — Аз. Она давно уже не просто человек. — Это не ответ. — Это единственный ответ, который имеет значение, — вмешалась Селена. — Либо она станет инструментом, который можно удержать и использовать, либо катастрофой, которую потом придётся переживать всем. И вот тут Азраэль наконец понял, что в этой схеме было самым мерзким. Не Лорен. Не Селена. Не Триада. А то, что они действительно верили, будто делают правильный выбор. Не потому что сошли с ума, а потому что нашли достаточно правдоподобную логику, чтобы назвать насилие необходимостью. Он усмехнулся снова. Почти беззвучно. — И вы хотите, чтобы я в это поверил? Селена посмотрела на него так, будто он задал глупый вопрос. — Нет. Мы хотим, чтобы ты не мешал. Лорен добавила мягче, почти по-дружески: — Ты же сам понимаешь, что назад уже не отмотать. Она всё равно дойдёт до этой точки. Разница только в том, встретит она её одна… или в системе, которая не даст ей уничтожить всех вокруг. Азраэль выдержал паузу так долго, что тишина между ними стала почти невыносимой.. Лицо Азраэля при этом оставалось совершенно спокойным. Слишком спокойным. — Допустим, — сказал он. — Я вас услышал. Лорен явно ждала большего. Может, вспышки. Может, отказа. Может, хотя бы открытой ненависти. Но он дал только это. Селена чуть прищурилась. — Допустим? — Допустим, — повторил он, — если отбросить то, насколько всё это отвратительно, вы всё равно упираетесь в одну и ту же проблему. — Какую? — спросила Лорен. Азраэль посмотрел прямо на неё. — Фэйт. Она не подпишется под это добровольно. А если попробуете сломать её в таком состоянии, она либо сорвёт ритуал, либо сожжёт половину здания раньше, чем вы дойдёте до своих священных знаков. Так что либо у вас есть способ провести это без её согласия и не сдохнуть в процессе… — он чуть склонил голову, — либо вся ваша большая, чистая и такая прекрасная идея пока держится на воздухе. Селена не сразу отвела взгляд от Азраэля. Она стояла так спокойно, будто весь этот разговор не был безумием даже по меркам Триады, и только потом медленно повернула голову к Лорен. — Ты не сказала ему, — произнесла она негромко, но в её голосе не было вопроса. Это уже было знание. Проверка. Холодная, как лезвие. Лорен на секунду замолчала. Впервые за всё это время в её лице мелькнуло что-то вроде вины, но не глубокой, не разъедающей — скорее той, с которой живут люди, давно убедившие себя, что ради большой цели можно позволить себе быть чудовищем чуть чаще, чем хотелось бы. Она посмотрела на Азраэля. — Я не сказала, — признала она. — Но это было вынужденно. Его лицо не изменилось. Вообще. Только глаза стали ещё тише. Ещё опаснее. Лорен, будто почувствовав, что если сейчас не договорит быстро, то уже может не успеть, продолжила: — Фэйт парализована на несколько часов. Благодаря тому, что я ей вколола. И… благодаря тому, что ты уже помог мне довести её до нужного состояния. Она поспешно добавила, пока он не перебил: — Она не поймёт, что Триада здесь. Не поймёт, что это ритуал по Маливору. Её вампирская и волчья стороны не подавлены полностью, но приторможены настолько, что кровь из-за сыворотки будет восстанавливаться очень медленно. Она не создаст проблем в начале. Азраэль ничего не сказал. Лорен сделала ещё шаг, уже почти оправдываясь перед ним, хотя старалась, чтобы это не было заметно. — Во время ритуала она, конечно, почувствует. Но к тому моменту уже будет поздно. Её душу… уберут из уравнения. Чтобы она не была флагом опасности. Чтобы не боролась с Маливором. Чтобы её тело стало настоящим сосудом. Настоящим, стабильным, контролируемым. Она говорила это быстро, почти жадно, как человек, который повторял себе эти слова много раз и теперь цеплялся за них, как за единственную моральную опору. — Это спасение мира, Азраэль, а не апокалипсис. Пока Триада будет коммодорами Маливора в теле Фэйт, он не станет тем апокалипсисом, о котором пророчат. Всё продумано. Всё именно для этого. В зале на секунду стало так тихо, что слышно было только дыхание людей и далёкий, едва уловимый скрежет металла где-то в старом здании. Азраэль медленно повернул голову и посмотрел на Селену. — А как же месть? — спросил он почти лениво. — За то, что я вас предал. За то, что пытался убить тебя. За то, что всё это вообще произошло. Селена выдержала его взгляд без малейшей спешки. Ответила, впрочем, Лорен. Будто спешила первой закрыть этот вопрос. Будто именно это сейчас должно было окончательно склонить чашу. — В сделку, которую я заключила с Триадой, входит ваша безопасность, — сказала она. — Твоя. Моя. Авии. На имени сестры Азраэля её голос дрогнул едва заметно, и это, пожалуй, было самым живым звуком за весь разговор. — Авия будет первой в очереди на получение лекарства. А потом… — она посмотрела прямо ему в глаза, — потом, конечно, ты тоже избавишься от того, во что тебя превратила Хоуп. И вот тут что-то изменилось. Не резко. Не заметно для тех, кто его не знал. Но Селена заметила. Лорен тоже. Азраэль не отвёл взгляда. Не усмехнулся. Не бросил колкость. Несколько секунд он просто стоял, будто действительно взвешивал всё это в себе, и в этой паузе Лорен явно уже начинала дышать чаще — не от страха, а от напряжённой надежды, что сейчас, после всего, он наконец выберет ту сторону, которую она ему подготовила. Потом он очень спокойно сказал: — Хорошо. Лорен замерла. Даже Селена чуть прищурилась, словно проверяя, не ослышалась ли. Азраэль перевёл взгляд с неё на Лорен и повторил уже чётче: — Я согласен с планом. Лорен выдохнула так, будто всё это время стояла под водой и только сейчас смогла подняться на поверхность. На её лице на секунду проступило почти детское облегчение — короткое, неосторожное, очень живое. В следующую секунду она уже почти подбежала к нему, не скрывая этой внезапной радости, и обняла быстро, крепко, как будто всё это напряжение, весь этот путь, вся эта кровь и ложь наконец должны были закончиться ощущением: да, решение принято, да, он рядом, да, она не зря дотащила это до конца. Он обнял её в ответ. Слишком крепко. Так крепко, что со стороны это могло показаться не просто поддержкой, а почти освобождением. Как будто он и правда наконец выдохнул. Как будто решил, что поступает правильно. Как будто на этом выбор завершён. Лорен, прижатая к нему, на секунду зажмурилась, и в этом жесте было столько облегчения, что она даже не заметила, насколько неподвижным оставалось его лицо поверх её плеча. Потом она всё-таки отстранилась, всё ещё с лёгким, ошеломлённым счастьем в глазах, и быстро переглянулась с Селеной. — Нужно дать магам подготовить площадку для ритуала, — сказала она уже собраннее, но всё равно с той новой теплотой в голосе, которая звучит только после долгожданной победы. — Пошли. Азраэль посмотрел на неё, потом на Селену, потом медленно опустил взгляд на ладонь Лорен, когда она потянулась к нему. И взял её за руку. Спокойно. Без колебания. Со стороны это выглядело именно так, как и должно было выглядеть: человек, который принял сторону, принял сделку и идёт дальше вместе с союзниками. Лорен пошла первой, увлекая его за собой, и в её шаге уже не было прежней осторожности. Она двигалась так, будто впереди их ждёт не новая стадия кошмара, а почти триумф. Маги в зале начали расходиться к чаше, переговариваясь на своём языке, оборотень двинулся в сторону оборудования, Селена осталась на месте ещё на секунду, провожая их внимательным, слишком опытным взглядом. Но и она, кажется, в конце концов решила принять увиденное за чистую монету. Потому что Азраэль шёл рядом с Лорен, держа её ладонь в своей, и выглядел человеком, который только что сделал выбор. Именно тот, который от него ждали. Лорен вела его быстро, почти слишком быстро, по боковому коридору, будто боялась, что если замедлится хоть на секунду, то сама же передумает. За их спинами зал с пустой бетонной чашей постепенно оживал: там уже двигались люди Селены, глухо перекликались между собой, что-то переставляли, тащили, готовили, и это шуршание подготовки, этот звук налаживающейся машины всегда был хуже любого крика, потому что означал одно — всё уже решено, осталось только выполнить. Они свернули ещё раз и остановились у узкой двери с облупленной краской. Лорен толкнула её внутрь первой, не оглядываясь, и Азраэль вошёл следом, уже на чистом инстинкте отмечая всё сразу: маленькая комната, когда-то, видимо, принадлежавшая медперсоналу, старый продавленный диван у стены, металлический шкаф с приоткрытой дверцей, раковина, стол, два пластиковых стула, затхлый запах старого кофе и антисептика, въевшийся в стены так глубоко, будто люди здесь до сих пор делают вид, что лечат, а не калечат. Дверь за их спинами закрылась. Лорен тут же резко отступила на шаг назад к двери. Слишком резко. Не как человек, который просто хочет пространство для разговора, а как тот, кто уже всё рассчитал и теперь только ждёт, когда другой заметит, что разговор не совсем добровольный. Азраэль нахмурился и двинулся к ней почти сразу, без слов, просто чтобы сократить это странное, нарочитое расстояние, но не успел сделать и полноценного шага, как врезался во что-то невидимое. Удар был короткий, упругий, неприятный, словно воздух перед ним внезапно стал стеклом. Он остановился, медленно поднял руку и снова коснулся пространства перед собой. Плотная магическая преграда. Невидимая, но осязаемая. Холодная. Азраэль не сразу повернул голову к Лорен. Сначала проверил барьер ладонью, потом сильнее, потом уже обеими руками, и только после этого посмотрел на неё. Она стояла с другой стороны, прижавшись спиной почти к двери, и в её лице было то самое выражение, которое появляется, когда человек делает что-то, что сам ненавидит, но уже убедил себя, что это необходимо. — Прости, — сказала она быстро. — Но это ради твоей безопасности. Чтобы ты не натворил ничего. Он ничего не ответил. Только ещё раз провёл ладонью по преграде, прислушиваясь к тому, как магия под пальцами откликается не как знакомое ведьминское полотно, а как что-то сыроватое, подпитанное, пришитое снаружи. — У тебя магия, — сказал он наконец. Лорен коротко выдохнула. — Да. Это прозвучало почти с вызовом, но вызов тут же сломался о реальность, потому что оба знали: своей магии у неё больше быть не должно. Она потеряла её в Новом Орлеане, выгорела, выскребла себя до дна, и он видел это слишком близко, чтобы сейчас принять происходящее за чудо. Он смотрел на неё молча, и чем дольше смотрел, тем сильнее внутри начинало шевелиться не осознание, а раздражение от того, что где-то рядом уже лежит ответ, а он всё ещё не может схватить его за горло. Лорен, видимо, приняла его молчание за что-то другое и поспешно сказала: — Это не моя магия в прежнем смысле. Я не вернула её полностью. Это временно. Он медленно склонил голову набок. В голове мелькнуло не решение, а звук. Чужое дыхание. Женское. Тогда, в отеле. Из ванной в её номере. Он слышал его, отметил, но не придал значения, потому что в тот момент Фэйт была важнее всего остального. Её запах, её голос, её шаги, её безопасность вытеснили всё. Он не проверил. Не вошёл. Не спросил. И сейчас это неясное воспоминание вдруг дёрнулось внутри с неприятной ясностью. — В ванной, — сказал он тихо. Лорен замерла. Он поднял на неё глаза. — В твоём номере. Я слышал там женщину. Она ничего не ответила сразу, но именно в этой короткой задержке и было признание. — И ты решила, что я не стану проверять, — продолжил он уже спокойнее. — Потому что тогда я был занят другим. — Это не то, что ты думаешь, — сказала Лорен, но голос у неё уже был тише. Он коротко усмехнулся. — Забавно. Потому что пока всё выглядит так, будто ты где-то прячешь источник. Она открыла рот, явно собираясь снова уйти в полуправду, но не успела. Потому что в этот момент он услышал это. Не слова сначала. Не магию. Звук. Далёкие шаги в коридоре. Несколько человек. Лёгкое волочение, будто кого-то ведут не в полном сознании. Потом голос. Мужской, сухой, на японском. Потом ещё один. Ещё ближе к залу. А потом — то, что он узнал бы из сотни других звуков. Дыхание Фэйт. Слабое, неровное, раздражённо-рваное, как у человека, который пытается держаться на упрямстве, когда тело уже сдаёт. Её вели. На ритуал. Азраэль резко рванулся вперёд, даже не думая, и со всей силы врезался в барьер снова. На этот раз удар был таким, что по невидимой поверхности прошла рябь, а у него самого на секунду дёрнулась челюсть от злости. — Очередная ложь, Лорен, — прошипел он, резко оборачиваясь к ней. — Ты сказала, что Фэйт не узнает, что здесь Триада. Что она будет думать, будто это твой ритуал. Лорен отвела взгляд. И это было почти хуже, чем если бы она начала оправдываться сразу. — Я сказала это, чтобы тебя успокоить, — произнесла она наконец. — Потому что Селена сказала, что ты слишком привязался к трибриду. Он смотрел на неё молча. Лорен сделала маленький, нервный вдох, будто сама понимала, что в этой комнате сейчас опаснее не барьер, а правда. — Ты оказывается подкармливал её тогда в Триаде, — сказала она тихо. — Ещё до того, как узнал про кровь. До лекарства. До всего этого. Ты сделал это просто потому что не смог иначе. Эти слова повисли между ними тяжело и мерзко, потому что в них было слишком много того, что он сам о себе не хотел признавать вслух. Он медленно выпрямился у барьера. Лицо у него стало совсем спокойным. Настолько, что Лорен тут же насторожилась сильнее. — Поэтому ты решила запереть меня, — сказал он. — Потому что Селена испугалась, что я сорву всё ради неё. — Потому что ты бы сорвал, — резко ответила Лорен, и в голосе вдруг прорезалось настоящее отчаяние. — Аз, ты бы всё разрушил в последний момент. И, может, даже не ради Фэйт самой, а просто потому, что не выдержал бы видеть это. А у нас нет больше времени. Нет больше запасного плана. Нет второй попытки для Авии. Нет другого шанса для тебя. Нет… Он ударил ладонью по барьеру так резко, что она вздрогнула и осеклась. Магия пошла волной, но устояла. — Не смей говорить мне про шансы, — сказал он тихо. — Пока они ведут её туда. Лорен на секунду зажмурилась, потом снова открыла глаза и заставила себя выдержать его взгляд. — Я делаю это потому, что иначе ты вмешаешься и всё испортишь. Потому что в зале сейчас не пять человек, а система, которая сильнее нас обоих. Потому что если ты выскочишь туда с гибридными глазами и жаждой крови, тебя положат первым же знаком на полу. И тогда всё, через что мы прошли, всё, что я придумала, всё, что я построила, будет зря. Он не ответил. Снаружи снова послышались шаги. Уже ниже по коридору. Уже дальше. Фэйт уводили всё ближе к чаше. Азраэль снова прислушался, и на этот раз в звуке её дыхания было что-то, от чего внутри неприятно скрутило: она всё ещё не понимала до конца. Чувствовала, что ей плохо. Что её ведут. Что вокруг слишком много чужих голосов. Но ещё не знала главного. Он медленно повернул голову к Лорен. — И ты правда решила, что я потом это тебе прощу. Она невесело усмехнулась. — Нет. Я решила, что лучше ты возненавидишь меня живой, чем мёртвый помешаешь всему и оставишь Авию жить потрошителем так же, как раньше. Тишина в комнате стала почти невыносимой. Азраэль больше не бился о барьер, больше не повышал голос, и именно это сейчас было страшнее всего. Он стоял совершенно неподвижно, слушал удаляющиеся шаги и понимал, что время уходит не просто быстро — оно уже почти ушло. Лорен тоже это поняла. И оттого заговорила тише, будто надеялась, что если голос станет мягче, его будет легче вынести. — Я не хотела, чтобы ты узнал именно так. Он медленно перевёл на неё взгляд. — Но соврала всё равно. — Да. — И заперла меня. — Да. — И отдала её туда, не сказав правды. На этот раз Лорен ответила не сразу. — Да. Он долго молчал, а потом вдруг очень тихо усмехнулся, и этот звук прозвучал так, будто что-то внутри него окончательно переломилось не в сторону ярости, а в сторону куда более холодной вещи. — Хорошо, — сказал он. Лорен нахмурилась, не поняв. — Что? Азраэль отошёл от барьера на шаг, уже не глядя на неё, и снова прислушался к тому, как далеко уводят Фэйт. Его лицо было совершенно спокойным, почти нечитаемым. — Теперь хотя бы понятно, на чьей ты стороне.  И только после этого он снова посмотрел на невидимую стену между ними так, будто начал рассчитывать не силу удара, а время. Лорен всё ещё стояла по ту сторону барьера, напряжённая, виноватая, упрямая, и в её лице было слишком много всего сразу — страха, решимости, надежды, той старой, почти девчоночьей привязанности, которую она так долго держала внутри, что сама уже не умела отделить её от одержимости. Азраэль смотрел на неё молча ещё несколько секунд, потом снова шагнул ближе и теперь уже почти упёрся в невидимую стену лицом. Между ними оставались какие-то жалкие сантиметры магии, но с такого расстояния это уже ощущалось почти как близость. — Она умрёт, да? — тихо спросил он. — Девушка из отеля. А потом твои силы опять исчезнут. И заклинание тоже. Лорен выдержала его взгляд, хотя в глубине глаз у неё что-то дрогнуло. — Ну… либо её, — сказала она, пожав плечом, — либо меня надо убить, чтобы чары спали. На этот раз Азраэль усмехнулся иначе. Мягче. Почти тепло. Он опёрся лбом о прозрачную преграду и посмотрел на неё снизу вверх — так, что от одного этого взгляда по коже у Лорен прошёл холодок. Не страх. Что-то хуже. Надежда, которой она слишком долго себе не позволяла. — Я бы не смог убить тебя, — сказал он тихо. — Ты это знаешь. Она сбилась. Совсем чуть-чуть. Но ему хватило и этого. Хватило того, как у неё сбилось дыхание, как дрогнули губы, как в глазах мелькнуло слишком человеческое, слишком уязвимое. — Что это значит? — спросила она уже не так уверенно. Азраэль смотрел на неё долго, устало, как будто сам не верил, что произносит это вслух. — То и значит. Он выпрямился, но не отошёл. — Ты мне слишком дорога, Лорен. Слишком давно. И, возможно… — он коротко выдохнул, отвёл взгляд в сторону, будто эти слова давались ему тяжелее, чем должны были, — возможно, всё это мракобесие с Фэйт пора заканчивать. Просто заканчивать с Фэйт. Имя повисло в воздухе чужим, лишним, и это было сказано именно так, как нужно: не резко, не зло, а с усталой обречённостью человека, который слишком долго тянул не туда и наконец признал, что идёт не за тем человеком.  Лорен моргнула. Он видел, как внутри неё нарастает растерянность, как старые надежды, спрятанные слишком глубоко, вдруг начинают поднимать голову, одна за другой, будто после долгой зимы им наконец дали воздух. — Ты же знаешь, — продолжил он тише, — я был влюблён в тебя ещё со школы. Знаешь это, да? Но никогда не понимал, взаимно ли. Ты была такая красивая. Такая недоступная. Будто вообще не про меня. Лорен сделала к барьеру один медленный шаг. Теперь её лицо было совсем близко. — Почему ты ничего не сказал? — спросила она почти шёпотом. — Почему не признался? Я… я ведь начала общаться с твоей сестрой только потому, что хотела, чтобы ты наконец меня заметил. Азраэль посмотрел на неё так, словно это было одновременно и смешно, и больно, и до отвращения поздно. — Потому что это всегда было странно, — сказал он с глухой усмешкой. — Ты — подруга моей сестры. Всегда рядом. Всегда вроде бы близко… и при этом недосягаемо далеко. Он лениво повёл рукой в воздухе, будто нащупывал воспоминание. — А по вечерам я фантазировал, как просто разговариваю с тобой без этого дурацкого напряжения. Как касаюсь тебя. Как понимаю, какие на ощупь у тебя волосы. Как могу уткнуться носом тебе в шею, вдохнуть твои духи… — его голос стал ниже, мягче, почти обволакивающим, — и поцеловать тебя наконец так, как хотел все эти годы. Не так как в ту быструю ночь. А по-настоящему. Лорен подошла ещё ближе. Теперь между ними был только прозрачный барьер и дыхание, оседающее на нём лёгким мутным туманом. — У тебя всё ещё есть чувства ко мне? — спросила она. — Такие, как тогда? Азраэль усмехнулся, но в этой улыбке было больше усталости, чем иронии. — Как бы я ни давил их, они сидят у меня в печёнке. Слишком глубоко. Я слишком долго сопротивлялся всему, что чувствую. У Лорен дрогнули губы. — Я же говорила тебе, что люблю тебя, — почти с обидой сказала она. — А ты всё это время был с Фэйт. Играл роль её верного поклонника. Её защитника. Его взгляд скользнул по её губам. — Если у тебя ко мне такие чувства, — произнёс он мягко, почти соблазнительно, — значит, ты должна понимать, что это взаимно. Ещё шаг. Совсем маленький. Азраэль потянулся к ней медленно, будто давая ей время остановить его. Но вместо губ его лоб с тихим стуком упёрся в прозрачную поверхность барьера. Он замер на секунду, потом грустно усмехнулся. — Вот же тупая магия, — пробормотал он. — Даже поцеловать любимую девушку не даёт. Лорен выдохнула почти нервный смешок.  И вот теперь она уже действительно верила. Не потому что слова были идеальны, а потому что они попали ровно туда, куда били все эти годы. В ту часть неё, которая слишком долго ждала, что однажды он всё-таки посмотрит на неё не как на союзницу, не как на проблему, не как на сестрину подругу, а как на женщину. — Я не могу тебя выпустить, — сказала она почти виновато. — Я обещала Триаде, что ты останешься здесь, пока не закончится ритуал. Потом тише добавила, уже не скрывая, как сильно ей хочется нарушить собственное обещание: — Но… я могу зайти к тебе. И шагнула вперёд. Барьер пропустил её легко, без сопротивления, словно признавал хозяйку чар. Магия скользнула по её телу серебристой рябью и снова сомкнулась за спиной. Теперь они стояли совсем близко. Настолько близко, что Азраэль видел, как у неё дрожат ресницы. Лорен подняла руку и потянулась к его лицу осторожно, почти неверяще. Он не отстранился. Наоборот, нежно положил ладонь ей на голову, пропуская пальцы в волосы, бережно, почти ласково. Притянул чуть ближе. Её губы были в миллиметре от его. Настолько близко, что её дыхание уже смешивалось с его. И именно в этот момент, сквозь стены, сквозь коридор, сквозь весь этот старый бетон до них донёсся звук. Женский крик. Резкий, болезненный, надорванный. Не Лорен. Фэйт. Лорен дёрнулась всем телом, будто только сейчас вспомнила, что происходит в остальном здании, но было уже поздно. Азраэль улыбнулся. Тихо. Красиво. Почти нежно. — Прощай, Лорен. И в следующую секунду всё произошло слишком быстро, чтобы она успела хоть что-то понять. Его пальцы, ещё мгновение назад гладившие её волосы, резко сжались. Он рванул её голову в сторону и с чудовищной силой впечатал в каменную стену. Раздался сухой, мерзкий хруст. Тело Лорен обмякло мгновенно, будто из него разом вынули все нити, что держали его живым. Она сползла вниз, оставляя на стене тёмный густой красный след. На пол её тело рухнуло тяжело, бесформенно, с глухим ударом. Барьер дрогнул. Мигнул. И рассыпался в воздухе, как тонкое стекло, обращённое в пыль. Из глубины здания снова донёсся звук — теперь уже не просто крик, а сдавленный, болезненный стон, за которым последовал ещё один женский вскрик, такой рваный и отчаянный, что у Азраэля внутри всё сжалось в одно хищное, убийственное намерение. Фэйт. Он даже не посмотрел на Лорен снова. Только вытер ладонь о куртку, резко развернулся и рванул к выходу. Потому что времени больше не было. Потому что ритуал уже начался. Потому что теперь, после всего, он собирался добраться до Фэйт любой ценой. ______________________ Машина Хоуп вылетела на подъездную дорогу так резко, будто сама чувствовала её состояние. Колёса подняли серую пыль, фары мазнули по стволам деревьев, по старому забору, по мёртвому фасаду исследовательского центра, и всё это место сразу ударило в глаза своей неправильностью. Оно не выглядело просто заброшенным. Оно выглядело так, будто в нём уже что-то проснулось. Хоуп ещё не успела толком затормозить, как из тени у дороги метнулся человек. Работник Триады. Чёрная форма, резкое движение, слишком уверенное для случайного идиота, и направлялся он не к ней — к Кларку, будто по старой памяти решил, что тот самое удобное звено. Но Кларк уже давно не был тем, кого можно брать внезапностью. Он рванул дверь, вылетел из машины почти одновременно с нападавшим и успел перехватить удар в воздухе. Их сцепило жёстко, близко, без красивости — чистая, злая драка на короткой дистанции. Кларк резко ушёл вбок, сбил мужчину с траектории, поймал за руку, дёрнул вниз и с такой отработанной, почти ленивой чёткостью швырнул его на землю, что тот даже не успел нормально выдохнуть. Колено Кларка тут же вдавило его в грязь. — Ну конечно, — зло выдохнул Кларк, заламывая ему руку. — А я уже начал скучать. Мужчина дёрнулся, пытаясь вывернуться. Хоуп даже не стала подходить ближе. Она вскинула руку. — Cervicem frange. Шея хрустнула так сухо и быстро, что всё закончилось раньше, чем тот успел закричать. Кларк тут же отпустил обмякшее тело и поднялся, отряхивая ладони о штаны с тем выражением лица, которое появлялось у него всякий раз, когда мир снова доказывал, что давно сошёл с ума. — Спасибо, конечно, — пробормотал он, — но я почти контролировал ситуацию. — Почти — не результат, — холодно бросила Хоуп и пошла вперёд. Только теперь картина стала видна целиком. Не один минивэн. Два. Оба тёмные, безликие, слишком одинаковые, как будто их здесь не припарковали, а расставили по инструкции. Чуть дальше, у дороги и в сухой траве, валялись тела. Три. Нет, четыре. Формы Триады. Один с неестественно вывернутой рукой, второй лежал лицом вниз в грязи, третий — у колеса минивэна, четвёртый — чуть дальше, у деревьев. Кровь тёмными пятнами уходила в пыль и корни. И среди этого хаоса — Кэс. Она стояла чуть в стороне, тяжело дыша, вся в чужой крови, с проступившими под глазами тёмными вампирскими венами и клыками, которые она, кажется, уже не пыталась спрятать. Перед ней ещё держался на ногах крупный мужик — оборотень, судя по тому, как двигался, как держал корпус, как пахло от него яростью и псиной даже на расстоянии. Он качнулся к ней, собираясь снова ударить, или укусить, и Кэс уже пошла вперёд, почти в прыжок, когда откуда-то сбоку неожиданно влетел Лиам. Он ударил со спины. Резко. Без всякого благородного предупреждения. Мужика дёрнуло вперёд, что-то глухо треснуло, и он рухнул лицом в землю, как мешок с костями. Кэс резко повернула голову, увидела Лиама и только выдохнула: — Господи, наконец-то. Лиам, тоже весь запылённый, с разбитой губой и злым лицом, тяжело дышал после удара. — Ты могла бы иногда не лезть первой к оборотню. — Мог бы иногда не опаздывать. Чуть дальше стоял Ник. И эта картина была, пожалуй, самой жуткой из всех, потому что внешне он выглядел почти нормально. Чистый. Собранный. Даже красивый, как всегда, до раздражения. Только глаза были слишком холодные, а перед ним на земле сидели, согнувшись, двое мужчин из Триады. Они не кричали уже, не дёргались — просто дрожали, зажимая головы, а из носа и ушей у обоих текла кровь. Ник стоял над ними, сжав ладонь в кулак, чуть поворачивая его, как будто лениво настраивал невидимую громкость их боли. — Вам, ребят, правда повезло, — почти весело говорил он, глядя на них сверху вниз. — Мне, к сожалению, нельзя вас убивать. Так что наслаждайтесь редкой привилегией. Один из мужчин попытался поднять голову. Ник чуть сильнее сжал пальцы, и тот захрипел, тут же снова сгибаясь пополам. — Хотя, — протянул Ник, — я ведь могу быть творческим. Хоуп уже шла к ним. Решительно. Быстро. Без тени сомнения. И, не сбавляя шага, сказала: — Зато я могу. Ник обернулся на её голос, и в его лице на секунду мелькнуло то же выражение, что в астральной проекции: странная смесь настороженности, узнавания и старого детского инстинкта не злить Майклсонов без нужды. Но он не отступил, только разжал кулак. Хоуп вскинула руку к сидящим на земле мужчинам. — Cor eorum siste. Они умерли мгновенно. Без театра. Без судороги. Просто оба сразу обмякли, как если бы кто-то выключил ток в теле. Тишина после этого длилась всего секунду. Потом Кэс дёрнулась к Хоуп первой. — Мы не успели попасть внутрь, — выпалила она. — Точнее, могли бы, наверное, но там уже творится что-то очень плохое. Мы сначала не лезли, ждали вас, но… Она сбилась и кивнула вверх. Хоуп подняла голову. Небо над исследовательским центром уже не было обычным. Тучи собрались прямо над зданием плотной, ненатурально низкой воронкой, будто их стянуло в одну точку невидимой рукой. По краям облака ещё оставались серыми, но центр уже медленно наливался алым — не закатным, не естественным, а тем тяжёлым кровавым цветом, который природа принимает только в плохих историях. Воздух был неподвижен, но давил, как перед грозой. Земля под ногами казалась слишком тихой. Лиам поднял взгляд туда же и выругался сквозь зубы. — Это то, о чем я думаю, да? Кэс провела рукой по рту, стирая кровь, но вампирские вены под глазами уже сошли. — Да. И мне это не нравится вообще. Здание как будто… глушит звуки. Но иногда оттуда прорывается что-то. Магия. Крики. Не знаю. Природа прямо откликается. Ник тоже посмотрел вверх, и на секунду даже его обычная ирония отступила. — Выглядит очень не как «у нас всё под контролем». Хоуп перевела взгляд с неба на здание, и в её лице не осталось уже ничего, кроме той страшной сосредоточенности, которая появлялась у неё перед бойней. Она не задавала лишних вопросов, потому что ответы были уже здесь — в трупах на дороге, в крови на Кэс, в двух минивэнах Триады, в алом небе и в этом глухом, натянутом воздухе, который пах надвигающейся катастрофой. Кларк подошёл ближе, оглядел тела и мрачно усмехнулся. — Ну, если кто-то ещё сомневался, что это не ловушка, теперь, думаю, уже поздно. Хоуп даже не посмотрела на него. — Где вход. Кэс сразу показала. — Через главный лучше не идти. Там открыто, и нас увидят. Мы обошли часть здания — с восточной стороны есть разбитое окно и старая служебная дверь, но внутри кто-то двигается. Лиам шагнул ближе. — Там ещё оборотень. Был не один. И люди Триады точно внутри. Много. Ник медленно вытер кровь с костяшек большим пальцем и сказал уже совсем без своей светской манеры: — И если то, что наверху, связано с ритуалом, то времени у нас почти нет. Хоуп посмотрела на всех троих. На Кэс — с окровавленным лицом и всё ещё не сошедшими венами. На Лиама — злого, готового идти внутрь, даже если его сейчас разорвут. На Ника — впервые не играющего в весёлого ублюдка, а реально собранного. И коротко кивнула. — Тогда перестаём ждать. Она шагнула вперёд, к зданию, у центральному входу, и в этот момент где-то изнутри, сквозь стены, сквозь бетон и магический гул, наружу прорвался звук. Женский крик. Сдавленный. Болезненный. Слишком знакомый. Хоуп застыла на полшага. И лицо у неё изменилось так резко, что даже Ник инстинктивно выпрямился. — Фэйт, — тихо сказала Кэс. Хоуп больше ничего не сказала. Просто пошла к зданию быстрее. Почти побежала. И первой ударилась в барьер. Не в переносном смысле — буквально. Она уже шла к главному входу почти бегом, не снижая скорости, и в какой-то момент воздух перед дверями вдруг стал твёрдым. Её отбросило на полшага назад не силой, а сопротивлением, как если бы само пространство решило, что дальше ей нельзя. По прозрачной поверхности пробежала синевато-серая рябь, тонкая, почти красивая, и от этой красоты хотелось только сильнее что-нибудь разнести. — Что за чёрт? — резко выдохнула Кэс. — Раньше этого не было. Наверное.. Хоуп уже стояла снова прямо, тяжело дыша, глядя не на дверь, а сквозь неё, будто одним взглядом могла прожечь этот барьер до основания. Кларк подошёл ближе, всматриваясь в дрожащую поверхность, и мрачно усмехнулся той своей усмешкой, которая всегда появлялась в моменты, когда мир становился особенно отвратительным. — Это значит, они в курсе, что ты здесь. И не хотят, чтобы ты им мешала. Они проводят ритуал, если вдруг кто-то ещё не понял. Возвращают моего папочку из мёртвых. Лиам резко повернулся к нему. — Подожди. Но Фэйт же суперсильная. Ведьма. Трибрид. Она же не может просто так дать себя втянуть в это. Ник, всё ещё тяжело дышавший после драки, наклонил голову и протянул почти лениво, но слишком точно: — Но там же Азраэль. Пауза. Он пожал плечом. — Он сто процентов мог что-то сделать. Убедить. Обмануть. Додавить. Раз Лорен обманула нас, а у Фэйт к нему чувства… то у него было очень много способов завести её туда, куда ей не стоило идти. Лицо Хоуп после этих слов стало ещё холоднее. Не эмоциональнее. Хуже. Она смотрела на двери, и в её взгляде уже не было ни сомнений, ни спора, ни желания слушать кого-либо ещё. — Отойдите, — сказала она. Кларк моргнул. — Хоуп, ты серьёзно? Это ответный магический барьер. Никакой монстр не пролезет сквозь тупой защитный контур в лоб. Фэйт знала лазейку, да, но у нас её нет. И давай без обид — никакой монстр, кроме сифона, не проберётся сквозь такие банальные чары. Хоуп даже не повернулась к нему. Только очень тихо, очень сухо ответила: — Таких монстров, как я, нет. И вот теперь даже ветер, казалось, на секунду стих. Она шагнула вплотную к невидимой стене, подняла обе руки и закрыла глаза. Воздух вокруг неё начал меняться почти сразу — не эффектно, не вспышкой, а давлением. Как перед грозой. Как перед тем, как что-то в природе понимает: сейчас будет насилие. Хоуп вдохнула. Потом начала говорить. Сначала тихо, почти шёпотом, но каждое слово звучало так, будто тянулось из чего-то старого, тёмного и очень голодного: — Frange. Dissolve. Aperi. Sanguis vetus, sanguis meus — frange. Tenebrae audiunt, tenebrae parent — dissolve. Aperi viam. Aperi carnem. Aperi domum. Frange. Dissolve. Aperi. Она повторяла эти слова снова и снова, по кругу, всё глубже вгоняя магию в саму структуру барьера, и с каждым повтором её голос становился ниже, жёстче, древнее, как будто в нём смешивались латынь, что-то старофранцузское, что-то ведьмовское, слишком старое, чтобы быть просто языком, и что-то совсем личное — кровь Майклсонов, говорящая с миром на своём собственном диалекте насилия. Барьер перед дверьми дрогнул. Рябь пошла сильнее. По рукам Хоуп начали проступать тёмные жилки. Сначала под кожей запястий. Потом выше. Потом по шее к линии челюсти. Это была уже не просто магия, а та её сторона, после которой обычные ведьмы заканчивались. Но Хоуп, разумеется, не собиралась останавливаться. — Frange. Dissolve. Aperi. Sanguis vetus, sanguis meus — frange. Aperi viam. Aperi viam. Aperi viam. Кэс невольно сделала шаг назад. Лиам тоже. Даже Кларк, который обычно не упускал случая съязвить, замолчал и только смотрел, как вокруг Хоуп начинает дрожать сам воздух. Тучи над исследовательским центром окончательно налились алым, и казалось, что небо медленно наклоняется ниже, чтобы посмотреть, кто кого переломит первым. Хоуп не открывала глаз. Она давила. Тёмная магия проступала по телу всё сильнее, венами, рваными линиями, чёрными нитями под кожей, и барьер отвечал — не ломался, но уже стонал, вибрировал, трещал на том уровне, где звук ещё не слышен ушами, но чувствуется костями. И вдруг чья-то рука крепко взяла её за запястье. Хоуп дёрнула головой в сторону, не прекращая заклинания, и увидела Ника. Он стоял рядом с ней так близко, будто решение уже принял раньше, чем сам это осознал. Рубашка грязная, на лице чужая кровь, в глазах слишком знакомое Майклсоновское упрямство, и, к её удивлению, он уже повторял за ней слова — с небольшой задержкой, чуть другим тембром, но точно, грамотно, с тем врождённым чувством силы, которое не берут из книг. В этом было что-то не только от Фреи, но и от всего их чёртового рода: старшая кровь, первый ребёнок линии, тот, на кого всегда ложится больше, чем он просил. Как только Ник вошёл в поток заклинания, магия ударила и по нему. Не так мощно, как по Хоуп, потому что Хоуп была трибридом, самой страшной и сильной тварью из всех, кого когда-либо порождала их вселенная, но достаточно, чтобы цена стала видна сразу. Под кожей у него тоже проступили тёмные жилки — сначала тонко у виска, потом по шее, к ключице. Он запнулся на одном слове, резко втянул воздух, будто в грудь насыпали стекла, и всё же продолжил. Голос у него стал ниже и тяжелее, а на последнем слоге первого круга у него из носа потекла тонкая струйка крови. Кэс тихо выругалась. Лиам дёрнулся было к нему, но Кларк быстро схватил его за локоть. — Не мешай, — процедил он. — Если не хочешь, чтобы темная магия тебя под жарила. Ник вытер кровь тыльной стороной ладони и даже усмехнулся — коротко, упрямо, почти зло, потому что остановиться теперь означало бы признать, что не вытянул. — Ну что, сестрица, — сказал он, не сбиваясь с ритма заклинания, — приятно познакомиться. А теперь давай устроим им семейный привет по-Майклсоновски. И снова заговорил вместе с ней. На этот раз громче. Увереннее. Две крови, но обе — Майклсон. Два первенца. Два наследника их проклятой семьи, в которых магия всегда жила не как навык, а как порода. И если Хоуп была абсолютной вершиной этой породы, чудовищем, созданным из всех сразу линий силы, то Ник всё равно оставался Майклсоном в самом опасном смысле этого слова: тем, кто мог вцепиться в заклинание зубами и держать, даже когда оно начинало жрать его изнутри. Но цена росла. С каждым новым повтором заклинание давалось тяжелее. Слова будто наливались свинцом. Воздух переставал слушаться. На последних слогах каждой строки их обоих уже почти физически ломало: Хоуп держалась лучше, жёстче, упрямее, потому что её тело и сила выдерживали такие нагрузки иначе, глубже, страшнее. Ник же тащил это на одном характере, на крови, на чистом Майклсоновском «я скорее сдохну, чем отступлю первым». У него дрогнули колени. Рука сильнее сжала запястье Хоуп, как будто через неё он держался не только за ритм, но и вообще за возможность стоять. И всё равно он не замолчал. Хоуп тоже почувствовала это — как через их сцепленные руки идёт общий ток силы, как магия не просто суммируется, а начинает работать в унисон, захлёбываясь, тяжело, но яростно. Она была сильнее, гораздо сильнее, это было очевидно даже слепому, но теперь она уже не давила барьер одна. Теперь рядом с ней стоял ещё один Майклсон, который вцепился в удар всем, что у него было. И барьер это почувствовал. Он дёрнулся так резко, что по нему уже не рябь пошла, а трещины света. Они разошлись от центра дверей, словно по стеклу, в которое одновременно ударили не магией даже, а самой волей людей, привыкших, что мир должен подчиняться, если надавить достаточно сильно. Хоуп усилила голос. Ник — тоже, хотя на последнем слове у него изо рта уже сорвалось что-то хриплое, почти надорванное. — Frange. Dissolve. Aperi. Frange. Dissolve. Aperi. Aperi viam. Aperi viam. Aperi! Земля под ногами едва заметно вздрогнула. Кэс выдохнула что-то себе под нос, почти восхищённо. Кларк покачал головой и пробормотал: — Вот теперь да. Вот теперь это уже семейный стиль. Лиам только смотрел, не моргая. И в следующую секунду барьер издал звук, похожий одновременно на треск льда, крик металла и выдох огромного зверя, которого только что заставили склонить голову. Он начал ломаться. Трещины света разошлись по барьеру ещё шире, ещё глубже, и в какой-то момент стало ясно, что он уже не выдерживает, а буквально воет под их напором. Воздух перед входом дрожал так сильно, что очертания дверей поплыли, словно здание на секунду начало тонуть в собственных защитных чарах. Хоуп не останавливалась. Ник тоже, хотя голос у него уже срывался, а тёмные жилки под кожей проступили резче, доходя до скул и висков, и с каждым словом было видно, как тяжело ему даётся сама возможность держаться на ногах. — Aperi viam. Aperi viam. Aperi! Последнее слово прозвучало одновременно, как удар. И барьер лопнул. Не тихо. Не красиво. Он разлетелся взрывом магии, словно гигантское стекло, разбитое изнутри молотом, и вместе с этим взрывом наружу ударила волна такой силы, что всех вокруг швырнуло назад. Воздух буквально сгрёб их с места. Кэс отбросило в бок, она с глухим ударом влетела плечом в капот одного из минивэнов. Лиам рухнул спиной в сухую траву, выругавшись уже на земле. Кларка провернуло на полшага и почти снесло к мёртвому дереву, в которое он врезался локтем и тут же обложил весь род человеческий тихим, но очень искренним матом. Ника швырнуло назад сильнее остальных — его почти сорвало с места, и он рухнул на одно колено, выставив ладонь в землю, чтобы не раскататься по грязи окончательно. Только Хоуп, даже отлетев на пару шагов, почти сразу врезалась каблуками в землю, удержалась и уже в следующую секунду была на ногах. Она не обернулась. Не проверила, кто как упал. Не спросила, живы ли. Её глаза были прикованы к распахнутому входу, за которым уже клубился осыпающийся магический дым, и в этом взгляде было только одно — Фэйт. Хоуп сорвалась с места на вампирской скорости. Просто исчезла. Оставив после себя только резкий порыв воздуха и смазанный силуэт, рванувший внутрь так быстро, будто если она опоздает ещё хоть на секунду, мир уже не соберётся обратно никогда. — Господи, — выдохнула Кэс, поднимаясь и стирая кровь с губ. — Напомните мне никогда в жизни не становиться между Майклсон и её ребёнком. Ник, всё ещё стоя на одном колене, тяжело вдохнул, вытер кровь из-под носа и хрипло усмехнулся: — Поздновато для этого совета, — хрипло усмехнулся Ник, всё ещё стоя на одном колене и вытирая кровь из-под носа. И в следующую секунду просто рухнул. Не красиво, не героически — резко, тяжело, как человек, у которого тело наконец вспомнило, что вообще-то только что через него пропустили не заклинание, а почти катастрофу. Он завалился набок прямо в пыль и сухую траву, не успев даже толком выставить руку. — Ник! — Кэс дёрнулась первой. Она уже была рядом, опускаясь на колени и переворачивая его на спину. Лицо у него побледнело сильнее, чем хотелось бы, под глазами легли тени, кровь всё ещё тянулась из носа к верхней губе, но грудь поднималась. Живой. Лиам присел с другой стороны. — Он дышит. — Ну слава богу, — выдохнула Кэс, но голос у неё всё равно дрогнул. — Потому что я не собиралась объяснять Фрее, как её сын решил эффектно умереть в грязи после двух минут семейной магии. Кларк подошёл ближе, посмотрел на Ника, потом на вход, за которым уже исчезла Хоуп, и впервые за долгое время в его голосе не было ни издёвки, ни привычной защитной иронии. — Он не сдох. Просто вырубился. — Пауза. — И, если честно, я вообще удивлён, что Хоуп ещё в сознании. Кэс подняла на него взгляд. Кларк смотрел уже не на Ника, а куда-то в пространство перед входом, туда, где ещё секунду назад ломался барьер, и в лице у него было очень редкое выражение — почти уважение, почти потрясение. — То, что они сейчас сделали, — тихо сказал он, — не может сделать никто. Это была уже не магия ведьм. Не в чистом виде. Это было то самое могущество трибрида. Сырая, древняя, кровная сила, которая просто берёт и ломает мир под себя. Он перевёл взгляд на Ника. — А этот идиот втянулся в это и чудом не погиб. Кэс коротко выдохнула, снова глядя на Ника, но теперь в её лице было уже не раздражение, а что-то другое. Почти испуг от запоздалого осознания. — То есть он… реально настолько сильный? — Он Майклсон, — сказал Кларк. — И не просто Майклсон, а первенец. Это не шутка и не красивая фамилия. В их семье это почти всегда значит, что магия вцепляется глубже, чем должна. Просто Хоуп — трибрид. Она отдельная категория кошмара. А Ник… — он чуть качнул головой, — Ник сейчас полез за ней в силу, к которой обычный ведьмак вообще не должен был прикасаться. Так что да. Сильный. Очень. Лиам посмотрел на лежащего Ника уже иначе. Не как на раздражающего выпендрёжника, а как на человека, который только что встал рядом с Хоуп в момент, где сам воздух мог убить. — Чёрт, — тихо сказал он. Изнутри здания донёсся звук. Женский крик. На этот раз резче. Ближе. И за ним — низкий, глубинный магический гул, от которого даже кожа на руках пошла мурашками. Кэс мгновенно подняла голову. Лиам тоже. Кларк коротко выругался. — Хоуп уже внутри, — сказала Кэс. Лиам встал первым. — Тогда мы тоже идём. Кэс ещё секунду смотрела на Ника, потом резко кивнула самой себе. — Он очнётся. Должен. Кларк уже наклонился, подхватывая его под плечи. — Я оттащу его ближе к стене. Подальше от входа. Если повезёт, придёт в себя и будет бесить нас позже. Кэс быстро поднялась на ноги, всё ещё с кровью на лице и бросила последний взгляд на здание, над которым небо уже почти полностью наливалось алым. — Ладно, — тихо сказала она. — Я не верю, что говорю это в серьез, но… пошли спасать конец света. Снова. ______________________ Азраэль влетел в зал на скорости, от которой воздух за его спиной рванулся следом, и даже тогда всё равно опоздал. Ритуал уже шёл. Чаша бывшего «бассейна» больше не была пустой. Внизу, на её бетонном дне, в рытвинах и трещинах, в вырезанных по кругу знаках, в линиях, залитых чем-то густым и тёмным, уже жило нечто, что не должно было жить. Не вода. Не кровь в человеческом смысле. Смесь смолы, старой магии и чего-то слишком живого, слишком голодного, чтобы это можно было назвать просто субстанцией. Она медленно шевелилась там, внизу, будто дышала. А над ней висела Фэйт. Не стояла. Не лежала. Именно висела — в воздухе, над самой серединой чаши, удерживаемая невидимой силой в нескольких футах над этим чёрным дном, как жертва, которую уже подняли над алтарём, но ещё не успели опустить нож. Её тело выгибало так, что от одного взгляда сводило зубы. Руки дёргались в неестественных рывках, пальцы ломано сжимались, ноги срывались в судорогах, как при жесточайшем приступе, только это было хуже любой эпилепсии, потому что здесь судороги шли не от мозга — от магии, которая рвала её изнутри, как зверь, попавший в слишком тесную клетку. Сначала Азраэль увидел только это. Тряску. Рывки. То, как её голову отбрасывает назад, как жилы натягиваются на шее, как рот раскрывается в беззвучном крике на полсекунды раньше, чем звук всё-таки вырывается наружу. Потом — остальное. Из носа, из уголков рта, из глаз у неё стекало что-то чёрное. Не слёзы. Не кровь. Жидкость была слишком густой, слишком смоляной, слишком неправдоподобной, чтобы мозг вообще хотел принимать её как часть живого тела. Она ползла по коже липкими дорожками, собиралась под подбородком, капала вниз — и каждая капля, падая, растворялась в этой мерзкой массе на дне чаши, словно именно туда и должна была попасть. Как будто из неё не просто вытягивали боль или силу. Как будто из неё по капле сцеживали саму тьму. По краям чаши стояли японцы Триады. Трое. Белые ритуальные ленты на запястьях, тонкие ножи, чаши, амулеты, верёвочные узлы, талисманы с иероглифами, приклеенные к бетону и к полу, и этот шёпот, от которого у Азраэля по позвоночнику пробежал животный холод. Они говорили почти хором — не громко, но настолько непрерывно, что это уже не было похоже на речь. На гудение улья. На молитву, в которой каждая фраза звучала как приговор. Их голоса не перекрывали её крики, а как будто оплетали их, вплетая в ритуал, делая её агонию его частью. Тело Фэйт покрывали прожилки. Миллионы тонких, воспалённых, чёрно-красных линий, будто под кожу ей загнали раскалённую проволоку, и теперь та просвечивала изнутри. Эти прожилки расходились по ключицам, по груди, по рукам, уходили под челюсть, по вискам, по векам, и от этого она уже выглядела не как девушка, а как что-то на полпути между живым человеком и расколотым сосудом, который держится только потому, что его ещё не отпустили. Азраэль не помнил, как именно сорвался. Просто в следующую секунду один из охранников Триады, стоявший ближе всех, уже не успел даже повернуть голову. Азраэль врезался в него, вбил ладонь в грудную клетку с такой силой, что кости сдались раньше, чем тело поняло, что умирает, и вырвал сердце одним движением. Горячая кровь плеснула ему на руку, на футболку, на пол, сердце ещё дёрнулось в его ладони один раз, второй — а потом он уже швырнул мёртвое мясо в сторону, как мусор. Крик в чаше сорвался выше. Фэйт. И именно этот звук — не хруст, не кровь, не маги — был самым страшным. Селена увидела его сразу. Разумеется. Она даже не вздрогнула. Только повернулась, подняла руку и бросила заклинание раньше, чем он успел сделать второй шаг к краю чаши.

Трек — «Земля» Три дня дождя, Тося Чайкина

Магия ударила в него в лоб не вспышкой, а чудовищной силой, будто сразу несколько крюков вбили в руки, плечи, рёбра и позвоночник. Его резко швырнуло назад и распяло о стену так сильно, что сзади треснул бетон, недалеко от места, где его приложила в прошлый раз Фэйт. Руки раскинуло в стороны, плечи вывернуло, запястья будто пробили невидимыми гвоздями. Азраэль дёрнулся, инстинктивно пытаясь сорваться, и по мышцам тут же прошёл такой отклик боли, что даже он на секунду стиснул зубы. Селена шагнула чуть ближе, не сводя глаз с его лица. — Раз ты не собираешься нам помогать, — сказала она спокойно, почти мягко, — тогда месть всё-таки будет. Её взгляд скользнул в сторону Фэйт, висящей над чашей. — Смотри. Шёпот японцев усилился. Фэйт снова выгнуло дугой так, что позвоночник, казалось, сейчас переломится прямо в воздухе. Из её рта вырвался хриплый, надорванный звук, потом крик, потом что-то между рыданием и захлёбыванием, а чёрная жидкость продолжала течь из глаз. Не капать — течь. Как будто внутри черепа у неё вместо слёз уже давно варилось что-то мёртвое. — Смотри на агонию трибрида, — сказала Селена. — На её погибель. Пусть она считает тебя предателем. Пусть умирает с этой мыслью. Азраэль почти не слышал последние слова. Потому что Фэйт в этот момент, сквозь судороги, сквозь этот чёрный ужас на лице, сквозь липкие потоки смолы и крови, вдруг всё-таки открыла глаза. Всего на секунду. И встретилась с ним взглядом. Это было хуже, чем если бы она кричала на него. Хуже, чем ненависть. Хуже, чем страх. В этом взгляде было такое чистое, больное, животное мучение, что на мгновение он сам перестал чувствовать что-либо, кроме одной единственной мысли: это надо остановить. Немедленно. Сейчас. Неважно как. Она увидела его. Увидела, что он там. Увидела, что он не рядом. И этого было достаточно, чтобы у него внутри что-то действительно сорвалось. Он рванулся в цепях заклинания так резко, что невидимые путы впились глубже. С кожи на запястьях сразу сорвало верхний слой, по рукам хлестнула кровь. Магия держала, но он дёрнулся снова — уже всем телом, с гибридной яростью, срывая себе кожу, мясо, всё, что можно было сорвать, лишь бы сдвинуться хоть на дюйм ближе к ней. Ничего. Только боль. И хруст собственных суставов о невидимую сталь заклинания. Фэйт снова закричала. На этот раз звук был короче, потому что её тут же согнуло пополам в воздухе, и изо рта вместе с этим криком хлынула ещё одна густая чёрная струя, падая прямо вниз, в чашу, в эту мерзкую массу, которая уже почти наполнила рисунок на дне. От её тела в воздухе тянуло не только кровью и магией — чем-то горелым, как от мяса, которое слишком долго держали над пламенем, не давая ему умереть окончательно. Чёрно-красные прожилки на её коже вспыхнули ярче. Японцы заговорили громче. Тень на дне чаши будто вздохнула. Азраэль рванулся ещё раз. Кровь уже текла по рукам до локтей, мясо на запястьях рвалось, сдиралось о невидимые оковы, пальцы сводило, но он всё равно дёргал, дёргал, дёргал, почти выворачивая себе плечи, потому что смотреть на это и оставаться неподвижным было хуже любой боли. Хуже смерти. Хуже вины. Селена наблюдала за ним без малейшей жалости. И именно от этого вся сцена становилась ещё отвратительнее — не потому что здесь было много крови, магии и криков, а потому что для неё это всё уже не было ужасом. Это было работой. Этапом. Процедурой. А Фэйт над чашей продолжало ломать. И каждый её новый крик делал зал меньше, воздух гуще, а мир — хуже. Снаружи что-то рвануло. Не просто грохнуло — именно рвануло, как если бы здание на секунду ударили в самое сердце. По залу прошла глухая, тяжёлая дрожь, бетон под ногами содрогнулся, по стенам побежали мелкие трещины, а с потолка посыпалась пыль. Это было похоже на короткое землетрясение, на магический удар такой силы, что даже ритуал на мгновение сбился с собственного ритма. Селена резко вскинула голову. И вот теперь, впервые за всё это время, в её лице мелькнула настоящая, живая паника. Не крик, не истерика — хуже. Тот холодный просчёт, в котором вдруг появляется ошибка. — Продолжать! — резко бросила она японцам. — Не останавливайтесь! Но этого мига ей хватило. Одного. Азраэль рванулся из оков снова. Не как до этого — в слепой ярости, а как зверь, который наконец почувствовал, где слабое место в капкане. Он дёрнул обеими руками сразу, всем телом, всем весом, всей гибридной силой, и невидимые крепления магии вгрызлись в него так глубоко, что из запястий и предплечий буквально рвануло мясо. Что-то хрустнуло. Что-то надорвалось. Кожа, мышцы, сухожилия — всё разошлось в кровавой мешанине, и на секунду его руки действительно стали чем-то, что держалось уже не на нормальной анатомии, а на остатках ткани, злости и чудовищной воле. Он вырвался. Боль была такой, что обычный человек просто рухнул бы, завыл, и умер от болевого шока и кровотечения, но Азраэль даже не остановился. Руки болтались под странными углами, кровь текла по ним ручьями, пачкала футболку, джинсы, кроссовки, пол, бетон, но он всё равно сорвался вперёд. Ближайший японец даже не успел повернуться. Азраэль врезался в него плечом и с силой пнул в корпус, вкладывая в это движение не технику, а чистую, рваную, почти животную ненависть. Из-за боли его самого повело, в глазах на секунду потемнело, но удара хватило. Маг сорвался с края. Полетел вниз. И исчез в яме. Не упал на дно, не ударился о бетон, не захлебнулся в двадцати сантиметрах чёрной жижи, как подсказывала логика.  Нет.  Эта мерзкая масса приняла его так, будто под тонким слоем жидкости скрывалась не чаша, а глубина в пять метров, в десять, в бездонную шахту. Он ушёл в неё целиком, мгновенно, почти без всплеска, словно яма просто разом открыла рот и проглотила его. Оттуда донёсся только один короткий, захлебнувшийся вскрик. И всё. Фэйт в тот же момент резко дёрнуло в воздухе. Так сильно, будто падение этого человека в чашу ударило не по ритуалу, а прямо по ней. Её тело выгнулось, руки свело судорогой, голова мотнулась в сторону, и изо рта снова вырвалась чёрная густая струя. Она не просто закричала — её как будто разорвало этим криком изнутри, будто чужая смерть, сорвавшаяся в жижу, отозвалась в ней самой. Азраэль рванулся к краю чаши, уже не понимая, на чём вообще ещё держится. Селена крикнула что-то резко, на своём холодном, выверенном тоне, японцы попытались перестроить контур, один из них сорвался в ещё более быстрый шёпот, оборотень двинулся в сторону Азраэля… и в этот момент в зал влетела новая сила. Голос. Женский. Жёсткий, как удар ножа о кость. — Obruam vos. Хоуп. Заклинание не прозвучало красиво. Оно врезалось в пространство как кулак. По всему залу прошла волна такой силы, что воздух буквально смяло. Бетон под ногами снова тряхнуло, как от подземного удара, магов Триады одновременно сложило пополам, потом швырнуло на пол. Японцы забились в судорогах, как рыбы, выброшенные на берег, их руки дёргались, изо ртов хлынула кровь, талисманы на полу вспыхнули и почернели. Оборотня отбросило к стене так, что он ударился спиной и уже не поднялся. Азраэля тоже зацепило. После того, как он вырвал себя из оков и почти разорвал себе руки, эта новая волна ударила по нему как кувалда по открытому нерву. Его бросило на колени, зрение рвануло белым, по телу пошла слабость, та самая страшная, когда отключка уже тянет тебя вниз и единственное, что держит — не тело, а цель. Он почти терял сознание. Почти. Но всё равно цеплялся. Не за пол. Не за боль. Не за себя. За образ Фэйт. Она всё ещё висела над чашей. Ещё секунду. Всего одну. Потом невидимая сила, державшая её в воздухе, сорвалась. И Фэйт рухнула вниз. Прямо в ту чёрную жижу, которую сама же из себя и накапала — из глаз, рта, носа, из боли, из магии, из всего, что рвалось из неё этой ночью. Она упала в неё с глухим, мерзким звуком, и чаша приняла её так же, как только что приняла японца: слишком глубоко, слишком жадно, будто это была не поверхность с вязкой жидкостью, а раскрытая пасть чего-то древнего и голодного. Азраэль, уже оседая в полубессознательную темноту, успел увидеть только это. Как она исчезает. Как чёрная масса смыкается над ней. И как внутри него поднимается такой ужас, что даже потеря сознания не спасает от него до конца. Азраэль попытался подползти к краю чаши сразу, как только смог снова вдохнуть нормально, но не успел сделать и двух движений. Хоуп оказалась рядом быстрее, чем он вообще успел понять, откуда именно она появилась. И в следующую секунду каблук её ботинка со всей силой вдавился ему прямо на разорванную руку. Боль вспыхнула такой белой, ослепляющей вспышкой, что у него на секунду просто выключился звук. Он дёрнулся, стиснул зубы так, что хрустнула челюсть, и только потом выдохнул сквозь горло что-то нечленораздельное, почти рычание. Хоуп смотрела на него сверху вниз с тем лицом, которое не обещало ничего, кроме смерти. — Тебе не жить, — процедила она. В этот момент в зал влетели Лиам и Кэс, ещё запыхавшиеся, в крови, с расширенными глазами, и оба замерли почти на пороге, потому что картина перед ними была уже не просто плохой — она была из тех, что потом приходят во снах и не отпускают. Разгромленный ритуальный зал. Японцы Триады в ломаных позах по краям чаши. Тёмные символы, расползшиеся по бетону. Чёрная, густая, блестящая жижа в бассейне. Азраэль на полу, весь в крови. Хоуп, стоящая над ним так, будто сейчас добьёт. И Фэйт нигде. Кэс первой обрела голос. — А где Фэйт?! Этот вопрос разрезал зал хуже любого заклинания. Хоуп, казалось, на долю секунды реально разорвалась между двумя желаниями: просто надавить сильнее, оторвать ему ботинком остатки руки и закончить всё здесь, или всё-таки сначала понять, что случилось с её дочерью. Победило второе. Но не намного. Она резко убрала ногу, опустилась перед ним почти в один уровень и схватила его за ворот так, что ткань затрещала. — Где она? Азраэль, весь белый от боли, с трудом сфокусировал на ней взгляд и коротко кивнул в сторону чаши. И как будто только этого и ждало само здание. Чёрная масса в яме резко дрогнула. Потом забурлила. Потом начала подниматься. Быстро. Слишком быстро. Не как жидкость, а как что-то живое, что просыпается, переворачивается, встаёт на ноги в своей бездне. Она полезла вверх, к краям бассейна, вспухая густыми волнами, и все инстинктивно отступили на шаг. Хоуп тоже встала, неосознанно делая шаг назад. Лиам замер. Кэс сжала пальцы так, что ногти впились в ладони. Азраэль, всё ещё лёжа на полу, даже боль на секунду перестал чувствовать. Потому что из этой жижи что-то поднималось. Сначала — рука. Чёрная, облепленная густой смолой, тонкие пальцы резко вцепились в край чаши. Потом вторая. Потом голова. Лицо появилось не сразу. Сначала просто мокрый, тёмный силуэт, вылезающий из черноты, кашляющий этой же чернотой, пытающийся открыть глаза, стереть с лица липкую смолу. Затем черты начали проступать. И все одновременно поняли. Фэйт. Кэс уже рванулась к ней. — Фэйт! Но Хоуп резко выставила руку поперёк, не давая ей подбежать. — Стой. В голосе была не жестокость. Страх. Тот самый, который у Хоуп бывал редко и всегда звучал хуже крика. Фэйт тем временем сама, дрожа всем телом, подтянулась и вылезла из чаши до конца. Смола стекала с неё тяжёлыми, вязкими потоками — с волос, с рук, с одежды, с лица. Она выглядела как человек, которого буквально вытащили из могилы, из нефти, из проклятия и кошмара одновременно. Чёрная жидкость облепила её всю, подчёркивая рёбра, ключицы, скулы, и от этого она казалась ещё тоньше, ещё моложе, ещё более жутко живой после того, что только что пережила. Она устало села прямо на пол у края чаши, не сразу понимая, где вверх, где вниз, где воздух, где люди. Потом подняла голову. Увидела Хоуп. И в тот момент, когда Фэйт руками вытерла лицо, размазывая по щекам чёрную смолу вперемешку со слезами, глаза у неё вдруг стали такими болезненно живыми, что у всех в зале что-то внутри сжалось. — Мам, — сказала она. Это прозвучало хрипло, срывающе, почти по-детски. И этого хватило. Хоуп сорвалась к ней сразу. Никакой осторожности. Никакой выверенной проверки. Просто рванула вперёд и упала перед ней на колени, хватая её обеими руками, прижимая к себе так резко, будто ещё секунда — и Фэйт опять исчезнет, утонет, рассыплется, растворится. Фэйт уткнулась в неё вся в этой мерзкой смоле, дрожащая, живая, тяжёлая, настоящая. Лиам выдохнул так, будто сам всё это время не дышал. Кэс прижала ладонь ко рту, потом всё-таки нервно всхлипнула-смешком от шока, облегчения и полного отсутствия сил на что-то внятнее. Азраэль же просто закрыл глаза на секунду. И устало, почти бессильно усмехнулся. Как будто внутри наконец-то что-то отпустило. Как будто он всё это время держался только на одном — лишь бы она вылезла. Лишь бы не исчезла там насовсем. Он чуть повернул голову и только теперь заметил ещё одну деталь. У прохода, в двух метрах от тела, валялась голова Селены. Отдельно от тела. Лицом чуть вбок, с застывшим выражением, которое уже никогда не станет снова живым. Азраэль моргнул, уставившись на неё несколько долгих секунд, и хрипло, почти себе под нос пробормотал: — Надеюсь, в этот раз она не воскреснет. Хоуп, Кэс и Лиам уже были вокруг Фэйт. Хоуп держала её, всё ещё не отпуская до конца, как будто боялась, что если ослабит хватку, дочь опять утечёт куда-то в эту чёрную бездну. Кэс опустилась рядом и начала осторожно, почти беспомощно вытирать с её рук и лица смолу краем своей кофты, понимая, что это почти бесполезно, но не в силах просто сидеть. Лиам тоже сел рядом на пол и, всё ещё тяжело дыша, провёл ладонью по волосам Фэйт, убирая липкие пряди с лица. Именно в этот момент в зал вошёл Кларк. Точнее, почти втащил под руку Ника. Ник выглядел ужасно. Бледный — даже для мулата бледный до нездорового сероватого оттенка, с огромными синяками под глазами, будто магия буквально выбила из него половину жизни и теперь оставила только наглость на чистом упрямстве. Но, конечно же, этого всё равно оказалось недостаточно, чтобы он молча вошёл в комнату. Он увидел Фэйт, всю в смоле, сидящую на полу среди своих, и хрипло, с привычной попыткой спрятать шок за шуткой, сказал: — Ну, как обычно, кудрявая, ты решила не просто всех напугать, а устроить полноценный спецэффект. Кэс нервно хихикнула первой. Совсем тихо. Потом Лиам выдохнул почти смехом. Даже Кларк криво усмехнулся. И Хоуп, не отпуская Фэйт, тоже на секунду закрыла глаза с таким лицом, будто сейчас либо рассмеётся, либо расплачется, и, возможно, сама не понимает, что ближе. Потому что после всего этого жуткого, невозможного, кровавого ада этот идиотский комментарий оказался именно тем, что не дал им всем окончательно развалиться прямо на полу этого чёртового зала. ________________________ Прошёл, наверное, час. Может, два. После всего, что случилось в ритуальном зале, время расползлось и стало чем-то вязким, неточным, как вода в бреду после высокой температуры. Исследовательский центр всё ещё гудел остатками пережитого кошмара — где-то капала вода, где-то сквозняк гонял пыль по коридорам, где-то в дальнем крыле хлопала плохо держащаяся дверь, — но главный ужас как будто уже схлынул, оставив после себя только усталость, кровь, чужие тела и это мерзкое ощущение, будто стены теперь всё помнят. Фэйт отправили в единственный душ, который ещё работал. Не потому что это было по-настоящему разумное решение — вряд ли кто-то здесь вообще думал разумно после увиденного, — а потому что ей нужно было смыть с себя эту чёрную дрянь, и никто не знал, как ещё помочь, кроме как дать ей воду, дверь и хотя бы несколько минут без десятка взглядов на себе. Полчаса назад приехали Лиззи с Джози.  В другом крыле, в бывшем офисном помещении с разбитыми панорамными окнами, собрались остальные. Пол был усыпан стеклом, часть рам висела неровными осколками, и сквозь дыры, оставшиеся после удара по барьеру, теперь гулял холодный воздух. Хоуп стояла ближе всех к окну, глядя наружу туда, где небо наконец-то переставало быть алым. Тучи расползались, распарываясь на рваные полосы, и вечернее небо над землей выглядело теперь почти обманчиво спокойно, как после драки, когда один из противников уже лежит, а второй ещё не понял, что победа тоже болит. Рядом с ней стояли Джози, Лиззи и Кларк. Чуть поодаль Ник сидел на найденном офисном кресле на колёсиках, закинув ноги на стол и собирая старый, поцарапанный кубик Рубика, будто всё происходящее было просто особенно неудачным семейным ретритом. Под глазами у него также лежали тяжёлые тени, кожа всё ещё была слишком бледной, но он, разумеется, выбрал переживать это сидя как избалованный наследник конца света. Кэс устроилась на диванчике, облокотившись на Лиама, и впервые за долгое время не пыталась делать вид, что всё нормально. Лиам сидел чуть ссутулившись, вытянув ноги, с таким лицом, будто адреналин уже ушёл, а усталость только добралась до мозга. Хоуп всё ещё смотрела на небо, как будто там был ответ. Или хотя бы пауза между катастрофами. Ветер прошёлся по разбитым окнам и внезапно, совершенно не к месту, принёс в комнату снежинку. Она влетела через дыру в стекле, закружилась в воздухе, и Хоуп автоматически подняла руку. Снежинка легла ей на пальцы. Кларк, встав рядом, тоже посмотрел наружу и тихо хмыкнул. — Странная погодка для весны. Особенно для Невады. Хоуп на это ничего не ответила. Она смотрела на тающую снежинку так, будто та лично её оскорбила своей нелепостью. Лиззи, видимо, не выдержав слишком долгой тишины, выдохнула: — Господи, как хорошо, что нам не пришлось пользоваться планом Б. Хоуп медленно повернула к ней голову. — Планом Б? Джози сразу напряглась. — Лиз— — Что? — Лиззи тут же вскинула руки. — Мы все устали, у всех посттравматическая дисфункция, я просто сказала… — Лиззи, — тише, но уже с предупреждением повторила Джози. Этого оказалось достаточно, чтобы Хоуп насторожилась окончательно. В её лице сразу появилось то самое выражение, при котором люди обычно переставали шутить. — Что вы скрываете? Джози на секунду закрыла глаза. Потом тяжело выдохнула, явно понимая, что теперь уже поздно делать вид, будто ничего не было. Она сунула руку в карман куртки, вытащила оттуда сложенный, уже помятый листок и молча протянула его Хоуп. — Я нашла это сегодня утром, — сказала она тихо. — В кармане своей куртки. Хоуп взяла записку. — Это что? — спросила она. Джози сглотнула. — Записка от Фэйт. О том, как её можно убить. В комнате стало тихо сразу, резко, как будто кто-то щёлкнул выключателем. Даже Ник перестал двигать кубик. Хоуп подняла глаза. — И как? Она спросила это так ровно, что от этой ровности всем стало только хуже. Лиззи, не выдержав, перебила прежде, чем Джози успела снова взять всё на себя. — По факту, если мы с Джо… — она махнула рукой между собой и сестрой, — сифоны и выкачаем из неё заклинание, которое держит её тело от распада из-за конкурирующих генов тебя и твоего «пасхального кролика», тогда всё. Финиш. Конец сказки. Хоуп медленно повернулась к ней. — Какое ещё, к чёрту, заклинание? Вопрос так и остался висеть в воздухе. Потому что дверь открылась. Фэйт вошла в комнату почти бесшумно. Волосы у неё были ещё мокрые, тёмные пряди прилипали к вискам и шее. Одежда чистой не стала — просто перестала быть пропитанной ритуальной смолой и кровью до состояния кошмара. На ней всё ещё была та же испачканная, измятая и мокрая после душа одежда, и от этого она выглядела ещё более хрупкой. Чище — да. Но не живее. Наоборот. Тише. Она вошла и сразу показалась всем какой-то слишком спокойной. Не истеричной, не холодной, не злой. Просто… потерянной. Как будто часть неё всё ещё не вышла из той чёрной чаши и теперь отставала на несколько шагов. В этот момент Кларк первым заметил, что за окнами снег уже не просто кружится отдельными хлопьями. Он пошёл. Настоящий. Крупный. Нелепый для Невады, тяжёлый, медленный снег. — О, это уже совсем ненормально, — пробормотал он, но почти никто не слушал. Потому что Фэйт шла вперёд. Не к Хоуп. Не к Лиаму. Не к Кэс. К Джози. Та стояла рядом с Хоуп, почти у самого края разбитых панорамных окон, и в первый момент даже не поняла, что Фэйт идёт именно к ней. А потом Фэйт просто подошла вплотную и обняла её. Крепко. Не резко. Не театрально. Так, будто всё остальное в комнате вдруг исчезло. Джози сразу обняла её в ответ, инстинктивно, всем телом, так, как обнимают не просто близкого человека, а того, кого чуть не потеряли и ещё не до конца верят, что он действительно здесь. Её ладонь легла Фэйт на мокрые волосы, вторая рука крепко прижала к себе за спину. И именно в этом объятии Фэйт тихо сказала, уткнувшись ей в плечо: — Как жалко, мамочка, что ты можешь меня уничтожить. Джози сжала её сильнее. — Солнышко… — голос у неё сорвался, но она тут же выровняла его. — Хоуп успела. Этого больше не понадобится. Фэйт чуть отстранилась ровно настолько, чтобы посмотреть ей в лицо. Глаза у неё были странные. Уставшие. Слишком спокойные.  И за этим спокойствием пряталось что-то такое, от чего у Хоуп внутри сразу всё сжалось. — Да, — тихо сказала Фэйт. — И ты не сможешь меня теперь убить. После этого. Джози моргнула. — После чего? Фэйт посмотрела на неё, почти с нежностью. — После этого. И резко толкнула её в окно. Лиззи среагировала раньше всех. Даже раньше собственного крика, раньше шока, раньше осознания, что произошло. В ту секунду, когда Джози исчезла за краем разбитого панорамного окна, Лиззи просто сорвалась с места и прыгнула следом, не думая, не выбирая, не проверяя высоту, потому что это была Джози, а всё остальное в такие моменты переставало иметь значение. — Джо! Стул с колёсиками с грохотом отлетел в сторону, когда Ник резко вскочил. Кэс тоже подорвалась с дивана, Лиам следом, Хоуп уже рванулась к окну, но на полшага застыла — не от страха, а от того, что её внимание в этот момент, как нож, перерезало сразу в двух направлениях: вниз, за Лиззи и Джози, и обратно к Фэйт. Кларк, наоборот, не двинулся сразу. Он уставился на снег за окнами, на этот нелепый, невадский, весенний снег, который шёл всё гуще, и лицо у него изменилось так, как меняется у человека, когда хаотичные куски вдруг со щелчком собираются в одну чудовищную картину. — Резкая смена климата… — проговорил он, почти себе под нос. — Первые признаки апокалипсиса. Пауза. Он медленно перевёл взгляд на Фэйт. — А значит… Фэйт усмехнулась. Не той усмешкой, которую знали они. Не её кривой, нервной, живой и злой. Эта усмешка была слишком старой. Слишком спокойной. Слишком чужой. Она чуть повела пальцами, подзывая его к себе, будто он был не человеком, а удачно угадавшей игрушкой. — Никогда не сомневался в твоей сообразительности, предатель-сын. И вот тогда воздух в комнате действительно переменился. Кэс замерла. Лиам резко побледнел. Ник, только что шагнувший к окну, остановился так, будто его ударили в грудь. А Хоуп посмотрела на дочь — и не узнала её. Не в лице. Не в теле. В этом голосе. В этой манере. В том, как Фэйт стояла, как держала голову, как смотрела на них не изнутри себя, а как кто-то, занявший её тело, оценивает помещение после удачного захвата. И Хоуп очень тихо, почти без дыхания, произнесла: — Маливор… Фэйт — нет, уже не Фэйт — повернула к ней голову медленно, с насмешливым интересом, будто ей было приятно слышать это имя как факт признания. — И тебе привет, трибрид, — сказала она. — Возьмём реванш? Она склонила голову, и в этом движении промелькнуло нечто почти игривое, что оттого становилось ещё отвратительнее. — Думаю, в этот раз будет интереснее, чем тогда с Лэндоном. Эти слова ударили в комнату как нож. Хоуп даже не моргнула. Но Ник резко втянул воздух. Кларк сжал челюсть. А Кэс беспомощно оглянулась, будто ждала, что кто-то сейчас скажет: нет, это шутка, плохой сон, остаточный магический бред, что угодно, только не это. Но никто не сказал. Потому что в следующую секунду тело Фэйт сорвалось с места на вампирской скорости. Не человек. Не дочь. Не девочка, которую они только что отмывали от чёрной смолы и обнимали на полу исследовательского центра. Она исчезла из комнаты так быстро, что остался только смазанный силуэт и порыв ледяного воздуха от разбитого окна, а потом — пустота. Такая глухая, что на мгновение никто даже не пошевелился. Именно Кэс сорвалась первой. Она резко вскинула руки, оглядывая всех сразу, и в голосе у неё звенело уже не раздражение, а чистый, оголённый ужас. — Объясните мне, мы что, проиграли? Я вообще не понимаю, что сейчас произошло. Это тот самый Маливор, против которого мы боролись? Он жив? Триада выиграла? Хоуп, ты же прервала ритуал. Что это тогда, чёрт возьми, значит? Где Фэйт? Слова сыпались из неё слишком быстро, слишком нервно, как будто если не задавать вопросы, то придётся принять ответ. Кларк ответил сухо. Слишком сухо для того, насколько больно это прозвучало. — Это значит, что мы не успели. Он смотрел не на Кэс. На дверь, за которой только что исчезла Фэйт, и в его лице не было торжества от собственной правоты, только мерзкое, усталое знание. — А Фэйт… — он сглотнул, — там, где они и планировали. Кэс медленно повернула к нему голову. — Что? Кларк выдохнул и договорил уже тише: — Её больше нет в собственном теле. Они уничтожили её душу. И вот после этого тишина в комнате стала по-настоящему невыносимой. Потому что теперь это уже не было угрозой. Не было страхом. Не было «может быть». Это стало реальностью. Фэйт мертва.

Трек — «Позови меня с собой» Keendy