Легенда о пожирателе тьмы

Подвал школы Сальваторе пах сыростью, старым камнем, железом и чем-то ещё — чем-то больнично-чистым, что всегда раздражало сильнее запаха крови. Наверное, потому что кровь хотя бы была честной. А этот запах дезинфекции всегда пытался сделать вид, будто всё происходящее здесь можно назвать заботой, лечением, безопасностью. Будто если прикрыть цепи стерильностью, они перестанут быть цепями.

Трек — Hozier  «Arsonist’s Lullabye»

Азраэль висел именно так, как и чувствовал себя последние дни — почти распятым. Цепи тянулись от запястий к стене, от лодыжек — к полу, ещё одна шла поперёк корпуса, не давая толком наклониться вперёд, будто те, кто всё это сооружал, отдельно продумали, чтобы он не мог ни рухнуть, ни сесть, ни отдохнуть. Только стоять. Только висеть на собственных мышцах и медленно чувствовать, как тело, даже гибридное, всё равно устаёт от бессмысленного вертикального существования. Он уже не помнил, сколько точно прошло времени между исследовательским центром и этим подвалом. Неделя. Может, две. Время после ритуала размазалось, как грязь по полу после драки. Он помнил только обрывки. Взрыв боли в руках. Чёрную жижу. Фэйт, вылезшую из неё, а потом — уже не Фэйт. Алое небо. Снег в пустыне, падающий как насмешка над логикой мира. Потом была ещё дорога. Или не дорога — толчки, голоса, полусознание. Один раз землю реально тряхнуло так, что даже в забытьи он это понял: не просто магическая рябь, не обычный откат, а настоящее землетрясение, тяжёлое, низкое, как предупреждение от самого мира. Кларк потом, кажется, что-то говорил, когда они приехали в Мистик-Фоллз, Аларику про первые признаки апокалипсиса, про климат, про то, что это уже не локальная катастрофа, а что-то, начинающее расползаться по трещинам реальности. Азраэль тогда почти не слушал, болезненная регенерация держала его в полусознании. Ему было всё равно, как именно назовут конец света, если Фэйт уже в нём исчезла. Очнулся он уже здесь. В подвале. Под лампой, которая светила прямо в лицо так, будто её специально повесили не для того, чтобы видеть пленника, а чтобы не дать ему спрятаться даже в тени. Первое, что он тогда понял, — руки ещё на месте. Второе — двигаются они не так, как должны. Срастись-то срослись, конечно, но не до конца правильно: для этого нужна была кровь, которую ему, естественно, не давали. Слишком рвано он выдирал себя из заклинания, слишком глубоко разодрал мясо и связки, слишком много в той боли было не регенерации, а тупой, звериной воли. Даже теперь пальцы иногда сводило так, что хотелось разбить о стену собственные кости, лишь бы перестало. Но и это было не самым неприятным. Самым неприятным было отсутствие. Хоуп не приходила. Вообще. Ни разу. И он почти уважал это. Потому что если бы она пришла в первые дни, она, скорее всего, просто убила бы его. Не допросила. Не унизила. Не стала устраивать сложную моральную сцену. Просто разорвала бы на части за то, что он хоть и косвенно, но привёл её дочь к алтарю, на котором её уничтожили. И, возможно, это было бы даже проще. Но Хоуп не пришла. Никто не приходил, кроме Аларика Зальцмана. Вот уж по-настоящему издевательская часть плена. Аларик являлся с той самой взрослой, уставшей, раздражающей интонацией человека, который слишком много лет провёл среди подростков, монстров, магии и катастроф и теперь считает, что если говорить достаточно ровно, то мир обязан в ответ стать рациональнее. Он приносил воду, иногда еду — будто Азраэль бы умер без человеческой заботы, но никогда не кровь — садился напротив и начинал одно и то же. Что дальше было по плану Лорен. Как будет действовать Маливор, что должно произойти по плану триады, после воскрешения. Куда Фэйт… нет, не Фэйт, уже не Фэйт… пойдёт первой. Что она разрушит. Кого будет искать. Есть ли у этого какой-то сценарий, запасной ход, слабое место, инструкция, хоть что-нибудь о чем упоминала либо Лорен, либо Селена. Как будто Азраэль знал. Как будто Лорен посвящала его во всё. Как будто Селена с её мерзкой манерой держать в рукаве по три плана на каждую ситуацию действительно раскрыла бы перед ним весь конец света, а не только ту часть, которая была нужна, чтобы использовать его ровно настолько, насколько он сам позволил. Он почти смеялся один раз, когда Аларик, устав от молчания, спросил прямо: — Так ты вообще что-то знаешь или был нужен им только как ещё один дурак с комплексом спасателя? Азраэль тогда поднял на него взгляд и ответил честно: — Это только богу или Маливору известно. И в этом была вся мерзкая правда. Лорен что-то знала. Селена — ещё больше. Но последние куски пазла всегда принадлежали не им. Они принадлежали самой пустоте, которую они так самоуверенно решили засунуть в тело девчонки и назвать это решением. А если верить логике Кларка — а Кларк, к сожалению, почти всегда оказывался прав в самых отвратительных вещах — то раз начался апокалипсис, значит, Фэйт мертва. Не метафорически. Не «её там почти не осталось». А именно мертва. Потому что если бы она ещё боролась, если бы душа удержалась, если бы в теле шёл двусторонний бой, мир не отвечал бы так быстро. Не расползался бы по швам. Не трясло бы землю. Не ломался бы климат. Не сыпался бы снег в Неваде посреди весны. Значит, Маливор закрепился. Значит, Триада успела. Значит, Фэйт — нет. И вот это было той мыслью, которая жрала его даже тогда, когда тело наконец начинало уставать настолько, что хотелось вырубиться прямо стоя. Не то, что он не успел. Не то, что он ошибся. Не то, что его использовали. А то, что он приложил к этому руку. Косвенно, грязно, как человек, который не сам ударил ножом, но держал дверь открытой, пока жертву вели на убой. Он мог сколько угодно прокручивать в голове детали, искать те секунды, где ещё можно было свернуть в сторону, сказать правду раньше, убить Лорен раньше, проверить ванную в отеле, не пустить Фэйт в машину, не позволить ей доехать и просто поцеловать ее, когда Лорен устроила тот коллапс и просто уехать обратно в отель и запереться в номере, не дать ритуалу дойти до чаши, не дать ей висеть там, не дать этой чёрной дряни наполниться её болью, не дать Маливору надеть её лицо как насмешку над всем, что он чувствовал. Но все эти «если» были теперь бесполезны. Они не возвращали её. Они только делали вину более точной. Более детализированной. Более личной. Он думал о Фэйт не как о мёртвой постоянно — нет. Это было бы слишком просто. Иногда мозг сам, предательски, подкидывал ему её живую. Сидящую на парте, усмехающуюся сквозь злость. Шепчущую что-то ехидное в ответ на его очередную гадость. Вцепившуюся пальцами в его шею. Смотрящую тем своим тяжёлым, упрямым взглядом, от которого в нём всегда включалось что-то древнее, волчье, опасное и почти счастливое. А потом память обязательно доворачивала картинку до конца. До чёрной смолы на лице. До крика. До взгляда, когда она висела над чашей и увидела его. До того, как в её тело вошёл кто-то другой. И тогда хотелось либо выдрать цепи из стены, либо перегрызть себе вены, просто чтобы на несколько минут стало тише. Но ни того, ни другого он не делал. Потому что, кажется, какая-то часть его всё ещё жила на одном тупом, животном отказе принимать окончательность. На том самом, который ненавидишь в себе как слабость, но без которого уже не встаёшь утром. Да, Кларк сказал, что душу уничтожили. Да, всё вокруг вело к тому, что Маливор закрепился слишком чисто. Да, логика требовала принять смерть. Но было в нём что-то, что отказывалось хоронить Фэйт окончательно. Не надежда даже. Одержимость. Пока он не увидит сам. Пока не заглянет в это лицо ещё раз. Пока не убедится, что там действительно пусто. Пока не услышит от самого Маливора что-то такое, что убьёт последние остатки отрицания. До тех пор он не собирался считать её потерянной до конца. И, возможно, именно это делало его ещё опаснее, чем Хоуп. Потому что Хоуп сейчас была матерью в горе, а он — человеком, которого собственная вина уже почти перестала держать в пределах самосохранения. Единственное, что для него сделали здесь, кроме цепей и допросов, — по словам Аларика — привезли Авию. Сюда. В школу. Сказал он это как-то слишком буднично, будто сообщает, что переставил мебель в кабинете. — Твою сестру мы тоже привезли, — бросил он однажды, листая какие-то записи и даже не поднимая глаз. — Не из альтруизма, если ты вдруг начнёшь строить красивые выводы. Просто так безопаснее для всех. Азраэль тогда долго молчал, потому что первая реакция была не облегчением. Подозрением. Безопаснее — для кого? Для школы? Для Хоуп? Для самого Аларика? Или для Авии, если рядом с ней теперь есть лекарство, о котором больше нельзя говорить как о теории? Может, благодаря Авии он ещё держался и не выключил человечность. А может, ради Фэйт. Он не спросил сразу, но потом всё же не выдержал: — Жива? Аларик тогда посмотрел на него очень прямо и ответил так же сухо: — Пока да. Пока. Хорошее слово. Честное. Ничего не обещающее. Именно это слово потом крутилось у Азраэля в голове ещё несколько дней, цепляясь за всё сразу: пока жива Авия, пока не пришла Хоуп, пока не рухнула школа, пока Маливор не добрался до следующей стадии, пока он сам ещё не сорвался окончательно. Иногда ему казалось, что подвал Сальваторе построен не из камня, а из всех этих «пока». Он поднял голову, насколько позволяла цепь, и посмотрел на голую стену напротив. Ничего. Трещина. Пятно сырости. След от старой полки. И всё равно ему чудилось, что если смотреть достаточно долго, в этой серой поверхности проступит либо лицо Фэйт, либо лицо Маливора. И оба варианта были одинаково невыносимы. Где-то наверху хлопнула дверь. Школа жила своей жизнью. Ходила, дышала, скрипела, шепталась. Возможно, там спорили, строили планы, искали способ остановить конец света, винили друг друга, недоговаривали, врали, надеялись. Возможно, Хоуп не приходила к нему не потому, что не хотела, а потому, что если спустится — уже не поднимется без его крови на руках. Возможно, Джози знала, что он здесь, и специально не спускалась. Возможно, Лиззи спускалась один раз и передумала на лестнице. Возможно, Ник, если не сдох после той магии, уже успел придумать десять язвительных прозвищ для апокалипсиса. Азраэлю было плевать на большую часть этих «возможно». Ему не было плевать только на одно. Если Маливор в теле Фэйт уже начал двигаться, уже строит что-то дальше, значит, скоро он придёт либо за школой, либо за кем-то из них. А значит, либо его держат здесь как бесполезный кусок проблемы, либо как последнюю пешку, которая ещё может пригодиться. И если это второе — он дождётся. Если первое — всё равно дождётся. Потому что однажды кто-нибудь всё-таки спустится в этот подвал не с водой и не с вопросами, а с новостью. И тогда либо мир окончательно рухнет. Либо у него появится шанс вырваться и лично проверить, осталось ли в теле Фэйт хоть что-то от неё самой. _______________ Иногда самым страшным в этом подвале была даже не боль в руках и не цепи, врезающиеся в кожу при каждом лишнем движении. Самым страшным было то, что у Азраэля оставалось слишком много времени думать. О Фэйт. О том, что это имя до сих пор не рвало ему глотку, а, наоборот, оседало внутри чем-то тихим, тяжёлым, почти смертельным. Он пытался иногда называть её в голове иначе — трибрид, сосуд, девчонка, Майклсон, катастрофа, проблема, апокалипсис, всё что угодно, только не Фэйт, только не так лично. Не помогало. Потому что сколько бы он ни пытался раскладывать её на функции, на кровь, на пророчества, на силу, на стратегическую ценность, в памяти она всё равно возвращалась живой. Не чудовищем. Не оружием. Живой. Со злой, язвительной, слишком красивой усмешкой. С этим своим упрямым взглядом, в котором вечно было что-то вроде: ну давай, попробуй мне запретить. С руками, которые могли и ударить, и притянуть. С голосом, который в одну секунду умел быть ледяным, а в следующую — таким живым, что у него внутри всё сбивалось с привычного ритма. Даже её раздражение, даже её сарказм, даже та манера смотреть на него так, будто она одновременно ненавидит и слишком внимательно замечает каждую деталь, — всё это теперь казалось роскошью, которую он тогда не понял до конца. Он был привязан к ней.  Возможно одержим. Теперь, в этом подвале, в грязной тишине между цепями и чужими попытками сделать из него источник информации, можно было хотя бы не врать самому себе. Всё, что было до этого, все эти игры в контроль, в дистанцию, в расчёт, в то, что он якобы ещё выбирает, насколько глубоко провалиться, теперь выглядело почти жалко. Он был одержим её ещё тогда, когда это было неудобно. Когда это было опасно. Когда это было глупо. Когда её стоило использовать, а не чувствовать. Когда логика требовала держаться подальше, а он всё равно возвращался, как больной, как зависимый, как человек, который каждый раз надеется, что на этот раз его не разорвёт изнутри. Разорвало. Иронично, что именно теперь он мог признать это без малейшей романтики. Не как красивую трагедию. Не как “великая любовь”. А как факт, из-за которого он сам помог довести её до алтаря. И всё же, даже после этого, даже после слов Кларка, даже после того, как земля трескалась, а снег шёл там, где не должен был идти, какая-то часть его продолжала цепляться за одну мысль так тупо, так отчаянно, что он уже сам ненавидел себя за это. Если когда-то Лэндон нашёл лазейку… Тогда, может быть, и Фэйт тоже. Лэндон ведь умирал и всё равно как-то умудрялся оставаться на границе. Возвращаться. Обходить правила. Жить в тех щелях мироздания, о которых нормальные люди даже не знают. Лэндон стал Хароном. Повелителем Лимбо. Человеком, который в их мире сам стал лазейкой между смертью и тем, что идёт после. И если в ком-то вообще могла быть наследственная, абсурдная, несправедливая способность не исчезать до конца, то у Фэйт она была. Феникс. Трибрид. Дочь Лэндона. Дочь Хоуп. Ходячее противоречие всему, что вообще должно быть возможно. Азраэль держался за эту мысль не потому, что она была логичной. Наоборот, потому что она была последней. Может, она не до конца погибла. Может, её душу не уничтожили полностью, а вытеснили. Может, она застряла где-то между. Может, в теле остался осколок. Может, если Маливор носит её лицо, это не значит, что он сожрал всё. Может, где-то в глубине него — в глубине её — она всё ещё орёт, бьётся, ненавидит, пытается вылезти. Может. Может. Может. Слово было жалким, но без него он бы, наверное, уже сошёл с ума. Проблема была в том, что всякий раз, когда эта надежда пыталась поднять голову выше, её очень буднично, очень сухо добивал Аларик. Один раз он пришёл не с вопросами, а просто с усталостью. Сел на стул напротив, долго молчал и потом, словно между делом, бросил: — Лэндон приходил. Азраэль тогда даже не сразу понял, что именно у него в груди дёрнулось — сердце или та самая проклятая надежда. — И? Аларик смотрел на него прямо, без всякого желания смягчать. — Фэйт нет в Лимбо. Эти четыре слова он потом прокручивал в голове столько раз, что они начали звучать как заклинание, которое, если повторять достаточно долго, должно наконец перестать иметь смысл. Фэйт нет в Лимбо. Нет в Лимбо. Нет. И главное — сказал это не кто-то снаружи. Не Кларк со своей мерзкой логикой. Не Хоуп в горе. Не Лиззи на истерике. А Лэндон. Тот, кто в этом измерении теперь понимал больше всех. Тот, кто был бы первым, кто за неё зацепился бы, если бы там вообще было за что цепляться. Азраэль тогда долго молчал. Потому что если спросить “ты уверен?”, это звучало бы жалко. Если спросить “может, он не там искал?”, это было бы ещё хуже. Аларик, будто почувствовав, что молчание слишком плотное, добавил уже тише: — И там сейчас тоже всё не гладко. Поэтому он поздно откликнулся. Лимбо цепляет теми же аномалиями. Мир трещит не только здесь. Там тоже идут сбои. Это было сказано почти в преподавательской манере, но смысла от этого меньше не становилось. Если апокалипсис пошёл волнами по всем измерениям, то даже отсутствие Фэйт в Лимбо уже не было чистым доказательством. Оно становилось ещё одной трещиной. Ещё одной неизвестной. Ещё одной дырой в логике, куда надежда могла забиться, как крыса, и жить там, пока не сдохнет. Может, её нет в Лимбо, потому что она не там. Может, её нет в Лимбо, потому что она заперта глубже. Может, Маливор утащил её за собой в ту часть пустоты, где даже Лэндон не ищет. Может, аномалии размазали её след. Может, душа не умерла, а застряла в теле, под ним, в нём, у дна, как рука в той чёрной жиже, которая потом всё равно вылезла наружу. Эти мысли были опасны. Он знал это. Потому что они не давали горю стать прямым, честным, окончательным. Они превращали его в одержимость. В задачу. В то, что требует не похорон, а действий. И всё же он не мог от них отказаться. Не после того взгляда над чашей. Не после того, как она вылезла из этой чёрной дряни живая. Не после того, как в ней потом стоял Маливор, а он всё равно видел то же лицо, те же глаза, ту же шею, те же руки — тело, которое его память не умела отделять от неё самой. Он слишком хорошо понимал разницу между “я хочу верить” и “я знаю”. И вот “знать” он пока не мог. Поэтому и висел здесь, в цепях, с руками, которые всё ещё болели не столько заживлением, сколько напоминанием, и внутри у него жило не чистое отчаяние, а гораздо худшая вещь — надежда, которую всё время пытаются добить фактами, а она всё равно не дохнет. Наверху где-то снова что-то скрипнуло. Потом послышались шаги. Не Аларик. Легче. Быстрее. Несколько голосов в коридоре. Школа продолжала дышать, как раненое животное, пытающееся решить, стоит ли ещё бороться. Азраэль медленно поднял голову и прикрыл глаза на секунду. Если Лэндон не нашёл её в Лимбо, это ещё не конец. Это просто значит, что искать надо в аду похуже. И, может быть, именно это было самое честное чувство из всех, что у него остались: не вера в чудо, а готовность полезть за Фэйт туда, куда никто в здравом уме не полез бы, только потому, что если она всё ещё хоть где-то есть, он не переживёт, если не попробует дойти до неё. Шаги остановились прямо за дверью. Азраэль понял это ещё до того, как замок щёлкнул. У Аларика всегда была какая-то раздражающая человеческая манера двигаться в пространстве так, будто он заранее всем объясняет, что пришёл поговорить, а не убить. Даже когда был зол. Даже когда задавал вопросы, от которых хотелось вгрызться ему в горло. Эти шаги были другими. Тише. Жёстче. И от них несло не усталой педагогикой, а хищным решением. Дверь открылась. В подвал вошла Хоуп. Она не спешила. Не потому что сомневалась, а наоборот — потому что не было нужды. Всё здесь уже было под её контролем: цепи, стены, дверь, сам воздух этого подвала. Она вошла и на секунду просто остановилась, позволяя тишине дотянуться до самых костей. Свет из коридора лёг на её лицо, на тёмную одежду, на волосы, и Азраэль впервые за всё это время посмотрел на неё не как на абстрактную угрозу, а как на женщину, которая потеряла дочь, а потом получила назад её тело с чужим голосом внутри. И да, он уже видел Хоуп злой. Видел без человечности. Видел с той ледяной, расчётливой жестокостью, которую она носила как вторую кожу. Но сейчас перед ним была другая версия Хоуп. Страшнее. Потому что в ней всё это вернулось, но уже не как пустота, а как боль, которая не умерла и только сделала клыки длиннее. Она закрыла за собой дверь. Щёлчок прозвучал сухо. Азраэль молчал, глядя на неё из-под растрёпанных волос. Хоуп тоже не торопилась говорить. Медленно подошла ближе, остановилась в нескольких шагах от него и окинула взглядом с головы до ног так, будто проверяла, достаточно ли он ещё жив, чтобы понимать происходящее. — Я всё думала, — сказала она наконец тихо, — убить тебя сразу или сначала поговорить. Голос был ровный. Почти спокойный. И именно поэтому он резал хуже крика. Азраэль чуть повёл плечом, насколько позволяли цепи. — И к какому варианту склонилась? Хоуп усмехнулась. Коротко. Пусто. — Пока что ко второму. Не обольщайся. Это не гуманизм. Это жадность. Возможно, ты скажешь что-нибудь полезное, прежде чем я решу вернуться к первому. Она подошла ещё ближе, и теперь свет лампы лёг на её лицо так, что стали видны не только усталость и недосып, но и та особая жестокая собранность, которая у неё всегда появлялась перед тем, как она собиралась делать что-то непоправимое. — Где она? Вопрос прозвучал без предисловий. Не “где Маливор”. Не “что он делает”. Не “каков его план”. Где она. Азраэль смотрел на неё и вдруг почти физически ощутил, насколько это вопрос не только матери, но и человека, который не может позволить себе окончательно потерять надежду. Удивительно, насколько одинаково это выглядело на них обоих, хотя Хоуп, конечно, никогда бы не признала такого сходства. — Не знаю, — сказал он. Хоуп даже не моргнула. — Плохой ответ. — Другого нет. Она смотрела на него несколько долгих секунд, потом резко шагнула ближе и схватила его за подбородок, заставляя поднять голову выше. — Не ври мне. Не сейчас. Её пальцы были холодными и сильными. Азраэль не дёрнулся. Только встретил её взгляд прямо. — Я не вру. Если бы знал, сказал бы. — Почему? — почти шёпотом спросила она, и в этом “почему” не было никакой философии, только голая, убийственная усталость. — Чтобы облегчить мне жизнь? Чтобы искупить хоть часть того, что ты сделал? — Нет, — ответил он так же тихо. — Чтобы вернуть её. Вот теперь в лице Хоуп что-то дрогнуло. Не мягкость. Даже не удивление. Скорее раздражение от того, что он сказал именно те слова, которые она ненавидела слышать из чужих уст, потому что сама думала о том же. Она отпустила его так резко, будто ей стало неприятно само прикосновение. — Ты не имеешь права так говорить. — И всё же говорю. — После всего, что сделал? — Хоуп шагнула назад, и голос у неё стал жёстче. — После того, как фактически довёл её до алтаря? После того, как стоял рядом, пока её ломали? После того, как Маливор вошёл в неё? Азраэль выдержал это молча первые несколько секунд, потом выдохнул. — Думаешь, я не знаю? Хоуп вскинула голову. — О, нет. Думаю, ты знаешь. Думаю, это единственное, что у тебя теперь осталось — отлично знать, что именно ты сделал. Тишина между ними стала густой. Азраэль медленно поднял разорванные, заново сросшиеся, но всё ещё уродливо ноющие руки настолько, насколько позволяли цепи. — Я вырывал себя из заклинания, пока её рвали там. Думаешь, это что-то меняет? Нет. Думаешь, я ищу оправдание? Нет. Думаешь, я не понимаю, что без меня это могло бы вообще не дойти до центра? Понимаю. Он опустил руки обратно, металл звякнул о камень. — Но если ты пришла сюда не за тем, чтобы слушать очевидное, тогда говори, зачем. Хоуп не ответила сразу. Она отошла на пару шагов, остановилась у стены и посмотрела куда-то мимо него, в пустоту подвала, как будто там можно было выстроить слова в правильном порядке. Когда она снова заговорила, голос стал тише. — Потому что Лэндон её не нашёл. Азраэль замер. Этого он не ожидал услышать именно от неё. Хоуп медленно повернула голову. — Он сказал то же, что и Аларик. Её нет в Лимбо. Её там никогда не появлялось после случившегося. И это либо значит, что Кларк прав и её душу уничтожили до конца… — она запнулась на долю секунды, и это была первая трещина, которую он увидел в её ледяной собранности, — либо значит, что она где-то ещё. Азраэль не отвёл взгляда. — Я думаю, что второе. Хоуп усмехнулась так зло, что в этом почти не было жизни. — Конечно, думаешь. Потому что если не думать так, тебе останется только повеситься на этих цепях. Он бы, может, и огрызнулся в другой момент. Но сейчас только тихо сказал: — Тебе тоже. И вот это попало. Не красиво. Не театрально. Просто точно. Хоуп застыла. Потом медленно подошла обратно, почти вплотную, и посмотрела на него так, будто решала, убить его за эту фразу или признать её правдой. В итоге выбрала третье — просто не спорить. — Есть кое-что ещё, — сказала она. — После центра у нас было землетрясение. Потом снег. Потом ещё две аномалии поменьше. И это только Невада и Вирджиния, в других городах хуже. Магия в школе ведёт себя как бешеная. Заклинания сбоят. В артефактах фонит. А в Лимбо, по словам Лэндона, идут разрывы. Азраэль слушал, уже понимая, к чему она ведёт. — Это не просто конец света как концепция, — продолжила Хоуп. — Это Маливор, закрепившийся в живом, сверхъестественно стабильном теле и начавший перестраивать мир под себя. Но слишком быстро. Слишком хаотично. Как будто… — она прищурилась, — как будто внутри что-то сопротивляется. Его сердце дёрнулось так резко, что он сам это почувствовал как удар. — Ты тоже это видишь. Хоуп тут же ожесточилась обратно. — Не делай вид, будто мы союзники. — Я делаю вид, будто ты пришла сюда не только потому, что хочешь меня задушить, — сказал он. — Значит, ты тоже не уверена, что Фэйт ушла до конца. Она долго молчала. Потом очень тихо, почти неохотно признала: — Если бы она исчезла полностью, всё было бы чище. Хуже — но чище. А сейчас ощущение такое, будто что-то внутри этой конструкции постоянно даёт трещину. Азраэль прикрыл глаза на секунду. Фэйт. Он почти увидел её снова — не ту, из центра, не ту, из чёрной жижи, а настоящую. Упрямую. Яростную. Слишком живую, чтобы лечь тихо и исчезнуть. — Она не сдаётся, — сказал он. Хоуп резко посмотрела на него. — Не романтизируй мою дочь. — Я её знаю. — Нет, — отрезала Хоуп. — Ты знал ту её часть, которую она допустила к тебе. И даже это умудрился использовать против неё. Он сжал челюсть, но не отвёл взгляда. — Да. Это “да” повисло между ними таким честным и уродливым признанием, что даже Хоуп на секунду растерялась от его простоты. — Да, — повторил он уже тише. — И если хочешь, можешь потом убить меня за это. После. Но не раньше, чем я доберусь до неё. Хоуп смотрела на него так, будто эти слова одновременно вызывали у неё желание разбить ему лицо и… поверить. Самую малость. Самое опасное, что вообще можно было сейчас позволить. — Ты думаешь, я отпущу тебя? — спросила она. — Думаю, если ты пришла сюда лично, а не отправила Аларика с новой порцией допросов, значит, ты хотя бы рассматриваешь вариант, что я могу пригодиться. Уголок её губ дёрнулся. Не как улыбка. Как предупреждение. — Ты слишком самоуверен для человека на цепях. — А ты слишком умна, чтобы тратить время на бессмысленные визиты. Хоуп медленно выдохнула, потом опустила взгляд на его руки — на то, как плохо они срослись, как кожа до сих пор местами была новой, розовой, стянутой, как у ожога. Потом снова посмотрела ему в лицо. — Даже если я решу снять цепи, — сказала она, — это не будет доверием. Ни на секунду. — И не надо. — И если ты снова соврёшь мне, снова недоговоришь, снова попробуешь сыграть во что-то сложнее прямой линии, я сама оторву тебе голову. — Верю. Она помолчала, потом вдруг спросила совсем не то, чего он ожидал: — Ты знаешь, что она любила тебя? Вопрос ударил неожиданно. Не потому что он был сложным, а потому что в нём не было яда. Только усталость и страшная, тихая необходимость понять, за что именно её дочь так дорого заплатила. Азраэль не ответил сразу. Потом сказал: — Да. Хоуп не моргнула. — И всё равно это сделал. Он усмехнулся. Устало. Так, будто сил на самоненависть уже не осталось, а привычка отвечать честно — осталась. — Да. На этот раз Хоуп закрыла глаза на секунду. Потом открыла и кивнула самой себе, словно окончательно фиксируя, с кем именно ей приходится иметь дело: не с героем, не с чудовищем в чистом виде, а с чем-то куда более мерзким и человеческим одновременно. — Тогда, — сказала она, — надеюсь, тебе хватит этого чувства, чтобы не умереть слишком рано, когда я вытащу тебя отсюда. И, развернувшись, пошла к двери. Азраэль дёрнулся в цепях. — Хоуп. Она остановилась, не оборачиваясь. — Что. Он смотрел ей в спину, в тёмную фигуру на фоне дверного проёма, и впервые за всё это время голос его дрогнул не от боли, а от чего-то другого. — Если в ней правда ещё осталось хоть что-то от Фэйт… не дай им убить её тело раньше, чем мы поймём наверняка. Хоуп молчала долго. Очень долго. Потом всё-таки ответила, всё так же не поворачиваясь: — Это не тебе решать. Но в этой фразе не было отказа. Только ярость человека, который и без того каждую секунду думает ровно об этом. Дверь открылась. Потом закрылась. И в подвале снова стало тихо. Только теперь эта тишина уже не была такой глухой, как раньше. В ней появился зазор. Узкий. Опасный. Но достаточный, чтобы впервые за долгое время Азраэль почувствовал не просто вину и боль, а что-то ещё. Не надежду. Пока ещё нет. Но направление. Прошло ещё какое-то время. Не много — по ощущениям, ровно столько, чтобы в школе успели окончательно привыкнуть к мысли, что мир трещит, а привычные стены Сальваторе уже не кажутся защитой, а просто последним местом, где все пока ещё дышат в одной комнате. За окнами по-прежнему временами сыпал нелепый для сезона снег, магия в школе вела себя как нервный зверь, лампы иногда мигали без причины, а старые артефакты на полках Аларика то гасли, то вспыхивали, будто сами не понимали, в каком мире теперь находятся. И всё же Хоуп в какой-то момент спустилась в подвал и сняла с Азраэля цепи. Не с доверием. Не с прощением. И точно не с милосердием. С тем ледяным, очень Хоуповским расчётом, в котором любое послабление выглядело как ещё одна форма насилия. Цепи ослабли по её слову, металл со скрежетом отошёл от стены, и Азраэль в первый момент едва не рухнул, потому что тело уже успело привыкнуть к постоянному натяжению. Хоуп, разумеется, не поддержала. Просто стояла рядом и смотрела так, что даже если бы он захотел продемонстрировать слабость, то передумал бы из чистого инстинкта самосохранения. Теперь они вместе шли по коридору к кабинету директора. Хоуп — впереди, как человек, который не ведёт гостя, а тащит оружие, которое в любой момент может решить повернуться против неё. Азраэль — за ней, с ещё до конца не восстановившимися руками, в чужой чистой одежде, слишком собранный для того, кто пару часов назад висел в подвале почти распятый. Он чувствовал, как магия школы шевелится в стенах, как за дверями замирают разговоры, когда они проходят мимо, как воздух сам по себе меняется вокруг Хоуп. Даже без человечности она умела быть страшной. С человечностью и потерянной дочерью внутри — стала почти невыносимой. Хоуп толкнула дверь кабинета директора без стука. Внутри уже шло очередное собрание. То самое, которое Лиззи наверняка в мыслях уже называла суперотрядом 2.0, а Кларк — последним заседанием перед концом мира. За столом и вокруг него были почти все: Аларик во главе с усталым лицом человека, который снова собирает план из обломков, Джози, слишком тихая и бледная со сломанной рукой, Лиззи — внешне собранная, но с тем выражением, которое означало, что сарказм у неё сейчас на предохранителе, Кларк, Кэс, Лиам, Ник, всё ещё не до конца оправившийся после магического удара, но уже достаточно живой, чтобы снова выглядеть опасно красивым и раздражающим. Их реакция на появление Азраэля была мгновенной. Кэс вскочила первой, будто её дёрнули за провод. Лиам резко выпрямился в кресле и так сжал подлокотники, что костяшки побелели. Джози вскинула голову и тут же замерла, взглядом вцепившись сначала в Хоуп, потом в Азраэля, явно пытаясь понять, это шутка, план или новая стадия коллективного безумия. Ник медленно, очень медленно опустил ноги со стола и прищурился так, будто перед ним в комнату вошёл не человек, а решение, которое он заранее не одобрял, но ещё не решил, насколько сильно будет это высмеивать. Даже Аларик на секунду потерял свою привычную преподавательскую невозмутимость и просто уставился на Хоуп с таким лицом, будто хотел спросить: ты серьёзно? — но понял, что тон сейчас лучше выбирать осторожно. А потом, конечно же, заговорила Лиззи. Она обвела взглядом сначала Хоуп, потом Азраэля, потом всех остальных и с той убийственно ясной интонацией, которой у неё всегда лучше всего удавались самые неприятные формулировки, сказала: — Ну конечно. Мы официально вернулись в старые добрые времена. Давайте снова доверять злодеям просто потому, что признать правду слишком больно. Можешь обижаться, Кларк, отсылка на тебя. Тишина в комнате стала острой. Лиззи усмехнулась без веселья и добавила, уже чуть тише, но ещё ядовитее: — Что дальше? Маливор снова сидит в теле нашего мальчика-сироты, а мы все такие: «ну, может, это не он, а просто сложный период»? Обожаю цикличность травмы. — Лиззи, — устало сказал Аларик. — Нет, серьёзно, — она даже не посмотрела на него. — Мне просто нужно понять, мы сейчас играем в “давайте использовать человека, который помог довести Фэйт до ритуала”, или в “нет-нет, всё не так, у него просто очень грустные глаза”? Лиам в этот момент наконец встал. Полностью. И если до этого в нём ещё держался остаток контроля, то теперь он смотрел на Азраэля так, будто не исключал варианта прямо сейчас броситься через стол. — Это плохая идея, — сказал он глухо. — Очень плохая. — Спасибо, Лиам, — сухо бросил Кларк. — Потрясающе редкое наблюдение. Кэс не села обратно. Она стояла, скрестив руки на груди, и в её лице было что-то куда холоднее обычной злости. Не эмоциональная вспышка. Осознанная, выношенная неприязнь. — Я тоже хочу услышать, какого чёрта он делает здесь без цепей, — сказала она. Хоуп закрыла дверь за спиной и только после этого заговорила. — Он здесь потому, что знает Триаду лучше нас. Потому, что был внутри их плана. Потому, что видел часть ритуала. И потому, что, если существует хоть малейший шанс, что в Фэйт ещё что-то осталось, я не собираюсь отказываться от информации просто потому, что мне хочется свернуть ему шею. Она говорила ровно, жёстко, без попытки смягчить хоть что-то. И именно это немного охладило общий импульс к немедленной бойне. Азраэль всё это время молчал. Не потому что не нашёл бы, чем ответить Лиззи или Лиаму, а потому что слишком хорошо понимал: любой лишний звук с его стороны сейчас будет воспринят не как речь, а как провокация. Он стоял чуть в стороне от Хоуп, не делая попыток выглядеть безопаснее, лучше или раскаявшимся. И, возможно, именно это бесило ещё сильнее. Ник нарушил молчание следующим. — Чисто технически, — протянул он, чуть склонив голову, — у меня есть два вопроса. Первый: если это ловушка, то он очень красиво в неё заходит. Второй: если это не ловушка, то я всё ещё не уверен, что мне от этого легче. Лиззи фыркнула. — О, поздравляю, ты научился формулировать мой внутренний монолог. Джози наконец поднялась со своего места. Её лицо было уставшим, но голос — удивительно спокойным. — Хоуп не привела бы его сюда просто так. Лиззи тут же повернулась к ней. — Правда? Потому что напомнить тебе, как часто в нашей жизни фраза “мы используем потенциального врага, чтобы исправить катастрофу” заканчивалась дополнительной катастрофой? — Напомнить тебе, — тихо, но жёстко ответила Джози, — что отрицание тоже ещё ни разу нас не спасло? Лиззи замолчала, но только потому, что слишком хорошо поняла, о чём именно Джози говорит. О Фэйт. О том, что если они все сейчас цепляются хоть за что-то — за магию, за Лэндона, за прорехи в апокалипсисе, за Триаду, за Азраэля, — то только потому, что альтернатива одна: признать, что Фэйт действительно мертва, а в её теле ходит Маливор. И никто в этой комнате пока не был к этому готов. Аларик тяжело выдохнул и потёр переносицу. — Ладно. Все сели. Или хотя бы перестали выглядеть так, будто сейчас устроят вторую драку за день. — Это, кстати, вполне возможно, — заметил Кларк. — Ты не помогаешь, — отрезал Аларик. Хоуп наконец отошла к столу и коротко кивнула на свободное место у стены. — Садись, — сказала она Азраэлю. Он не сдвинулся сразу. — Это приказ или приглашение? Кэс тихо, зло усмехнулась. — О, он ещё и шутит. Хоуп даже не повернула к нему голову. — Это возможность. Не переоценивай уровень комфорта. Азраэль всё-таки сел. Медленно, с тем контролем, который обычно бывает у людей, чьё тело всё ещё очень хорошо помнит цепи. Несколько взглядов не отрывались от него ни на секунду, особенно Лиама и Кэс, но теперь хотя бы все снова оказались в одной комнате, а не на пороге коллективной драки. Лиззи откинулась в кресле и, не удержавшись, пробормотала уже почти себе под нос: — Просто восхитительно. Мы реально опять на стадии “доверяем монстру, лишь бы не признавать, что любимый человек, возможно, уже мёртв”. Школа Сальваторе ничему не учит, кроме самоповтора. Ник посмотрел на неё слабо, но вполне узнаваемо. — Неправда. Ещё она учит нас проводить собрания в очень красивом интерьере перед концом света. Жалею, что тут не учился, у вас обалденные маффины. Кэс нервно хмыкнула. Даже Лиам на секунду прикрыл глаза, будто устал злиться непрерывно. И только Хоуп, опершись ладонями о стол, посмотрела на всех так, что остатки лёгкости сразу умерли. — Достаточно. Её голос прозвучал не громко. Но этого хватило. — Мы не будем решать, заслуживает ли он находиться в этой комнате. Не сейчас. Мы будем решать, как вернуть мою дочь. Если кто-то хочет потратить время на моральные оценки — выход там. Ник тихо выдохнул. Кларк чуть прищурился, явно отмечая про себя, что это “мою дочь”, а не “Фэйт”, сказано не просто так. А Азраэль, сидя у стены, впервые за всё это время позволил себе взглянуть на Хоуп чуть дольше. Не с благодарностью. Не с доверием. С признанием того, что в этой комнате теперь есть только один человек страшнее его собственной вины. И это мать, которая ещё не решила, готова ли она использовать врага ради шанса, что её ребёнок всё ещё где-то внутри жив. Дверь открылась прежде, чем кто-то успел продолжить. В кабинет вошла Кэролайн — быстрая, собранная, с тем выражением лица, которое у неё появлялось всякий раз, когда школа опять превращалась не в школу, а в дурдом с магией и травмами. Но за её плечом, в проёме, прежде чем она успела закрыть дверь полностью, мелькнул ещё один силуэт. Авия. Она сначала увидела не всех. Не комнату. Не Хоуп. Не Аларика. Она увидела Азраэля. Сидящего в кресле. Живого. И в ту же секунду у неё с лица слетело всё — напряжение, настороженность, злость на школу, привычная защитная маска, вообще всё. Осталось только чистое, оглушённое узнавание. — Азраэль! Крик рванул так резко и громко, что у Кэс почти дёрнулся глаз. Лиззи среагировала быстрее всех. Она даже не обернулась толком, просто вскинула руку в сторону двери и коротко, зло бросила: — Obstrue. Дверь с хлопком захлопнулась. Ручка тут же дёрнулась с той стороны, потом ещё раз, уже сильнее. — Азраэль, пожалуйста! — возмущённый голос Авии ударил в дерево. — Открой дверь! Кэролайн медленно повернула голову к дочери. — Во-первых, — сказала она очень ровно, хотя по глазам было видно, что её саму тоже сейчас слегка перегружает происходящее, — что он здесь делает? Она кивнула в сторону Азраэля. Потом перевела взгляд на Лиззи, чья рука всё ещё была направлена на дверь. — А во-вторых, Лиззи, это не педагогично. Лиззи даже не моргнула. — Мам, мы уже давно вышли за пределы педагогики. Мы сейчас где-то в районе коллективной психотической катастрофы. Ручка дёрнулась снова. — Откройте! — голос Авии сорвался на злость. — Я видела, что он там! Кэс потёрла висок, будто у неё уже начиналась мигрень. — Надо, чтобы кто-то её успокоил. А то она опять всю школу на уши поднимет. Лиам мрачно усмехнулся. — Она никого из нас не станет слушать. И разговаривать, кстати, тоже. Она прекрасно знает, какого мнения мы все о её брате. Повисла пауза. Потом Ник, до этого сидевший с тем видом, будто ещё одно собрание в стиле “сейчас начнётся новая драма” окончательно убьёт в нём любовь к героизму, медленно встал. — Ну, — протянул он с усталым благородством человека, которому, видимо, опять приходится спасать социальную ситуацию, — так уж и быть, схожу я. Он поправил рукав, словно собирался не успокаивать чужую нервную сестру, а выходить на светский приём. — Я, как известно, профессионал по успокаиванию прекрасных дам. На этих словах он пересёкся взглядом с Азраэлем. И тот посмотрел на него так, что в радужке мелькнуло золото, а под глазами на секунду проступили тёмные вены. Не в полную силу. Просто предупреждение. Очень ясное. Очень прямое. Типа: даже не думай. Ник это считал мгновенно. Поднял брови. — О, расслабься, — сказал он уже без театрального тона, но с привычной ленцой. — Я не собираюсь лапать твою сестру, если ты об этом. Просто меня-то она ни разу не видела. Реакция будет не столь бурной. — Это очень самоуверенно, — сухо заметила Кэс. — Это статистика, — отмахнулся Ник. — Люди всегда орут меньше на новых красавчиков, чем на старых знакомых. Кэролайн прикрыла глаза на секунду, явно решая, стоит ли вообще комментировать последнюю фразу. — Ник… — Да-да, я помню. Быть взрослее, деликатнее, не провоцировать подростков в состоянии стресса. Ужасные ограничения. Лиззи всё ещё удерживала дверь заклинанием и скрестила руки на груди. — Если она тебя убьёт, я не буду чувствовать вину. — Неправда, — сказал Ник. — Ты будешь чувствовать вину и очень красиво. Ручка снова дёрнулась с той стороны, уже с отчаянным стуком. Азраэль всё это время молчал. Но в этой тишине было слишком много. Он сидел неподвижно, весь собранный, слишком контролирующий себя для человека, который только что услышал голос сестры через дверь. И Кэс, пожалуй, единственная заметила, как у него дёрнулась челюсть на втором крике Авии. Хоуп тоже это заметила. Конечно. Но ничего не сказала. Ник уже шёл к двери, и Лиззи, неохотно убрав ладонь, с подозрением покосилась на него. — Если через тридцать секунд она не станет орать тише, я заколдую уже тебя. — Какой у вас чудесный подход к дипломатии, — пробормотал Ник и, расправив плечи, открыл дверь. Снаружи стояла Авия. Напряжённая, злая, с глазами, полными такого ярого, дрожащего напряжения, что было видно: ещё секунда, и она либо разрыдается, либо начнёт крушить коридор. Но, увидев перед собой Ника вместо брата, она на секунду реально сбилась. — Ты кто ещё, мать твою? Ник склонил голову почти в поклоне. — Невероятно удачное первое впечатление. Ник Майклсон. Временный кризис-менеджер по красивым женщинам и семейным катастрофам. Авия моргнула. А за дверью, в кабинете, Кэс тихо, нервно хихикнула первой. Потому что, как ни странно, именно такой абсурдный заход и мог сработать в школе Сальваторе, где нормальных способов разговаривать уже, кажется, давно не осталось. Авия уставилась на Ника так, будто всерьёз рассматривала вариант просто оттолкнуть его плечом и ворваться в кабинет, но он уже успел чуть сдвинуться в проёме ровно так, чтобы не выглядеть угрожающе и при этом по-человечески мешать. — Твой братишка, — сказал он доверительным полушёпотом, как будто они оба сейчас не стояли на фоне коллективного конца света, — занимается очень важными делами. Прямо смертельно важными. Так что он потом обязательно с тобой поболтает. Авия прищурилась. — Ты меня за идиотку держишь? — Нет, — быстро ответил Ник. — Я держу тебя за человека на грани нервного срыва, а это, знаешь, отдельная категория общения. Она дёрнула подбородком в сторону кабинета. — Я хочу его видеть. — И увидишь, — легко сказал Ник, уже аккуратно разворачивая её корпусом в сторону коридора, будто это был не спор, а очень странный светский танец. — Но не в ту секунду, когда в комнате Хоуп Майклсон, твой брат, его бывшие враги, его нынешние недовраги и ещё с десяток незакрытых коллективных травм. Поверь моему богатому жизненному опыту, это плохой момент для семейного воссоединения. Авия ещё секунду смотрела на закрывающуюся дверь, и в её лице было столько злости, тревоги и детской потребности убедиться самой, что Азраэль жив, что даже Ник на миг сбавил свою обычную манерность. Почти. Потом, видимо, решил, что лучше добивать ситуацию абсурдом, чем давать ей снова сорваться в истерику. — Давай я лучше расскажу тебе, как в свои семнадцать в Париже съел крысу вместо лягушки. Авия моргнула. — Что? Ник уже повёл её по коридору, медленно, с тем уверенным видом, будто весь этот бред — часть очень продуманной тактики. — Не специально, конечно. Я не псих. Просто там был один ресторан, очень претенциозный, очень французский, с таким официантом, который смотрел на меня так, будто я лично оскорбил Наполеона, и в меню было что-то написано невероятно красиво, а по факту — сюрприз. Причём мерзкий. Авия всё ещё была слишком взвинчена, чтобы сразу купиться на это, но эффект уже начался: чистая паника сместилась, споткнулась о нелепость. — Ты врёшь. — Клянусь своим прессом, нет. Я потом три дня пил только шампанское, потому что мне казалось, что во рту до сих пор хвост. Авия всё-таки скривилась. — Это отвратительно. — Именно. И, как видишь, гораздо полезнее для твоей психики, чем стоять под дверью и орать на людей, которые и так уже давно потеряли остатки душевного здоровья. Она всё ещё оглядывалась назад через плечо, но уже не рвалась в дверь. — Он правда в порядке? Вот здесь Ник на секунду перестал быть просто Ником. Не полностью, но достаточно, чтобы голос прозвучал чуть мягче. — Он жив, — сказал он. — Для начала это уже очень неплохо. Авия сжала губы. — Это плохо. — Это лучший ответ, который у меня есть, — честно сказал Ник. — Другой тебе всё равно сейчас никто не даст. Они дошли до поворота коридора, и дверь кабинета наконец исчезла из прямой видимости. Ник, чувствуя, что она всё ещё на грани, снова включил свой режим говорящей катастрофы. — Так вот. Париж. Крыса. Оскорблённый официант. И мой первый в жизни серьёзный вывод о Европе: никогда не доверяй блюду, если описание длиннее самого названия. Авия фыркнула. Против воли. Совсем коротко, но Ник это уловил и тут же самодовольно расправил плечи. — О, пошёл отклик. Отлично. Дальше расскажу про Венецию, где меня чуть не прокляла одна старая ведьма за то, что я слишком красиво соврал её внучке. — Ты это всё выдумываешь на ходу? — Половину — нет. Вторую половину — художественно улучшаю ради твоего комфорта. Она покачала головой, но теперь уже шла рядом сама, а не потому, что он её уводил. — Ты ужасный. — Мне часто так говорят. Обычно как комплимент. И пока они удалялись по коридору, голос Авии всё ещё был напряжённым, но уже не рвущимся в крик. А в кабинете за закрытой дверью тем временем оставались те, кому было о чём поговорить без подростковых глаз, без лишней боли и без ещё одной причины сорваться на части прямо посреди школы. Кабинет директора снова утонул в напряжённой тишине, только теперь в ней было ещё и что-то больничное, надломленное, потому что на столе между картами, записями и артефактами лежала не только угроза конца света, но и вполне обычная человеческая цена последних дней. Джози сидела ближе к краю стола, слишком прямо, как люди сидят, когда им больно и они не хотят, чтобы это было видно. Одна рука у неё была в гипсе — белом, грубом, слишком ярком на фоне всей этой магической катастрофы. После того, как Маливор в теле Фэйт швырнул её в окно, кость всё-таки не выдержала. И хотя никто не говорил об этом вслух каждую минуту, гипс всё равно был здесь как напоминание: это уже давно не теория, не рассуждения о пророчествах и не эмоциональная драма, а вполне материальный ад, который ломает кости, тела и всё остальное не хуже. За окнами мела совершенно невозможная снежная буря, и от этого кабинет казался ещё более изолированным, как коробка, в которой группа людей пытается решить, что делать с апокалипсисом, пока сам апокалипсис трётся о стёкла снаружи. Аларик заговорил первым, осторожно, как всегда, с тем взрослым тоном, который должен был звучать разумно, но иногда бесил именно своей разумностью. — Хоуп, ты уже однажды была слишком импульсивна, когда дело касалось Лэндона внутри Маливора. Лиззи фыркнула так резко, будто фраза лично её оскорбила. — «Слишком импульсивна» — это восхитительно деликатная формулировка. Хоуп тогда рисковала вообще всеми, чтобы спасти своего садового гнома. И друзьями тоже, если уж быть честными. — Лиззи, — тихо предупредила Джози, но даже этот мягкий окрик прозвучал устало. Видимо, рука у неё болела сильнее, чем она показывала, потому что плечи у неё на секунду напряглись, и Хоуп это, конечно, заметила. Кэролайн продолжила уже своим голосом — спокойным, взрослым, пугающе разумным в ситуации, где разум сам по себе уже начинал выглядеть как жестокость. — Но сейчас другой случай. Это уже не только про Фэйт, Хоуп. Она кивнула в сторону окна, за которым снег шёл почти стеной. — За окном снежная буря. В Сибири — почти шестидесятиградусная жара. Реки выходят из берегов. Землетрясения. Магические аномалии. Мы не рискуем ли сейчас всем миром ради… — она чуть запнулась, — ради надежды, что Фэйт жива, когда, возможно, нужно думать о спасении всех остальных? В комнате стало так тихо, что даже ветер за окном на секунду будто затих для приличия. Хоуп медленно повернула к ней голову. — “Надежды”? — переспросила она тихо. И вот тут даже Кэс, сидевшая ближе к Лиаму, едва заметно выпрямилась. Потому что это “надежда” прозвучало как нож. — Это не надежда, — сказала Хоуп. — Это моя дочь. Каждое слово было ровным, но от этого только страшнее. — Если кто-то в этой комнате хочет предложить мне просто принять, что она мертва, и сосредоточиться на более крупной картине, скажите это прямо. Не прячьте это за стратегию. Лиззи на секунду отвела взгляд, и даже у неё хватило ума не вставить сейчас ничего нового. Кэролайн выдержала паузу. — Я не прошу тебя отказаться от неё. Я спрашиваю, не рискуем ли мы позволить Маливору выиграть ещё больше времени только потому, что нам слишком больно признать правду. И вот здесь, неожиданно для всех, заговорил Азраэль. До этого он сидел у стены чуть в стороне, слишком тихий для человека, которого большая часть комнаты всё ещё хотела видеть либо в подвале, либо в земле. Его присутствие само по себе раздражало, но оно уже стало раздражением привычным, почти фоновым. И именно поэтому его голос, прорезавший тишину, прозвучал так резко. — Нет. Все повернулись к нему. Кэс сразу напряглась. Лиам тоже. Лиззи даже моргнула, будто на секунду решила, что ослышалась. Азраэль поднял голову и посмотрел не на Аларика, не на Кэролайн — прямо на Хоуп. — Это не “слишком больно признать правду”, — сказал он. — Это расчёт. Если бы Фэйт исчезла полностью, мир ломался бы чище. Быстрее. Жёстче. Без этих трещин, без сбоев, без рваных аномалий. То, что всё сейчас идёт не по гладкой линии, может значить, что внутри что-то ещё сопротивляется. Лиам нахмурился. — Или это просто значит, что конец света выглядит вот так. — Возможно, — спокойно сказал Азраэль. — Но я был там. Я видел, как её ломали. И я видел, как Маливор вошёл не в пустое тело. Внутри ещё было кому сопротивляться. Кларк прищурился, явно не слишком довольный тем, что сейчас именно Азраэль становится голосом той версии, за которую держится Хоуп. — Очень удобно, — заметил он. — Для человека, которому тоже нужна живая Фэйт и ее кровь. Азраэль даже не посмотрел на него. — Да, — ответил он сухо. — Мне она нужна живой. Но это не делает меня неправым. Это “да” повисло в комнате отдельно, тяжёлым, неприятным, слишком честным. Даже Лиззи не нашлась с мгновенной колкостью. Хоуп стояла неподвижно, но в лице у неё появилось то микроскопическое изменение, которое у неё заменяло благодарность. Не потому что Азраэль сказал что-то приятное. А потому что он первым в этой комнате поддержал не её эмоции, а её право продолжать бороться за Фэйт без того, чтобы её тут же записали в мать, которая ради ребёнка готова угробить весь мир. Джози осторожно поправила гипс здоровой рукой и заговорила тише остальных, но от этого её слова прозвучали ещё весомее. — Мама права в одном. Мы не можем действовать только на чувстве. Если мы исходим из того, что Фэйт ещё можно вернуть, нам нужен план, где есть шанс на неё… и способ остановить Маливора, если вернуть её не получится. Лиззи тут же выдохнула через нос. — То есть, как всегда, нам нужен план “спасаем любимого человека” и запасной план “убиваем любимого человека”, и желательно, чтобы на этот раз без дополнительных окон и переломов. На последнем слове Джози скосила на неё взгляд, но без злости — скорее устало, как сестра, которая слишком хорошо знает, что это и есть Лиззин способ не развалиться. Кэс, поджав ноги на диване, мрачно кивнула. — Я за то, чтобы всем наконец признать очевидное: если Фэйт там ещё есть, мы должны пытаться её вытащить. Но если мы ошибаемся, а Маливор просто использует её лицо, он нас всех этим и похоронит. Кэролайн снова посмотрела на Хоуп. — Тогда скажи честно. Если в какой-то момент придётся выбирать между шансом на Фэйт и остановкой апокалипсиса… ты сможешь это сделать? Вот теперь в комнате стало по-настоящему страшно тихо. Хоуп некоторое время ничего не отвечала. Просто смотрела на метель за окном, потом на всех в комнате по очереди. На Джози с рукой в гипсе. На Лиззи, которая даже сейчас держалась колкостью. На Кэс и Лиама, слишком молодых для всего этого. На Кларка, который ненавидел быть правым в таких вещах. И в конце — на Азраэля. Потом сказала: — Я найду способ не выбирать. Лиззи тихо застонала и уронила голову на спинку кресла. — О боже. Вот именно так всегда и начинаются худшие решения. Но никто не улыбнулся. Потому что все понимали: Хоуп либо только что солгала всем, либо себе, либо миру. И, возможно, именно в этом и была вся правда о Майклсонах — они никогда не умели выбирать между любовью и катастрофой. Они всегда пытались вырвать обе вещи сразу из пасти судьбы. И в этот раз, кажется, собирались сделать то же самое снова. Несколько секунд после слов Хоуп никто не говорил. Метель за окнами всё так же шла стеной, кабинет был слишком тёплым для того, что они обсуждали, а тишина — слишком плотной, чтобы в ней можно было долго прятаться. Первым её всё-таки разрезал Аларик. Он опёрся ладонями о стол, посмотрел на карту, на записи, на рябящие от магии артефакты, как будто всё это могло внезапно сложиться в понятную схему, и сказал то, от чего у всех внутри и без того всё давно уже дёргалось: — Если мы исходим из того, что Маливор окончательно закрепился в теле Фэйт, то логично спросить, чего он хочет в первую очередь. — Хоуп, — тут же ответил Кларк, как будто этот ответ давно лежал у него на языке. — Он всегда хотел Хоуп. Всегда хотел убрать единственное существо, которое по-настоящему могло его убить. Хоуп стояла у окна, не двигаясь, и только чуть повернула голову. — Теперь я для него не ядовита, — сказала она. Не спросила. Не предположила. Просто озвучила ту мерзкую истину, к которой они все уже успели подойти и теперь были вынуждены на неё смотреть. — Если он в теле Фэйт, он больше не должен реагировать на мою кровь так, как раньше. Кэролайн скрестила руки на груди. — То есть у него теперь есть не только новое тело, но и иммунитет к твоему главному преимуществу. — Не иммунитет, — сухо поправил Азраэль. — Скорее обходной путь. Он сидит в теле, которое уже совместимо с тем, что раньше его убивало. Джози подняла взгляд от записей, её сломанная рука в гипсе лежала на коленях слишком неподвижно, и от этого белый гипс в этой комнате всё время смотрелся как отдельное обвинение всему происходящему. — Но он знает, что его всё ещё можно убить, — сказала она. Все посмотрели на неё. Джози сглотнула и продолжила уже тише, но чётче: — Если убить тело Фэйт. Если мы… если я и Лиззи как сифоны вытянем из её тела заклинание, которое держит клетки в равновесии и не даёт ей распасться из-за конкурирующих генов. Без этого каркаса её тело просто не выдержит. Лиззи фыркнула, но без привычной театральности. — То есть, грубо говоря, мы с Джо по-прежнему ходячий аварийный выключатель. Просто теперь эта функция звучит ещё отвратительнее. Хоуп медленно повернулась к ним лицом. Именно в этот момент все снова вспомнили, почему Маливор в теле Фэйт первым делом швырнул Джози в окно. Кэс выдохнула раньше, чем кто-то успел это озвучить. — Поэтому он и пытался убить Джози. Тишина в комнате тут же стала ещё тяжелее. Лиззи, которая до этого сидела, откинулась вперёд и сказала уже без всякой привычной язвительности: — Да. Потому что если бы я тогда не прыгнула за ней, Джози бы сейчас лежала так же, как Лорен с пробитой башкой. Лиам резко поднял голову. — Кстати, о Лорен.. Он перевёл взгляд с Лиззи на Хоуп, потом на Кларка, потом обратно на остальных, будто до него только сейчас дошло, что на фоне апокалипсиса, Маливора, Фэйт и разбитых душ один очень конкретный труп как-то подозрительно выпал из обсуждения. — А кто вообще убил Лорен? Что с ней там случилось? — он нахмурился сильнее. — Хоуп, это ты? Хоуп даже не моргнула. Не потому что хотела уйти от ответа. Просто ответ пришёл не от неё. — Нет, — сказал Азраэль. — Это сделал я. Слова прозвучали спокойно. Слишком спокойно для человека, который признался в убийстве, и именно поэтому все сразу повернулись к нему. Лиам смотрел на него так, будто не знал, удивляться или нет. Кэс, наоборот, даже не выглядела шокированной — скорее просто ждала объяснения, потому что после всего случившегося сама мысль о том, что Лорен кто-то добил, уже не казалась самым невозможным пунктом в списке. Хоуп ничего не сказала. Но её взгляд стал ещё жёстче. Азраэль выдержал его и продолжил: — Она заперла меня. Сказала, что это ради моей безопасности. Потом решила, что может тянуть время и держать меня подальше, пока Триада ведёт Фэйт на ритуал. А потом… — он на секунду отвёл взгляд в сторону, не из вины даже, а из той мерзкой усталости, когда сам повторяешь себе уже известный факт, — потом слишком сильно поверила в то, что я сделал выбор в её пользу. Кларк коротко хмыкнул, уловив недосказанное быстрее остальных. — И это, видимо, оказалось её последней стратегической ошибкой. Азраэль посмотрел на него. — Да. Кэролайн медленно выдохнула. — Значит, Лорен в итоге работала с Триадой до конца. — Да, — сказал Азраэль. — И до самого конца считала, что спасает всех. Себя. Авию. Меня. Мир. Классический набор для человека, который уже перешёл грань и теперь называет чудовищность необходимостью. Лиззи мрачно усмехнулась. — Обожаю людей, которые считают массовое предательство просто формой рациональности. Джози опустила взгляд на свою руку в гипсе и тихо сказала: — Значит, Маливор теперь знает всё. И про Хоуп. И про меня. И про Лиззи. И про то, как именно его можно убить. — Конечно знает, — жёстко ответил Кларк. — Он не идиот. Он в теле Фэйт, а значит, у него не только новое мясо, но и вся информация, которую Триада успела собрать. Плюс её память, плюс её связи, плюс наш общий талант делать всё катастрофически личным. Кэс провела рукой по лицу. — Прекрасно. То есть он не просто апокалипсис. Он ещё и апокалипсис в теле пубертатного подростка. — И с обидами, — сухо добавила Лиззи. — А это всегда хуже. Лиам всё ещё смотрел на стол, но по тому, как у него напряглась челюсть, было ясно: в голове у него сейчас крутится только одно — Фэйт. Не Маливор как абстрактная угроза, не Триада, не пророчества. Фэйт. Её тело, её лицо, её жизнь, то, что теперь именно через неё всё это происходит. — Значит, — сказал он глухо, — он первым делом пойдёт либо за Хоуп, либо за Джози. — За Джози и Лиззи, — поправил Азраэль. — Если он понял, что сифоны — это риск, он не оставит обеих в покое. Он убирает тех, кто делает его уязвимым. Лиззи вскинула брови. — Ну, это просто невероятно приятно слышать. — Не драматизируй, — автоматически сказал Кларк. Лиззи тут же повернулась к нему. — Кларк, в последний раз, когда я “не драматизировала”, меня чуть не размазало по стеклу вместе с сестрой. Так что позволь мне драматизировать качественно. Кэролайн подняла руку, возвращая разговор в русло. — Ладно. Значит, у нас есть хотя бы базовая логика его следующих шагов. Он убирает угрозы. Ослабляет тех, кто может что-то противопоставить. И, вероятно, пойдёт за Хоуп в какой-то момент, потому что старая ненависть никуда не делась. Хоуп на это не ответила. Она стояла всё так же неподвижно, и только по лицу было видно, как быстро у неё внутри крутится уже не боль, а стратегия. Мать всё ещё была в ней, да. Но сейчас поверх неё снова начинала натягиваться та часть Хоуп, которую боятся даже монстры: та, что думает на войне. — Тогда он ошибётся, — сказала она наконец. Все посмотрели на неё. Она медленно перевела взгляд на Джози, потом на Лиззи, потом на Азраэля. — Потому что если он думает, что будет охотиться на нас по одному, — в её голосе появилась та самая холодная сталь, — значит, мы найдём его раньше. Лиззи склонила голову. — А это, если честно, уже звучит как план, который мне нравится больше. Менее депрессивно. Кэс устало выдохнула. — Всё ещё очень депрессивно. — Но хотя бы с движением, — заметил Кларк. Азраэль всё это время молчал, слушая, как они пытаются собрать из страха и логики что-то, напоминающее будущее. Но именно сейчас он понял ещё одну вещь, и она была неприятно простой. Маливор в теле Фэйт не просто начнёт с Хоуп или с сифонов. Он начнёт с тех, кто любит её настолько, что будет колебаться. И это делало их всех не просто целями. Делало их уязвимыми. _____________________ Аларик вёл его по коридорам школы Сальваторе с той сухой, почти унизительной деловитостью, с какой обычно конвоируют не гостя и не союзника, а проблему, которую решили пока не убивать, потому что она ещё может пригодиться. Не за руку, не под магическим поводком, не в цепях — и всё равно так, что сам маршрут ощущался не свободой, а ещё одной формой контроля. Школа жила вокруг них своей странной, полуразрушенной жизнью: где-то наверху хлопали двери, в одном из дальних залов кто-то, кажется, пытался колдовать и снова не справился с фоном магических сбоев, по окнам всё ещё бил снег, нелепый и неправильный, а старые стены Сальваторе, которые когда-то казались Азраэлю почти уютными, теперь выглядели так, будто сами до конца не знают, кого именно укрывают внутри себя — детей, монстров или остатки мира. Он уже ходил по этим коридорам. Не просто бывал — жил. Под чужим именем, в чужой роли, с чужой мимикой и почти чужим возрастом. Эзра. Улыбчивый, умный, немного загадочный, достаточно обаятельный, чтобы преподаватели запоминали, а школьники не сразу понимали, что в нём не так. Тогда эта школа пахла для него иначе — столовой, книгами, подростковым хаосом, вечными интригами, раздражающей невинностью людей, которые ещё думают, будто зло всегда приходит с табличкой на лбу. Сейчас всё это отодвинулось, уступив место запаху тревоги, лекарств, старого дерева, магии, которая не может успокоиться, и горя, въевшегося в стены так глубоко, что его уже не вычистить никаким ремонтом. Аларик, кажется, тоже это чувствовал, но, как всегда, предпочитал делать вид, что если идти достаточно прямо и смотреть достаточно строго, то всё ещё можно сохранить видимость управления ситуацией. Он шагал впереди на полкорпуса, периодически бросая на Азраэля короткие взгляды — не из страха, нет, а из раздражённой бдительности человека, которому очень не нравится собственное решение, но ещё меньше нравится отсутствие решений вообще. — Ты мог бы не выглядеть так, будто мысленно уже выбираешь, кого здесь убьёшь первым, — сказал он вдруг, не оборачиваясь. Азраэль усмехнулся. — А ты мог бы не вести меня так, будто я сейчас вырву позвоночник первому попавшемуся первокурснику. — Это была бы очень плохая бумажная работа, — сухо ответил Аларик. — Я сейчас и без того по уши в кошмаре. Азраэль не стал говорить, что бумажная работа — пожалуй, последнее, что действительно может волновать директора школы, если мир уже начал трещать по швам. Впрочем, эта привычка Аларика цепляться за административный тон даже посреди апокалипсиса была почти успокаивающей в своей нелепости. Они свернули в более старое крыло, где на стенах всё ещё висели портреты лучших выпускников, и именно там навстречу им вышел один из преподавателей — невысокий мужчина лет сорока с небольшим, в вязаном жилете поверх рубашки, с кипой тетрадей под мышкой и тем самым живым лицом человека, который действительно любит свой предмет больше, чем это обычно позволяет здравый смысл. Историк. Азраэль вспомнил его почти сразу — тот ещё умел превращать лекцию про средневековые ведьмовские процессы в нечто между подкастом, стендапом и личной трагедией человечества. Мужчина увидел его, замер на полушаге, а потом лицо у него буквально осветилось. — Эзра? Аларик едва заметно напрягся. Преподаватель уже шёл к ним быстрее, радостно, почти по-родительски. — Господи, Эзра! — он даже свободной рукой хлопнул Азраэля по плечу раньше, чем кто-либо успел остановить этот порыв. — Так и знал, что ты когда-нибудь вернёшься. Мой лучший ученик по истории просто не мог навсегда уйти в эту их чудовищную академическую серость! Азраэль выдержал это прикосновение почти безупречно. Почти. Только на долю секунды в лице у него мелькнуло то внутреннее напряжение, которое бывает, когда тебя принимают за другого слишком искренне. — Очень рад, правда, — продолжал преподаватель, явно не замечая ни взгляд Аларика, ни общего состояния мира, ни того, что школьные коридоры в последнее время не лучшее место для внезапных встреч. — Было ужасно жалко, когда нам сказали, что ты переводишься. Другая школа, другие программы, всё такое… ну честно, я тогда подумал: вот и всё, ещё один ребёнок с потенциалом ушёл туда, где из него будут делать не личность, а скучного взрослого. Аларик кашлянул. Мужчина только теперь чуть перевёл на него взгляд, но не потерял энтузиазма. — Я серьёзно, Рик. Он был лучшим в потоке. Единственный, кто не просто знал даты, а понимал, почему люди снова и снова умудряются строить одинаковые катастрофы. Азраэль чуть склонил голову. — Звучит… пророчески. Историк коротко рассмеялся. — Ну, учитывая нынешние времена, да. Тем более рад, что ты вернулся к нам именно сейчас, несмотря на всю эту… — он неопределённо махнул рукой в сторону окон, где за стеклом всё ещё валил снег, — метеорологическую чертовщину. Аларик наконец вмешался чуть жёстче, но с той вежливостью, которая у него всегда звучала как замаскированное “пожалуйста, замолчи, пока я не начал врать вслух”. — Нам нужно идти. У Эзры… сложный график адаптации. Преподаватель на секунду смутился, но тут же снова улыбнулся, уже чуть осторожнее. — Конечно, конечно. Просто рад тебя видеть, правда. Если что, моя аудитория всё ещё на втором этаже, и там по-прежнему есть карта Европы семнадцатого века, на которой ты когда-то нашёл три ошибки в подписи за одну пару. Азраэль чуть повёл бровью. — Я всегда был придирчив к источникам. — Именно! — обрадовался тот так, будто они только что продолжили старый разговор, а не стояли на фоне магического конца света. — Вот это я и ценил. Аларик положил ладонь Азраэлю чуть выше локтя — не как жест дружбы, конечно, а как очень вежливое предупреждение “пошли, пока ты не начал отвечать не слишком убедительно”. — Позже, — сказал он за него. — Да, да, конечно. — Историк наконец отступил на шаг. — Но, Эзра… правда рад, что ты снова с нами. Они двинулись дальше. Несколько секунд молчали, пока шаги преподавателя не стихли где-то за поворотом. Потом Аларик очень медленно выдохнул. — “Мой лучший ученик”, — пробормотал он. — Великолепно. Азраэль бросил на него быстрый взгляд. — Ты сам разрешил им всем думать, что Эзра просто перевёлся. — Потому что альтернатива выглядела бы плохо в родительской рассылке, — сухо ответил Аларик. — “Добрый день, сообщаем, что один из ваших одноклассников оказался взрослым гибридом-манипулятором, проникшим в школу под чужой личиной, а потом сбежал, свернув шею другому ученику”. Да, уверен, это бы отлично удержало уровень доверия к школе Сальваторе. Азраэль невольно хмыкнул. — Заботишься о репутации. — Я забочусь о том, чтобы не объяснять комитету и родителям, почему моя школа снова в новостях как филиал ада. Они дошли до следующего поворота, и только там Аларик позволил себе ещё один, уже куда более мрачный комментарий: — Хотя, честно говоря, видеть, как тебя тут приветствуют, как блудного отличника, — это особый уровень издевательства. Даже для этой школы. Азраэль усмехнулся уже чуть заметнее. — Тебе неприятно, что я нравился преподавателям? Аларик скосил на него взгляд. — Мне неприятно, что даже после всего этого ты всё ещё умеешь выглядеть человеком, которому говорят “рад тебя видеть”, и это не звучит абсурдом. На это Азраэль ничего не ответил. Потому что в какой-то степени это било точнее, чем хотелось бы. Эзра действительно нравился людям. Был удобным, интересным, талантливым, чуть слишком взрослым для своего заявленного возраста, но именно это многие принимали за ум, а не за фальшь. И на секунду, проходя по этим коридорам, мимо досок объявлений, старых дверей, классов, в которых он когда-то сидел в роли, ему почти почудилось, что существует какая-то другая версия реальности, где всё это и правда было школой, а он — просто учеником, а не чужой ошибкой в человеческой форме. Но только на секунду. Потому что в следующую он вспомнил Фэйт. И всё остальное опять стало ненужной декорацией. Аларик остановился у двери в конце коридора, вытащил ключ, открыл замок и, прежде чем впустить его внутрь, сказал уже без сарказма: — Не обольщайся. То, что Хоуп разрешила тебе быть не в подвале, не значит, что тебе здесь рады. Азраэль перевёл на него взгляд. — Я и не жду радушия. — Хорошо, — кивнул Аларик. — Потому что, если честно, после того, как я сегодня услышал “Эзра вернулся”, мне самому захотелось вернуть тебя обратно на цепь просто ради внутреннего порядка. Он толкнул дверь. — Но у нас конец света. Так что располагайся. Как дома. Или как в камере, только с кроватью. И в этом, пожалуй, была вся школа Сальваторе — даже когда мир заканчивался, они всё равно как-то умудрялись делать вид, что сохраняют бытовую форму катастрофы. Комната, в которую Аларик привёл Азраэля, оказалась одной из гостевых на верхнем этаже старого крыла — не камерой и не настоящим убежищем, а чем-то между. Слишком чисто, слишком тихо, слишком по-школьному аккуратно для мира, который уже начал разваливаться. Узкая кровать, письменный стол, шкаф, лампа у стены, окно, за которым метель стёрла привычный пейзаж почти до белого шума. Если бы не снег, если бы не гул ветра и не магический нерв, дрожащий в самой штукатурке Сальваторе, можно было бы сделать вид, что это просто вечер после особенно плохого дня. Но делать вид уже не получалось ни у кого. Аларик открыл дверь, пропустил его внутрь и уже собирался сказать что-то сухое, дежурное, в духе “не вздумай усложнять мне жизнь сильнее, чем уже усложнил”, но остановился. Потому что внутри комнаты он был не один. У окна стояла Авия. Кареглазая блондинка, слишком светлая для всей этой катастрофы, в простой синей кофте, с вышитой эмблемой «Salvatore» , с собранными назад волосами и таким напряжённым лицом, будто она последние несколько минут держалась только на одном упрямом желании не разрыдаться раньше времени. Услышав шаги, она резко обернулась. И всё. Все слова, которые могли бы встать между ними, на секунду исчезли. — Азраэль… В её голосе было столько всего сразу — злость, страх, облегчение, недоверие, потребность убедиться, что он не призрак и не очередная насмешка этой недели, — что у него внутри что-то болезненно сжалось. Аларик посмотрел на них обоих, быстро и как-то непривычно не по-директорски, а по-человечески понял, что сейчас ему тут делать нечего, и только коротко бросил: — У вас пятнадцать минут. Потом я вернусь. Авия даже не повернула головы. Азраэль тоже. Дверь за Алариком закрылась, и в комнате остались только они двое, снег за окном и та тишина, которая бывает между близкими людьми после слишком большого ужаса. Авия шагнула к нему первой. Сначала быстро, потом почти бегом, как будто последние сомнения всё-таки добили, что он настоящий, и в следующую секунду врезалась в него, обхватив руками так резко, что он едва удержался на ногах. Больно отозвались руки, плечи, всё ещё толком не пришедшее в себя тело, но он даже не дёрнулся. Просто обнял её в ответ — осторожнее, чем хотел бы, потому что сил на нормальную крепость у него ещё не было, — и уткнулся подбородком в её макушку. Авия дрожала. Не сильно. Мелко. Так дрожат не от холода, а после него. — Ты жив, — сказала она ему в грудь. — Господи, ты жив. Он выдохнул, прикрыв глаза. — Пока да. Она тут же отстранилась ровно настолько, чтобы ударить его ладонью в плечо. — Не смей. Это прозвучало уже гораздо больше похоже на неё. Азраэль даже усмехнулся уголком рта. — Хорошо. Авия оглядела его с ног до головы, и чем дольше смотрела, тем мрачнее становились её глаза. Она замечала всё: как он похудел, как плохо двигает руками, как держит корпус чуть неровно, как устало у него осунулось лицо, как под глазами залегли тени, которые даже гибридность не успевала стирать. — Что они с тобой сделали? — тихо спросила она. — Взяли тайм-аут на взаимную ненависть, — ответил он. — Очень терапевтическая школа. Авия бы фыркнула, если бы не была слишком на пределе. — Меня сюда привёз Винсент, — сказала она уже тише, отходя на шаг и скрещивая руки, будто иначе не сможет держаться собранно. — Сказал, что в Новом Орлеане сейчас опасно. После землетрясения Миссисипи вышел из берегов, половина города в воде. Там вообще какой-то кошмар. Люди бегают, машины стоят по окна в грязной воде, улицы как после конца света… Она замолчала на секунду и горько усмехнулась. — Хотя, кажется, это и есть конец света, да? Азраэль сел на край кровати медленно, с тем усталым движением человека, который слишком долго держался только на злости и теперь чувствует каждый прожитый час в костях. Авия осталась стоять, но уже ближе. — Тут тоже всё странно, — продолжила она. — Половина учеников, как я поняла, разъехалась к родителям. Занятия приостановили, все шепчутся по углам, но никто ничего толком не объясняет. Только имя Фэйт я слышала раз десять, и каждый раз так, будто если произнести громче, стены рухнут. Она посмотрела на него пристальнее. — Но разве… — тут в её голосе впервые зазвенело настоящее непонимание, почти детское в своей прямоте, — разве вы с Лорен не должны были помочь Фэйт? Чтобы она помогла нам? Азраэль долго молчал. Потом поднял взгляд. — Да, — сказал он. — Такой был план. Пауза вышла короткой, но тяжёлой. — Лорен обманула Фэйт. И меня тоже. Авия нахмурилась сразу, почти инстинктивно, как человек, который не хочет принимать то, что слышит. — Нет. Подожди. Лорен могла перегнуть, да, она всегда… — она осеклась, пытаясь подобрать слово помягче, но не нашла. — Она могла сделать что-то жёсткое, но не так. Не настолько. Нам нужно её найти. Нужно понять, что она… — Лорен мертва, — сказал Азраэль. Авия застыла. — Что? — Она мертва. — Это… — она моргнула, будто слова не сразу дошли. — Это кто-то из команды Хоуп? Он смотрел на неё слишком долго, и этого уже хватило для ответа, но Авия всё равно ждала слов. — Нет, — тихо сказал он. — Это сделал я. Теперь она действительно отступила на полшага. Не от страха. От шока. — Нет. — Да. — Азраэль, нет, ты… Она смотрела на него так, будто пыталась совместить брата, которого знает, с человеком, который только что вот так ровно признался в убийстве. Он устало провёл ладонью по лицу и снова сел глубже на кровать, плечи чуть подались вперёд. Сил держать маску перед ней не было. Да и смысла больше тоже. — Это всё равно не помогло спасти Фэйт, — сказал он. И вот тут всё в комнате стало другим. До этого между ними были вопросы, шок, паника, семейное “ты жив”, новости про наводнение и Лорен. Но именно в этой фразе Авия впервые услышала не просто усталость и не просто вину. Боль. Настоящую. Неприкрытую. Ту, которую он уже не сумел спрятать. Она смотрела на него несколько секунд, и на лице у неё медленно, почти пугающе ясно проступало понимание. — Не говори так. Азраэль коротко, безрадостно усмехнулся. — А как мне говорить? Авия резко шагнула к нему. — Нормально. Не так, будто всё это… будто это какая-то твоя личная трагедия на фоне апокалипсиса. Он поднял на неё взгляд. Она уже не могла остановиться. — «Бедный Азраэль, его сердечко разбилось»? — сорвалась она. — Ты вообще в курсе, кто она? Кем она была для всех нас? Для Хоуп? Для мира? И ты… ты решил, что твоя личная драма важнее всего?! Он медленно сжал кулаки. На скулах дёрнулись желваки. Голос, когда он заговорил, стал ледяным. — Ты не имеешь права. — Я не имею права?! — Авия шагнула ещё ближе, до боли в груди, и карие глаза у неё горели уже не только злостью, но и ужасом от того, что она сама сейчас начинает понимать. — Это ты не имеешь права! Ты не имеешь права разваливаться, потому что увлёкся ей! Не говори, что ты влюби… На слове «влюбился» он взорвался. — ДА! Крик ударил по стенам, как выстрел. Авия застыла так резко, будто по ней и правда пустили ток. Азраэль тяжело дышал. Весь его тщательно собранный за последние дни холод, вся эта мёртвая сдержанность, в которой он жил после ритуала, разлетелась в одну секунду, как стекло под сапогом. Он уже не умел засунуть это обратно. — ДА, Я ВЛЮБИЛСЯ В НЕЁ! Голос у него дрожал, но он всё равно давил слова наружу, одно за другим, будто если сейчас замолчит, они сожрут его изнутри. — Ты хочешь правду? — он встал так резко, что кровать жалобно скрипнула. Шагнул к ней, глаза горели, и в них не было ни капли стыда за это признание — только ярость и боль. — Я люблю её. Люблю, чёрт возьми. И я не сказал ей этого. Авия не двигалась. Даже не моргала. Он сделал ещё полшага ближе и уже говорил тише, но только от этого всё звучало страшнее. — Я не сказал ей этого. Я врал ей. Я использовал её. Я привёл её туда, где её сломали. И, когда всё уже полетело к чёрту, когда я наконец выбрал сторону, было поздно. Так что да, Ава. Я влюбился в неё. И это не спасло её. Это, может быть, только ускорило всё. Последние слова прозвучали почти хрипом. Авия смотрела на него так, будто не знала, кого перед собой видит — брата, которого любит, или человека, которого за это нужно ударить, встряхнуть, заставить замолчать, потому что то, что он говорит о Майклсон. Он отвёл взгляд первым. Потому что дальше уже почти нечем было дышать. — И если ты сейчас скажешь мне, что это неважно, — произнёс он глухо, — я, возможно, не выдержу этого от тебя. Тишина после этих слов была такой плотной, что даже снег за окном на секунду перестал существовать. Авия медленно выдохнула. Потом подошла ещё ближе — уже без злости, только с этим своим упрямым, родным выражением лица, которое у неё появлялось всегда, когда она понимала: сейчас не время побеждать в споре. — Окей. Это важно, — сказала она тихо. Азраэль поднял на неё взгляд. Она сглотнула, и голос у неё тоже стал ломаться на краях. — Это важно. Просто… я не могу простить тебе, что именно сейчас это звучит так, будто она, Фэйт Майклсон, дочь Хоуп, уже стала для тебя только любовью. А не человеком, которого надо вернуть. Он закрыл глаза на секунду. — Она не только любовь. — Я знаю. И я все это время боялась именно этого. Хотя еще дома видела твои чувства, и боролась с Фэйт, а не говорила с тобой.. — Я всё ещё пытаюсь понять, как вытащить её. Авия очень медленно кивнула. — Тогда не хорони её раньше времени. И себя тоже не хорони. Он коротко, почти болезненно усмехнулся. — Поздний совет. — Всё равно хороший, — сказала она и наконец, уже почти осторожно, обняла его снова. На этот раз он ответил сразу. Обнял крепче, чем в первый раз, будто за эти несколько минут между признанием, злостью и правдой они оба успели снова стать просто братом и сестрой, которым очень страшно, но которые всё ещё есть друг у друга. И, может быть, именно это удержало его от окончательного падения лучше любой цепи. Они долго молчали после этого. Белые хлопья липли к стеклу, ветер временами бил в рамы так, будто сам мир снаружи тоже нервничал и не знал, как теперь жить дальше. В комнате было полутемно. Свет лампы у кровати делал всё мягче, чем было на самом деле, и это тоже казалось почти издевательством. Авия лежала поверх покрывала, на боку, уткнувшись взглядом в потолок. Азраэль — рядом, тоже на спине, с одной рукой под головой, второй — поверх живота. Так лежат не потому, что спокойно, а потому, что сил уже нет ни сидеть, ни спорить, ни держать лицо. Только дышать и не дать себе развалиться на части до следующего дня. Аларик не пришел через 15 минут.  Через какое-то время Авия тихо спросила: — Каково это? Азраэль повернул к ней голову. — Что именно? Она не сразу ответила. — Любить кого-то вроде Фэйт. Любить того, кого тебе нельзя. Он усмехнулся. Не зло. Устало. Почти по привычке. — Очень вовремя ты решила спросить. — Я серьёзно. — Я тоже, — сказал он и прикрыл глаза на секунду. — Это как если бы тебе каждый день предлагали выбор между здравым смыслом и тем, что тебе всё равно важнее. И ты каждый раз делаешь вид, будто ещё выбираешь, хотя по факту давно уже проиграла. Авия слушала молча. Азраэль выдохнул и, как будто сам не удержался, добавил: — Хотя, подожди. Откуда вообще такой вопрос? Только не говори мне, что тебе понравился Ник Майклсон. Подушка прилетела ему в лицо почти мгновенно. — Придурок. Он поймал её уже на отлёте и всё-таки чуть улыбнулся — впервые за весь разговор почти по-настоящему. — Ну а что? Он симпатичный, наглый, богатый, морально сомнительный. У тебя всегда был слабый вкус в людях. — Вся в тебя, — буркнула Авия, но уже без прежней злости. Потом отвернулась к окну, и голос у неё стал тише. — Нет, конечно. — Пауза. — Просто… Она осеклась. Азраэль смотрел на неё уже внимательнее. Не подшучивая. Авия нервно потёрла большим пальцем край покрывала, потом всё-таки выговорила: — Ты же помнишь, как тогда зашёл в комнату не вовремя. Шесть лет назад. Он нахмурился. Не потому что не помнил — как раз наоборот. Слишком хорошо. И, конечно, перебил её раньше, чем она успела закопаться в обходные формулировки. — Когда я зашёл к тебе, а Лорен учила тебя целоваться, — сказал он ровно. — Я помню. Авия резко покраснела. Даже сейчас. Даже после конца света. — Господи, заткнись. Но он уже смотрел на неё иначе. Без насмешки. С этим редким для него моментом, когда он действительно складывает картину, а не играет словами. — То есть ты всё это время была влюблена в неё? — Он чуть приподнял бровь. — В Лорен? — Пауза. И потом уже тише, без издёвки. — И считаешь это неправильным? Авия долго молчала. Потом перевернулась на спину и уставилась в потолок так, будто ответ был написан где-то там, между трещиной в штукатурке и тенями от веток за окном. — Я не знаю, — сказала она наконец. — Ну, то есть… головой я понимаю, что, наверное, не должна. Особенно сейчас это звучит глупо. Но тогда… да и потом тоже… — она запнулась, раздражённо сжала губы. — Это было не похоже на «ой, она классно целуется». Это было хуже. Азраэль хмыкнул. — Да. Узнаю состояние. Авия не посмотрела на него. — Я просто всё время чувствовала себя какой-то сломанной. Потому что она была старше. Моя подруга. Потому что это была Лорен. Потому что она девушка. Влюблена в тебя. Потому что… — она коротко усмехнулась, но невесело. — Потому что, видимо, в нашей семье у всех ужасный вкус и тяга к эмоциональному самоуничтожению. — Это уже почти фамильная черта, — заметил он. — Очень смешно. — Я и не шучу. Она наконец повернула к нему голову. — Ты правда не считаешь это… неправильным? Азраэль лежал неподвижно несколько секунд, глядя в потолок. Потом ответил так спокойно, что это прозвучало почти жёстко: — Нет. Авия моргнула. — Вообще? — Вообще. Неправильно — это использовать чужую любовь как поводок. Неправильно — врать человеку, зная, что он тебе верит. Неправильно — привозить его на сдачу крови, пока он думает, что ты на его стороне. Последняя фраза ударила уже не только по ней. Он сам это почувствовал. Поэтому выдохнул через нос и уже тише добавил: — А влюбиться в девушку — нет. Это не то, за что тебе вообще нужно перед кем-то оправдываться. Авия долго смотрела на него. Потом снова отвернулась, и в голосе у неё появилось что-то почти детское, очень живое и уязвимое: — Я думала, ты скажешь, что это глупо. — Это и есть глупо, — сказал он. — Но не потому что она девушка. А потому что это Лорен. На этом Авия всё-таки фыркнула, уткнувшись носом в подушку. — Ненавижу тебя. — Тоже семейное. Она помолчала, потом спросила уже совсем тихо: — А если бы Лорен не была… такой? Если бы всё было иначе? Азраэль закрыл глаза. Плохой вопрос. Потому что «если бы всё было иначе» — это вообще самое жестокое время для размышлений. Если бы Лорен не была собой. Если бы Фэйт не была Фэйт. Если бы Хоуп не была Хоуп. Если бы Маливор не был вплетён в их кровь. Если бы этот мир умел останавливаться до катастрофы, а не после. — Тогда, может быть, у тебя был бы шанс узнать, что это за чувство без ощущения, что тебя за него накажут, — сказал он. — Но Лорен была Лорен. Так что, видимо, нет. Авия кивнула, будто ей и этого хватило. Они снова замолчали. Снег бился в окна. Где-то в глубине школы что-то хлопнуло, кто-то пробежал по коридору, и всё это было одновременно таким обычным и таким невозможным на фоне того, чем теперь стала их жизнь. Через минуту Авия вдруг сказала: — Ты правда любишь Фэйт? Он не ответил сразу. Потом медленно повернул голову к ней. — Да. Она сглотнула. — Даже после всего? На этот раз он усмехнулся совсем слабо. — После всего — особенно. Это, наверное, худшая часть. Авия несколько секунд ничего не говорила, потом осторожно придвинулась ближе и положила голову ему на плечо, как делала когда-то давно, ещё до всех этих мировых катастроф, предательств и чудовищных планов. Азраэль не шевельнулся, только чуть повернул голову, коснувшись щекой её волос. — Тогда найди её, — сказала она тихо. — Если там правда ещё хоть что-то осталось… найди. Сложно говорить об этом, папа бы явно ударил меня, но.. помоги Хоуп Майклсон. Он смотрел в потолок, в тени, в снег за окном, но услышал именно это. И, может быть, впервые за очень долгое время ответил не из вины, не из ярости и не из самонаказания. — Найду. Авия ещё какое-то время лежала молча, уткнувшись щекой ему в плечо, и Азраэль уже почти решил, что разговор на сегодня выгорел до конца, когда она вдруг тихо сказала: — Но если честно… даже если вы её вернёте. Если Фэйт жива. Если она правда где-то там внутри… Она чуть приподняла голову, нахмурившись. — Она же всё равно думает, что ты её предал. А она достаточно злопамятная.  Азраэль не сразу понял, к чему она ведёт. Просто смотрел в потолок, слушая ветер за окном. Авия продолжила, уже увереннее: — Для неё последнее, что вообще было правдой, это то, что ты якобы помогал Лорен. Что ты был с Триадой. Что ты её обманул. Что ты привёл её к этому — ради Маливора, ради ее крови, ради всего. Разве нет? Он резко повернул к ней голову. Авия, поймав этот взгляд, чуть нахмурилась ещё сильнее, но не остановилась: — Ну… да. Это же последнее, что она знает. Последнее, что она чувствовала перед тем, как всё случилось. Что ты не на её стороне. Если она вернется.. добиваться ее сложновато будет. Придеться попотеть, братик. Азраэль медленно сел. Так резко, что матрас под ними дёрнулся. — Точно, — сказал он тихо. Потом ещё раз, уже почти себе: — Точно. Авия тоже села, глядя на него в растущем напряжении. Он смотрел уже не на неё, а куда-то перед собой, и в лице у него происходило то редкое, опасное изменение, когда из хаоса вдруг выстраивается схема. — Последнее, что знает Фэйт, — проговорил он, будто сам раскладывал это по полкам, — это то, что я её предал. Что я выбрал Триаду. Что я помог Лорен. Что я… на их стороне. Он поднял взгляд на Авию. И теперь в нём уже была не боль. Мысль. — Значит, если Фэйт ещё внутри… Маливор это тоже знает. Авия замерла. Азраэль уже говорил быстрее, тише, но с тем напряжённым внутренним светом, который у него появлялся только тогда, когда он вдруг видел перед собой ход, которого до этого не замечал. — Он будет исходить из этого. Он будет думать, что я для него не угроза. Что я человек, которого можно использовать. Или хотя бы держать рядом. Он будет ждать от меня не атаки, а подчинения. Соглашения. Лояльности. Пауза. Он почти усмехнулся — зло, но уже живо. — Следовательно, у меня есть шанс подойти ближе, чем у остальных. Авия медленно моргнула. — То есть ты хочешь использовать то, что она ненавидит тебя, как… преимущество? Ты совсем идиот? Он повернулся к ней так резко, что она чуть отстранилась, и в следующую секунду Азраэль схватил её за плечи — не больно, но с таким избытком энергии, что стало ясно: его реально осенило. — Да. Он улыбнулся. По-настоящему. Впервые за долгое время не устало, не горько, не через саморазрушение — а так, как улыбаются люди, у которых внезапно появляется не надежда даже, а направление. — Ава, ты гений. И прежде чем она успела что-то съязвить, он наклонился и поцеловал её в лоб. Она тут же скривилась, но поздно и без настоящего раздражения. — Фу. Ты мерзкий. — И всё же гений здесь ты. — Вообще-то, да, — сказала она уже с привычной интонацией. — Просто приятно, что ты наконец заметил. Азраэль уже встал с кровати. Руки всё ещё двигались неидеально, тело всё ещё болело, лицо осунулось, мир всё ещё катился в ад, но в нём самом теперь появилась та самая собранность, которая всегда предшествовала чему-то опасному. Авия смотрела на него снизу вверх уже настороженно. — Мне не нравится твоё лицо. — Это потому что я начал думать. — Нет, это потому что у тебя лицо человека, который собирается сделать что-то очень плохое и назвать это умным планом. Он перевёл на неё взгляд. — Не плохое. Рискованное. — Это идиотизм. Азраэль чуть склонил голову, всё ещё мысленно прокручивая новую логику. Если Маливор думает, что он предатель — отлично. Если Фэйт внутри тоже думает, что он предатель — больно, но тоже… полезно. Потому что тогда единственный способ подобраться к Маливору ближе остальных — не доказывать обратное. Не ломиться в правду. Не пытаться сразу искупить. А дать ему поверить, что предательство было настоящим. Что он всё ещё с ним. Что он всё ещё может быть инструментом. И уже оттуда — искать щель. Искать Фэйт. Искать место, где заканчивается Маливор и начинается она. Потому что если Фэйт там нет, Маливор не сможет знать, на чьей он стороне. Он медленно выдохнул. — Мне нужно поговорить с Хоуп. Авия сразу прищурилась. — О нет. Ты правда собрался прийти к Хоуп Майклсон с идеей: «давай я сгоняю к Маливору, и предложу стать его помощником”? Он посмотрел на неё. — Когда ты это так формулируешь, звучит безупречно. Авия уронила лицо в ладони. — Господи, я ненавижу, что, возможно, это даже может сработать. Азраэль уже шёл к двери. Остановился на полшага. Обернулся. И в его лице снова на секунду мелькнуло что-то старое, братское, почти тёплое. — Спасибо. Авия скрестила руки на груди и буркнула: — Да-да. Я гений. Иди уже, пока не передумал. Или я не передумала и не закрыла тебя здесь. Он взялся за ручку. — Я не передумаю. И ты тоже. — Вот это меня и пугает больше всего. Но когда он открыл дверь и вышел в коридор, в ней самой, при всей тревоге, впервые за долгое время тоже шевельнулось что-то похожее на шанс. Плохой. Опасный. Но всё-таки шанс. __________________ Гостиная школы Сальваторе в этот час была почти пустой. Свет оставили только у камина и над лестницей, поэтому всё большое помещение утонуло в мягком полумраке, где мебель казалась слишком тихой, а ветер за окнами — слишком громким. Снег всё ещё шёл. Для штата Вирджинии зимой это было бы просто снегом, но сейчас, после алого неба, после землетрясений и новостей, это тоже выглядело не как погода, а как симптом. Кэс сидела на диване, поджав под себя ноги, и бездумно листала ленту новостей в телефоне, хотя каждую третью минуту ловила себя на том, что уже не читает текст, а просто скользит глазами по словам “аномалия”, “эвакуация”, “чрезвычайное положение”, “резкий перепад температур”, “магнитные бури”, “побережье”, “пожары”, “подтопление”, “необъяснимое”. Мир очень старательно делал вид, что может описать апокалипсис журналистским языком. Лиам подошёл тихо, с кружкой в руке, и остановился у спинки дивана, прежде чем сесть рядом. В обычный день он бы, наверное, начал с шутки или с чего-то мягкого, но сейчас только посмотрел на Кэс чуть дольше обычного и спросил: — Как ты? Она усмехнулась, не поднимая глаз от телефона. — Потрясающе. Просто сижу и пытаюсь отвлечься от мысли, что моя подруга, возможно, мертва, а в её теле сидит какая-то древняя грязь и устраивает бедствия по всему миру. Стандартный вторник. Лиам тихо выдохнул и сел рядом, поставив кружку на столик. Он не спорил. Не говорил, что не надо так. Видимо, уже понял, что для таких фраз стадия «не драматизируй» закончилась где-то на снежной буре над исследовательским центром. — Кэс… — Не надо, — сказала она, наконец подняв на него глаза. — Правда, не надо сейчас делать лицо «держись, всё наладится». Я тебя люблю, но я не в том настроении, чтобы быть хорошей и удобной. — Я и не собирался это говорить, — ответил Лиам. — Я сам не знаю, наладится ли что-то вообще. Это было сказано без позы, и, возможно, именно поэтому Кэс на секунду смягчилась. Но только на секунду, потому что в следующую сзади дивана что-то перелетело через спинку и с глухим плюхом рухнуло между ними. Ник. Разумеется. Он развалился на подушках так, будто гостиная принадлежала лично ему по праву рождения, закинул руку на спинку дивана и посмотрел на Кэс с тем самым невыносимо красивым, невыносимо наглым выражением лица, за которое его очень хотелось придушить и почему-то почти никогда не хотелось делать это до конца. — Красавица, — протянул он лениво, — я уже две недели наблюдаю твои слёзы в разных художественных формах. Может, хватит себя накручивать? Кэс медленно повернула к нему голову. — Ты сейчас серьёзно решил начать с этого? — А с чего мне начинать? — невинно спросил он. — С «как ты, моя бедная ранимая душа»? Ты бы меня за это укусила. — Ещё не поздно, — буркнула она. Лиам уже напрягся. Это было видно сразу: по плечам, по лицу, по тому, как быстро он перевёл взгляд с Кэс на Ника. За последние дни он вообще стал чаще жить на грани — будто в нём и раньше была эта злость, но только теперь она перестала стесняться выходить наружу. — Ты можешь хоть раз не вести себя как придурок? — сказал он. Ник поднял брови. — О, конечно. Сейчас, подожди, я быстренько перестрою весь свой характер ради общего комфорта. — Я серьёзно. — А я, к сожалению, красивый, — вздохнул Ник. — Это мешает людям различать, когда я пытаюсь отвлечь их от истерики, а когда просто развлекаюсь. Кэс закатила глаза. — Боже, заткнись. — Видишь? Уже лучше. Раздражение — это почти жизнь. Лиам резко подался вперёд. — Слушай, если ты думаешь, что флирт и тупые шутки реально помогут… — О, вот теперь ты ревнуешь не к человеку, а к моему стилю общения, — заметил Ник, скосив на него взгляд. — Это новый уровень. — Я не ревную, я… Кэс раздражённо ткнула пальцем в экран, просто чтобы не слушать их ещё секунд десять, и случайно открыла какой-то новостной ролик. Видео пошло сразу, без звука, потом телефон поймал соединение лучше, картинка дёрнулась, и на экране появился прямой эфир: толпа, полицейские сирены, орущий репортёр в куртке с логотипом местного канала, мигалки, вода у парапета, серое небо, чьи-то крики… И на заднем фоне — фигура. Кэс резко выпрямилась. — Подождите. Ник и Лиам ещё не успели закончить переглядку после своей перепалки, когда она схватила Лиама за рукав. — Подождите, заткнитесь оба. Что-то в её голосе было таким, что они реально заткнулись. Кэс уставилась в экран уже не мигая. Картинка чуть дёргалась, репортёр что-то говорил про экстренную эвакуацию, про наводнение на набережной, про массовую панику, но Кэс смотрела не на него. За его плечом, чуть дальше, у ограждения, стояла девушка. Тёмные волосы. Слишком знакомая фигура. Слишком знакомый поворот головы. Даже на фоне хаоса и плохого качества эфира этого было достаточно. Кэс вскочила так резко, что телефон чуть не вылетел у неё из рук. — Это прямой эфир. Лиам сразу поднялся вместе с ней. — Что? Она ткнула пальцем в экран. — Смотри. Ник выхватил телефон быстрее обоих, как человек, который понял, что сейчас уже не время играть в ленивого зрителя. Он вгляделся в экран, потом быстро нажал на плашку с информацией об эфире, пролистал вниз, сверил локацию и резко поднял голову. В этот момент у него даже лицо изменилось — вся эта его вечная улыбка, лёгкость, кокетство, всё мгновенно схлопнулось в чистую собранность. — Брайтон-Бич. Нью-Йорк, — сказал он. — Это прямой эфир. Сейчас. Лиам шагнул ближе и сам всмотрелся в кадр. Девушка в фоне чуть сдвинулась, репортёр повернулся, перекрывая обзор, потом снова дёрнулся в сторону, и на одну короткую секунду лицо попало в кадр яснее. Не Фэйт. Именно поэтому это и было так страшно. То есть лицо Фэйт. Но не она. — Чёрт, — выдохнул Лиам. Кэс уже шла к двери. — Нам надо сказать Хоуп. Сейчас. Ник отбросил телефон обратно ей в руки и встал следом. — Да. Потому что, если Маливор сейчас в Нью-Йорке, он не просто гуляет по набережной и рефлексирует. Он что-то делает. Лиам уже был у выхода раньше их обоих. — Тогда пошли. Кэс на ходу снова глянула на экран. Репортёр всё ещё вещал, люди бегали, где-то на фоне кто-то кричал, мигалки мигали, а фигура вдалеке уже сместилась и почти вышла из кадра. Но этого было достаточно. Фэйт — или то, что носило её лицо, — была там. Сейчас. Опасная. И, возможно, впервые за две недели у них появилась не теория и не магическая аномалия, а реальный след. _______________________ Нью-йоркский лофт встретил Азраэля не тишиной, а густым, вязким послевкусием чужой боли. Пространство было большим, модным когда-то, дорогим — кирпич, бетон, стекло, дизайнерский свет, длинные панорамные окна с видом на серый город, — и потому особенно мерзким на фоне того, во что оно теперь превратилось. 

Трек — Gary Jules «Mad World»

Вдоль стен лежали тела. Не аккуратно, не как после бойни, а как после неудачного эксперимента, который повторяли снова и снова, потому что хоть раз он должен был “получиться”. Некоторые были уже мертвы. Другие дышали — если это можно было назвать дыханием. Полуживые оборотни судорожно дёргались в собственных телах, у нескольких под веками беспокойно вспыхивало золото, будто волк внутри пытался открыть глаза, но не мог решить, имеет ли ещё право жить в этом мясе. Под кожей у них шли тёмные жилки магии, воспалённые, чёрно-красные, будто кровь спорила с чем-то древним и чужим, что в неё впрыснули насильно. Пахло отвратительно: мокрой псиной, рвотой, кровью, потом, жжёной плотью и сладковатой химией, как будто магию пытались дистиллировать в лаборатории для психопатов. Одна женщина у стены заметила его и с усилием протянула руку. Глаза у неё неконтролируемо мигнули золотом. — Спаси нас, — прохрипела она. — Мы не хотели… мы не хотели ими быть… Азраэль присел перед ней, глядя на то, как у неё под кожей дрожат чёрные сосуды, будто туда загнали не магию, а живую заразу. — Что здесь происходит? Женщина захлебнулась вдохом. — Природа… не даёт ей… — губы у неё задрожали, глаза закатились, потом снова сфокусировались на нём с бессмысленным ужасом. — Она ошибка. Ошибка. Ошибка… — Кому «ей»? Ответить она не успела. Голос прозвучал из глубины лофта — и именно в том, как он прозвучал, было сразу ясно: это не Фэйт. Не потому, что тембр был другой. Тембр был её. Хуже. Потому что интонация была слишком выверенной. Слишком ровной. Слишком как будто человеческую речь сначала изучили, а потом повторили почти безошибочно. — Любопытство — слабость молодых хищников. Азраэль выпрямился одним движением. Из-за угла в просторную часть лофта вышло тело Фэйт. Чёрные клёш-лосины, облегающая футболка с белой надписью «compassionate» (сострадательный), ироничной до пошлости на фоне гниющих у стен тел, растрепанные тёмные кудри, знакомая походка — и всё это держалось так, как Фэйт никогда бы не держала. Без внутренней живой дерзости. Без её неровного, человеческого напряжения. Слишком спокойно. Слишком уверен в себе был тот, кто носил её кожу. Оно остановилось в нескольких шагах. — Зачем ты пришёл? — спросил Маливор, глядя на него так, как смотрят на полезный инструмент, который почему-то сам пришёл в руки. — И как ты меня нашёл? Азраэль не ответил сразу. Он дал себе секунду посмотреть. Не на лицо — на манеру стоять, на паузу перед словами, на то, как Маливор оценивает пространство, а не людей. Потом усмехнулся. — Я Азраэль Фонтенот. Гибрид. Хоуп держала меня в плену после того, что случилось с её дочерью. Потому что я помогал Триаде тебя воскресить. Маливор не двинулся. Не моргнул почти. Только взгляд чуть углубился. Азраэль продолжил тем же ровным тоном: — Она надеется, что я смогу выведать твои планы, если притворюсь союзником. Отправила меня в поле как собаку, которая всё ещё, по её мнению, должна быть ей благодарна. Маливор чуть склонил голову. — Но ты пришёл не из верности. — Верность — роскошь для тех, у кого есть семья, которую не пришлось убивать своими руками. Это прозвучало без нажима. Почти буднично. И именно поэтому хорошо. Азраэль сделал медленный шаг вперёд, глядя не только на Маливора, но и на тела вдоль стен. — Хоуп превратила меня в гибрида. Заставила выключить чувства, убить родных. Так что да, у меня есть причины не любить трибрида. Маливор позволил себе слабую улыбку, и на лице Фэйт это выглядело отвратительно. — «Не любить» — очень человеческая формулировка. Ты пришёл предложить союз? — Я пришёл понять, стоит ли он того. На секунду они замолчали. Ветер за окнами швырнул в стекло дождь со снегом. Одна из жертв у стены тихо захрипела. Маливор первым нарушил паузу: — Ты же понимаешь, что я не сказочный герой. Ты видишь, что происходит с миром. Видишь, что происходит здесь. Он не обвёл рукой лофт, не стал играть в театральность. Просто чуть сместил взгляд, и этого хватило, чтобы вся мерзость вокруг стала частью разговора. Азраэль тоже посмотрел на оборотней. — Вот это как раз интересно, — сказал он. — У них рот в крови… ты пытаешься делать гибридов. — Маливор ничего не ответил. — И у тебя не выходит, — продолжил Азраэль. — Кровь Фэйт не создаёт их. Она убивает. Еще Триада изучала это. Для оборотней её кровь — ошибка природы. Яд. Так что это не армия. Это бойня с исследовательским бюджетом. На лице Фэйт проступила очень тонкая, очень чужая усмешка. — Ты наблюдателен. — Ты не ответил. — Потому что вопрос примитивен. Не всё, что выглядит как создание, обязано им быть. Азраэль чуть приподнял бровь. — То есть ты не создаёшь гибридов. — Я проверяю пределы, — сказал Маливор. — Тело трибрида — это не сосуд. Это ключ. А ключи редко открывают только одну дверь. Хороший ответ. Очень скользкий. Достаточно умный, чтобы звучать как правда, и достаточно расплывчатый, чтобы ничего не сказать. Азраэль это оценил — и не показал. — Допустим, — сказал он. — Меня это даже устраивает. Возмездие лучше вины. Если я буду знать, что ты уничтожишь Хоуп, я помогу. Маливор посмотрел на него чуть дольше. — Так просто? — Нет. Есть одно «но». Азраэль поднял руку. На коже у основания пальцев проступала красная печать. — Если ты смотрел Гарри Поттера, — сказал он с усмешкой, — то это что-то вроде «непреложного обета» для бедных. Хоуп вшила в меня милую маленькую проблему. Открыто предать её я не могу. Иначе умру. А я, как ни странно, предпочитаю жить. Теперь Маливор перевёл взгляд на печать уже с настоящим интересом. Не как человек — как сущность, которая оценивает механизм. — И ты пришёл ко мне просить свободу. — Я пришёл посмотреть, насколько ты выгоднее, чем она. Опять пауза. Маливор подошёл ближе, и свет из окон лёг на лицо Фэйт так, что на миг оно стало почти болезненно живым. Почти. — Возможно, если ты приведёшь ко мне трибрида, я сниму с тебя этот обет, — сказал он. — Но разве это всё? Мир скоро кончится. Неужели жизнь — единственная награда, которую ты способен вообразить? Азраэль не отвёл взгляд. — Меня устроит живая жизнь. — Слишком узкая фантазия. — У меня был плохой опыт с красивыми обещаниями. На этот раз Маливор усмехнулся открыто. — Я могу дать тебе больше, чем жизнь. Я могу забрать тебя в своё измерение до того, как заклинание доберётся до твоего сердца. Там ты будешь в безопасности. Сможешь продолжить существование. Возможно, даже получить новое место в моей структуре. Твоя природа, твоя кровь, твоя генетическая структура — всё это может оказаться полезным. Азраэль посмотрел на него с ленивым презрением. — Я знаком с тем, что внутри измерения Маливора. В тёмную пустоту я не собираюсь. Лучше уж помереть от апокалипсиса. — Я дам тебе не пустоту, — сказал Маливор. — Я дам тебе жизнь, о которой ты и мечтать не смеешь. — Имитация жизни — так себе аргумент. И вот здесь Маливор сменил угол атаки. Очень мягко. Очень точно. — Ты стараешься выглядеть рациональным, — сказал он. — Но я всё равно вижу этот взгляд. Азраэль не дёрнулся. — Какой ещё взгляд? — Обречённый, — ответил Маливор. — Я уже видел такой. Когда Хоуп Майклсон смотрела на меня в Лэндоне. Когда видишь любимого человека… и понимаешь, что это уже не он. Азраэль холодно усмехнулся. — Ты ничего не знаешь про меня и нее. — Нет? — Маливор шагнул ещё ближе. — А мне кажется, знаю достаточно. Ты пришёл сюда не из-за Хоуп. Не из-за мира. И даже не из-за своей мести. Ты пришёл посмотреть, осталось ли в ней хоть что-то, что можно назвать ею. Тут уже можно было ответить по-разному. Слишком быстро — и он бы проиграл. Слишком холодно — и Маливор заподозрил бы игру. Азраэль выбрал третье: дал тишине растянуться так, чтобы она сама стала ответом. Потом очень тихо сказал: — Даже если бы осталось… ты всё равно не можешь дать мне то, чего я хочу. Маливор замолчал. Вот теперь это была настоящая интеллектуальная сцепка: не слова, а проверка, кто первый сорвётся на конкретику. Азраэль знал, что нельзя давить. Нужно дать Маливору самому захотеть показать, что он умнее. Что он видит глубже. Что он знает больше. Так и случилось. Маливор чуть наклонил голову, и в этом жесте уже было не просто любопытство. Почти раздражение. — Ты переоцениваешь свою сложность, — сказал он. — Ты желаешь ее, это тело. Смотришь на ее облик, ее глаза и волосы, хотя она так ненавидела, когда ты молча накручивал на палец одну из её кудряшек и делал вид, будто это ничего не значит. Я могу дать тебе это, в своем измерении, твое желание, твое спасение. Тишина. Одна секунда. Две. А потом лицо Азраэля изменилось. Не резко — красиво. Как у игрока, который наконец дождался нужного хода. Траурная усталость сошла с него почти полностью, и на её месте появилась тихая, опасная, победная улыбка. — Недолго же ты скрывал, что Фэйт всё ещё там, — сказал он. Маливор не ответил сразу. На лице Фэйт мелькнуло что-то тёмное, жёсткое. — О чём ты? Азраэль теперь уже не прятал удовольствия. — Если бы Фэйт была мертва, ты бы этого не знал. Ни про кудряшку. Ни про то, что именно её это бесило. Это не информация Триады. Не наблюдение со стороны. Это память изнутри. Значит, она не исчезла. Значит, она всё ещё там. И значит, тебя всё ещё можно разорвать изнутри. Лицо Фэйт стало совсем неподвижным. Слишком неподвижным. — Ты делаешь выводы на основании сантимента. — Нет. На основании твоего тщеславия, — сказал Азраэль. — Ты не выдержал и решил показать, что видишь глубже. Спасибо. Было очень полезно. — Он чуть отступил. — Передай Фэйт, что я её вытащу. Маливор среагировал мгновенно. Рука вскинулась, голос — уже резче, уже без этой прежней мертвенной гладкости: — Incendia. Ничего не произошло. Он не воспламенился. Ни вспышки. Ни жара. Ни даже искры. Потому что Азраэля в лофте не было. Точнее — не было физически. Перед Маливором стояла астральная проекция. На долю секунды по лицу Фэйт пробежала трещина раздражения. Не её — его. Почти человеческая от злости на то, что его обвели так чисто. Силуэт Азраэля дрогнул, пошёл серебристой рябью. — Спасибо за интереснейший диалог, — сказал он уже почти шёпотом. — Теперь я знаю, что ты не один в этом теле. И прежде чем Маливор успел сказать что-то ещё, проекция рассыпалась светом. Остались только лофт, полуживые оборотни у стен, запах гниющей магии — и тело Фэйт, в котором теперь злились сразу двое. ____________ Кабинет директора встретил его тем же полумраком, тем же снегом за окнами и тем же вымотанным кружком людей, которые за последние две недели уже почти разучились вставать с мест без плохих новостей. Хоуп стояла у стола, опираясь ладонями о край, Джози и Лиззи были рядом, Кэс с Лиамом сидели на диване, а Ник, развалившийся в кресле, кажется, умудрился задремать прямо посреди апокалиптического штаба, закинув голову на спинку так, будто конец света обязан был подстроиться под его режим сна. Возвращение Азраэля в собственное тело произошло не резко, а тяжёлой волной. Его буквально дёрнуло в кресле, в которое Хоуп почти силой усадила его перед проекцией, плечи напряглись, пальцы сжались, дыхание сорвалось, а потом он резко открыл глаза. Кэс подскочила первой. — Ну? Она уже стояла перед ним, почти нависая, и по её лицу было видно: она уловила раньше слов. Что-то изменилось. Не в позе даже — в этом странном, едва сдерживаемом облегчении, которое у Азраэля проступило раньше, чем он успел снова надеть свою привычную холодную маску. Кэс прищурилась. — Да говори уже! Азраэль сделал вдох, провёл ладонью по лицу, как будто сам до конца не верил, что сейчас произнесёт это вслух, и всё-таки сказал: — Маливор спалился. Фэйт ещё там. В комнате стало так тихо, что даже Ник, дремавший в кресле, дёрнулся во сне и приоткрыл один глаз. Азраэль уже смотрел на Хоуп, только на неё. — Она внутри. Жива. Их сознания, видимо, слиты. Он знает то, что знает Фэйт. Спалился на мелочи. На чёртовой, очень личной мелочи, которую не мог знать без неё. Кэс шумно втянула воздух. Лиам резко выпрямился. Лиззи моргнула так, будто боялась, что если сейчас дышать неправильно, всё это окажется не новостью, а галлюцинацией от недосыпа. Азраэль усмехнулся коротко, почти не веря сам себе. — Две минуты назад Маливор проиграл войну, потому что решил, что умнее всех, и начал говорить как Фэйт. Он даже понял отсылку на Гарри Поттера, — он качнул головой, — и про другое. Он выдал, что имеет доступ к её памяти. Слишком глубоко. Значит, она там. Кэс издала такой звук, будто в ней разом щёлкнули все предохранители. — О боже.. И прежде чем кто-либо успел отреагировать иначе, она просто налетела на него, обнимая так резко, что кресло под ним едва не поехало назад. — Я тебя ненавижу, — выдохнула она ему в плечо с абсолютно счастливой, нервной истерикой в голосе. — Я тебя ненавижу, но я сейчас тебя обниму, потому что если это правда, я тебя даже убивать сегодня не буду. Азраэль, явно не ожидавший этого, завис на секунду, потом очень осторожно, почти растерянно коснулся её спины здоровой рукой. Лиам уже тоже вскочил. — Серьёзно? Ты уверен? Ты точно уверен? — Да, — сказал Азраэль, и на этот раз в голосе у него было то, чего до этого не было две недели: жёсткая, светлая уверенность. — Он не смог бы этого знать, если бы Фэйт не была внутри. Лиам резко выдохнул, будто ему только что разрешили снова пользоваться лёгкими, и машинально пихнул Ника по колену. — Вставай. Ник дёрнулся, окончательно просыпаясь, и сощурился на всех сразу. — Что? Кто умер? Или, наоборот, кто воскрес? Вы все выглядите слишком живыми для обычного собрания. — Ник, — сказал Лиам почти срывающимся от облегчения голосом, — Фэйт жива. Она внутри. Ник несколько секунд просто смотрел на него, явно ещё догоняя половину слов после сна, потом перевёл взгляд на Кэс, висящую на Азраэле, на Лиама, на лицо Хоуп, и сделал тот единственный разумный вывод, который мог сделать в такой момент: — Ну, раз вы радуетесь, значит, всё хорошо. — Это не всё хорошо, — выдохнула Лиззи. — Это «мы пока ещё не в аду до конца». Но даже она говорила это с улыбкой, которой не могла скрыть. Джози уже поднялась со своего места. Не резко. Как человек, который слишком долго боялся дышать полной грудью и теперь не знает, можно ли. Она подошла к Хоуп, взяла её за руку, а потом просто обняла её здоровой рукой — крепко, без всякой красивой осторожности. Хоуп сначала стояла неподвижно. Как будто новость ещё не дошла до конца. Как будто тело боялось поверить раньше, чем разум. Но потом Джози прижалась к ней сильнее, и в голосе у неё дрогнуло то самое нежное, отчаянное, настоящее: — Наша дочь жива. Хоуп закрыла глаза. Только на секунду. И Джози повторила уже тише, уже прямо ей в волосы: — Ты успела, Хоуп. Ты тогда всё-таки успела. Не вини себя. У тебя получилось. На этих словах Хоуп всё-таки выдохнула — так, будто эти две недели держала в груди стекло и только сейчас оно чуть сдвинулось. Она не расплакалась. Не улыбнулась широко. Но уголки губ у неё дрогнули, и это было страшнее любого её плача, потому что в этом движении было столько боли, облегчения и почти животной благодарности, что у всех в комнате на секунду свело горло. Кларка здесь не было, и, возможно, это было даже к лучшему, потому что сейчас ни у кого не было сил на его саркастическое “ну надо же, мир всё-таки решил поиздеваться над нами ещё дольше”. Лиззи, глядя на Джози и Хоуп, тихо провела рукой по лицу и пробормотала: — Господи. Ладно. Хорошо. Отлично. Значит, мы официально возвращаемся в фазу «спасаем любимого человека из монстра», только на этот раз всё ещё хуже. — Да, — сказала Кэс, и тут же вытирая одной рукой глаза так, будто никто не должен был заметить, что она вот-вот разревётся, продолжая второй висеть на Азраэле. — Но это хотя бы фаза, где у нас есть кого спасать. Ник медленно сел ровнее в кресле, всё ещё с сонным лицом, но уже более собранный. — Тогда, — протянул он, — у меня, как обычно, один очень неприятный вопрос. Если она там жива, кто из вас будет объяснять Хоуп, что теперь нам надо не убить конец света, а очень аккуратно выбить его из её дочери? Лиам посмотрел на него. Потом на Хоуп. Потом на Азраэля. И мрачно сказал: — Думаю, никто. Плохо ты понимаешь ее. Думаю, Хоуп уже сама это решила. Хоуп открыла глаза, отстранилась от Джози ровно настолько, чтобы посмотреть на всех сразу, и в её лице снова проступила та страшная собранность, которая всегда означала: она уже перестроилась. Уже перешла от горя к войне. Но теперь в этой войне у них было нечто, чего не было последние две недели. Не абстрактная вера. Не слепая надежда. Доказательство. Фэйт была жива. И именно это меняло всё. Кэс всё ещё стояла слишком близко к Азраэлю, и это само по себе было настолько ненормально, что, видимо, мир решил добавить ещё немного неловкости в общий коктейль апокалипсиса. Азраэль осторожно высвободил плечо из её хватки и, пока остальные ещё переваривали сам факт, что Фэйт жива, тихо добавил: — Но я увидел там ещё кое-что. Маливор что-то задумал. Тишина в кабинете снова собралась, только уже другого рода — не мёртвая, а напряжённая, ждущая. — Он пытается создавать гибридов, — сказал Азраэль. — Кровью Фэйт. Там был лофт, вдоль стен — оборотни. Полуживые, мёртвые, искорёженные. У нескольких светились глаза, но не так, как должны. Не обращение. Не переход. Скорее… организм ломается об её кровь. Как будто кровь Фэйт не создаёт гибридов, а выжигает оборотней изнутри. Что-то подобное твердили в штаб-квартире триады. Хоуп медленно выпрямилась. Джози нахмурилась так резко, что даже гипс на руке, кажется, стал частью её сосредоточенности. — Подожди, — сказала она. — То есть он использует её кровь как катализатор, но тело оборотней не принимает процесс? — Не просто не принимает, — ответил Азраэль. — Их как будто жарит изнутри. Магия идёт по венам, но вместо стабилизации — распад. И после умирают. Лиззи скривилась. — Супер. Значит, у нас апокалипсис, одержимая Фэйт и ещё франкенштейновская ферма для оборотней. Как хорошо, что у школы Сальваторе вообще нет проблем с репутацией. Ник, сидевший в кресле уже гораздо бодрее, сцепил пальцы на животе и прищурился. — То есть он не просто бегает по стране в теле кудрявой и портит климат. Он что-то тестирует. И если Маливор тратит время на это, значит, он считает эту линию важной. — Или отчаянно ищет, как адаптировать её тело под что-то большее, — тихо сказал Джози. Хоуп смотрела в одну точку, явно уже прокручивая в голове последствия. — Если кровь Фэйт действительно выжигает оборотней, — сказала она, — значит, её тело не просто нестабильное. Оно активно сопротивляется тому, что Маливор пытается через неё сделать. — Или её природа сопротивляется конкретно оборотничьей части, когда та насильственно перестраивается, — подхватил Азраэль. — Но там не было похоже на естественный конфликт видов. Это выглядело… личнее. Как будто сама кровь отторгает процесс. Кэс всё это время слушала, сжав руки на груди, и только сейчас заметила, что стоит слишком близко к нему. Или, точнее, это заметил Лиам. Он посмотрел на неё, потом на расстояние между ней и Азраэлем и очень аккуратно, с убийственно невинным выражением лица, сказал: — Кэс. Ты, как бы… всё ещё его приобнимаешь. Кэс замерла. Моргнула. Потом резко отскочила так, будто её ошпарили. — О боже, — выдохнула она. — Точно. Фу. Она ткнула пальцем в Азраэля с возмущением, как будто именно он был виноват в том, что она на секунду забыла о своей ненависти. — Даже не думай, что я к тебе подобрела. Когда-нибудь у меня будет возможность вырвать твои яйца за то, что ты играл чувствами Фэйт! Ник тихо прыснул. И что-то пробормотал про себя, в стиле «моя девочка». Лиззи уткнулась в ладонь, пряча кривую усмешку. Даже Джози на секунду прикрыла глаза с выражением «спасибо, Кэс, за напоминание, что мир всё ещё абсурден». Азраэль же, к его чести, не стал на это огрызаться. Только коротко кивнул, принимая угрозу как что-то почти бытовое. — Справедливо. — Ненавижу, когда ты вот так спокойно соглашаешься, — буркнула Кэс. — Это раздражает всех ещё больше. Лиам фыркнул и покачал головой. — Ну, хотя бы с приоритетами всё в порядке. — Нет, — сказала Кэс, поправляя волосы и пытаясь вернуть себе достоинство. — С приоритетами у нас конец света, одержимость и какая-то гибридная мясорубка в Нью-Йорке. А с ним у меня просто отдельный счёт. Хоуп не дала разговору окончательно скатиться в спасительную глупость. Она снова перевела взгляд на Азраэля. — Сколько их там было? — Десятка два, — ответил он. — Может, больше. Не все уже были в сознании. И я не уверен, что это единственное место. Ник перестал ухмыляться. — То есть он не только стабилизирует себя в теле Фэйт, но и параллельно строит ещё что-то вроде… линии производства. — Или армии, — сказал Лиам. — Не армии, — сухо возразил Азраэль. — Пока что бойни. Джози медленно кивнула. — Но если он продолжает, значит, считает, что в какой-то момент сможет исправить ошибку. Лиззи скрестила руки на груди. — Это уже звучит как очень плохая научная работа: «двадцать оборотней сгорели изнутри, но автор всё равно считает результаты многообещающими». — Маливор не учёный, — сказала Хоуп. — Он мусорная сущность, которая всегда адаптировалась за счёт чужих тел и чужой магии. Если он тестирует кровь Фэйт, значит, нашёл в ней возможность, которую пока не понимает до конца. Кэс снова нахмурилась. — Тогда это и хорошо, и ужасно одновременно. — Да, — ответил Азраэль. — Если бы он уже всё понимал, мне бы не дали уйти оттуда с таким разговором. Ник приподнял бровь. — Хорошо. Значит, подведём. У нас есть: конец света, живая Фэйт внутри Маливора, неработающая гибридная программа, Хоуп на грани нового психоза и вот это… — он обвёл рукой комнату, — межвидовое собрание травмированных идиотов. Что именно из этого считается хорошей новостью? — То, что Фэйт жива, — сказала Джози сразу. И на этот раз никто не пошутил. Потому что, как бы ни ломался мир снаружи, именно эта мысль теперь была единственной, за которую здесь все по-настоящему держались. Дверь кабинета распахнулась с такой силой, что ударилась о стену. Кларк вошёл быстро, почти влетел, и уже по одному его лицу было понятно: только что стало хуже. Не «ещё одна проблема в длинной очереди проблем», а именно хуже в том масштабе, после которого разговоры в комнате начинают казаться нелепыми. В руке у него был телефон. — Что вы натворили? Лиззи резко обернулась. — Успокойся. Мы только что узнали, что Фэйт жива. Маливор проболтался Азраэлю. На секунду Кларк действительно застыл. Это известие ударило и по нему тоже — коротко, почти незаметно, но достаточно, чтобы в лице мелькнула человеческая реакция раньше, чем он снова надел своё обычное сухое выражение. Он тяжело выдохнул. — Замечательно. Значит, у нас появился шанс спасти Фэйт и одновременно новая катастрофа размером с континент. Азраэль медленно поднял голову. — В чём дело? Кларк не стал объяснять. Просто бросил телефон на стол, экраном вверх. На видео был Таймс-сквер. Не размытый фон, не случайный очевидец, не дрожащий кадр издалека. Центральная площадь мира, которая и без апокалипсиса выглядела как нервный срыв цивилизации: рекламные экраны, красный свет, стекло, туристы, полицейские сирены, дождь, отражающий неон на чёрном асфальте. Всё это уже само по себе выглядело нереально, а теперь стало декорацией для чего-то гораздо хуже. Паника шла волнами. Люди бежали не в одну сторону, а во все сразу, как стая, в которую бросили огонь. Кто-то падал, кто-то орал, кто-то продолжал снимать на телефон просто потому, что человеческий мозг не умеет сразу поверить в происходящее и прячется в экран, как в щит. Полицейские машины стояли под углами, мигалки били по мокрым фасадам, а над всем этим — на одной из перевёрнутых патрульных машин, как на чёртовом постаменте, стояло тело Фэйт. Точнее, Маливор в её теле. На огромных экранах площади уже шёл прямой эфир. Каким-то образом камеры поймали её лицо так чисто, что оно стало больше самой площади — тёмные волосы, бледная кожа, слишком спокойный рот. Лицо молодой девушки, растянутое на десятки метров рекламы и света, смотрело на людей сверху, и в этом было что-то настолько кощунственное, что даже без слов становилось дурно. А слова были. Голос Фэйт — но не её. Не живой, не тёплый, не с её привычной колкостью на краях. Этот голос звучал размеренно, почти мягко, и именно поэтому ужаснее. — Посмотрите внимательнее, — говорил Маливор её ртом. — Вы всегда жили рядом с чудовищами. Просто были слишком слепы, чтобы это заметить. Камера дёрнулась. В кадр попал мужчина с золотыми, нечеловеческими глазами. Он стоял в толпе, явно сам не понимая, что с ним происходит. Люди вокруг шарахнулись, кто-то закричал. Потом в воздухе вспыхнула магия — небрежно, как искра. Потом женщина с вампирскими венами и под глазами сорвалась на клыки прямо перед камерой. Потом что-то тяжёлое, человеческое, снесло полицейского через капот машины так, как не может сделать ни один обычный человек. И всё это шло в прямом эфире. Не как слух. Не как байка. Не как одна мутная запись, которую ещё можно было бы назвать подделкой. Как факт. Как откровение на гигантских экранах самого людного города страны. Кэс первой встала. Очень медленно. Как будто если двигаться резко, картинка станет ещё реальнее. — Нет. Лиам уже был ближе к столу, упираясь ладонями в край, и смотрел на экран так, будто хотел его разбить. — Он… он реально сделал это там? На Таймс-сквер? — Да, — сказал Кларк. — Не где-то в переулке, не на крыше, не на складе. В центре Нью-Йорка. Перед тысячами людей. Перед камерами. Перед всей страной. Лиззи тихо выдохнула что-то непечатное и опустилась в кресло так, будто ноги на секунду перестали держать. — Господи. На видео Маливор медленно поднял руку, и по площади словно прошла рябь. Люди в толпе начали дёргаться — не все, только отдельные, но этого хватило. Кто-то вскрикнул, схватившись за шею, у кого-то в глазах вспыхнуло золото, одна девушка у самого экрана камеры вдруг повисла в воздухе на пару секунд, будто сама реальность в этой точке перестала помнить законы веса. Толпа взорвалась окончательно. И на фоне этого хаоса Маливор в теле Фэйт стоял слишком спокойно. Слишком красиво. Слишком как фигура откровения. Именно это делало всё происходящее катастрофой не только магической, но и символической. Он не просто раскрыл сверхъестественных людям. Он выбрал сцену, на которой мир обычно смотрит на себя, и превратил её в алтарь страха. Джози, до этого молчавшая, подошла ближе и уставилась на экран с лицом, в котором уже не осталось попытки сохранять педагогическую мягкость. — Всё, — тихо сказала она. — После этого пути назад уже не будет. Ник, стоявший чуть в стороне, смотрел на видео с непривычной неподвижностью. Ни ухмылки, ни флирта, ни игры. — Он не просто раскрыл нас, — произнёс он наконец. — Он отдал человечеству картинку, которую оно не развидит. Красивую. Чёткую. Паническую. Легенду, которая мгновенно стала новостью. Кларк коротко кивнул. — Именно. У нас теперь не только апокалипсис. У нас теперь, возможно, охота. Настоящая. Массовая. Государственная, частная, религиозная, медийная — на любой вкус. Поздравляю. Джози побледнела так резко, что гипс на её руке стал почти белым пятном на фоне её кожи. — Люди начнут вооружаться. — Уже начали, — сказал Кларк. — Уже пишут. Уже выкладывают. Уже называют нас угрозой, вторжением, ложью, заговором, демонами, чем угодно. Интернет сейчас не просто обсуждает аномальную погоду. Он переваривает тот факт, что чудовища были здесь всё это время. Кэс медленно прикрыла рот ладонью. — И Фэйт — лицо этого. Ник перевёл на неё взгляд. — Да. И это, возможно, самое страшное. Потому что он был прав. Маливор не просто вышел к людям. Он вышел в теле девушки. Молодой, красивой, почти хрупкой на вид. Не древний монстр. Не грязное чудовище из городских легенд. Он сделал своим лицом для конца света лицо Фэйт. И это означало, что каждое следующее видео, каждое фото, каждый слух теперь будут привязаны к ней. Не к нему. К ней. Хоуп всё это время молчала. Она подошла к столу, взяла телефон Кларка и посмотрела на экран так, будто могла одним взглядом пробить расстояние между Мистик-Фоллс и Нью-Йорком. На её лице не было уже ни облегчения от новости, что Фэйт жива, ни слабости, ни растерянности. Только страшная, почти невыносимая сосредоточенность. Когда она заговорила, голос её был тихим. — Он не просто раскрыл существование сверхъестественных. Все замолчали окончательно. — Он сделал это публичным представлением, — продолжила Хоуп. — Он не дал людям факт. Он дал им шок, страх, образ врага и лицо, на которое этот страх можно повесить. Она перевела взгляд на экран, где Маливор в теле Фэйт всё ещё стоял над Таймс-сквер, а вокруг под дождём и светом бегали люди, не понимая, что старый мир уже закончился. — Теперь паника станет ещё одной стихией. Ещё одной трещиной, в которой он будет жить. Азраэль смотрел на видео не мигая. — Он добавляет проблемы, чтобы отвлечь нас, — сказал он. — Он действует не только климатом. Не только землетрясениями. Он рушит представление мира о самом себе. И как только это представление сломается, люди начнут делать за него часть работы. — Искать нас, — тихо сказала Кэролайн. — Бояться нас, — добавила Джози. — Убивать нас, — сухо закончил Кларк. Лиам резко провёл рукой по волосам. — Тогда что? Прятать школу? Прятать оставшихся учеников? Делать вид, что нас нет, когда нас уже показали на экранах Таймс-сквер? Лиззи подняла на него взгляд, в котором усталость уже почти переходила в нервный смех. — Да, Лиам, именно так и выглядит та стадия сюжета, где старые планы сгорают окончательно. Кэс повернулась к Хоуп. — Что мы делаем? И вот тогда Хоуп подняла голову от экрана. Снаружи метель ударила в окна ещё сильнее. Кабинет на секунду осветился синим отблеском далёкой грозы, совершенно неуместной для снежной бури, и в этот момент она выглядела так, как должен выглядеть человек, которого мир только что лично вызвал на войну. — Теперь, — сказала Хоуп, — мы действуем быстрее, чем мир окончательно поймёт, что он уже горит. Ник тихо выдохнул. — Ты говоришь это так, будто у нас ещё есть час до катастрофы. Хоуп не отвела взгляда от экрана с лицом Фэйт. — Нет, — сказала она. — Я говорю это так, будто катастрофа уже началась, и мы всё ещё можем решить, чем закончится её история. И на этот раз никто не ответил. Потому что за окнами бушевал снег, на столе перед ними сиял Таймс-сквер с лицом Фэйт, черными глазными яблоками и сетью прожилок на висках, а на экране и в воздухе уже слишком явно чувствовалось: проблема перестала быть личной трагедией одной команды. Теперь это была катастрофа мирового масштаба. — Но если Фэйт всё ещё внутри… что она делает, пока Маливор говорит её голосом?

Трек — ooes «Пепел»