LOVE ME

Не работает. Духи не работают. Чонгук брызгает синий шарф, прижимается носом, но не чувствует желаемого зуда, желаемого трепета. Он видит нежные цветы, женственные линии, теплое золото, но он не видит Сольджу. Запах рисует нуну, но образ с помехами, не четкий, размытый. Чонгук раздраженно рычит и кидает шарф на кровать. Что-то не так. Но что? Он же купил те же духи, о которых говорила нуна. Неужели подделка? Нет, что-то другое. Чонгук вспоминает их разговор, прокручивает в голове слова Сольджу и останавливается на её кратком замечании. Феромоны. Вот чего не хватает. Феромонов нуны. Духи не раскрываются должным образом. Они просто пахнут, но не захватывают; просто существуют, но не живут. Аромат должен коснуться её тела, должен осесть на её коже. Без нуны духи бесполезны. Но Чонгук всё равно не может сдержаться. Несмотря на то, что запах недостаточно хорош, он всё равно оглядывается на шарф, всё равно садится на кровать и поднимает его с подушки. У него нет выхода – стоит довольствоваться тем, что он имеет. Чонгук делает еще несколько пшиков. Большим пальцем размазывает по ткани, мягко втягивает цветочно-фруктовый букет, сглатывая. Да, это не запах нуны, но это запах, которым пользуется нуна, и если он хорошо постарается… Чонгук садится на колени, его кровать привычно скрипит из-за веса. Он жарко выдыхает прежде, чем прижаться лицом к шарфу. Запах проникает под кожу, проскальзывает в самые легкие, вызывая еле различимые силуэты Сольджу. Чонгук хмурится, злится, но всё равно не останавливается. Он слишком долго не мог нормально удовлетворить себя, слишком долго охотился за этим запахом, он должен сделать хоть что-то. Рука касается бугорка между ног. Чонгук ухмыляется сам себе: он недоволен, но всё равно возбужден. Конечно. Конечно, ведь это почти запах нуны. Чонгук закрывает глаза, хмурится, пока гладит себя, пока сжимает. Он думает о ней. Сначала о том, как она сидит рядом с ним и занимается подготовкой, но Чонгуку не нравится. Он слишком много раз дрочил на это, слишком много раз кончал на одни и те же фантазии. Нужно что-то другое, что-то ярче, что-то… — Как давно ты тут работаешь? У Чонгука дергается член. Злая нуна. Злая, недовольная нуна, которая смотрела на него в магазине, которая с осуждением и упреком слушала его отговорки. Нуна, которая барабанила пальцами по его стойке, которой было всё равно, что её придурки-одногруппники купят – она слушала Чонгука, допытывала Чонгука. Он развязывает узел на спортивках, лезет рукой к боксеркам, сжимает. — Тебе не хватает денег? Она оставила самые большие чаевые. Она не хотела, чтобы Чонгук там работал. Она ни разу не улыбнулась ему. Чонгук тихо мычит, легко дергает бедрами, гладит себя. — У тебя скоро экзамены. Ты должен к ним готовиться. Нуна так за него волнуется. Она хочет, чтобы он сдал всё на отлично, чтобы их занятия не оказались бесполезной тратой времени. Всё, что ей нужно – чтобы Чонгук не провалился, чтобы Чонгук поступил, чтобы у Чонгука было будущее. Он лезет под нижнее белье. Он намок. Головка в скользком предэякуляте, кожа горячая. — Шесть часов?! Это же почти полноценный рабочий день! Чонгук стонет в шарф. Никогда не повышала голос, но в тот раз не сдержалась. Нуна была раздражена. Нуна никогда не отчитывала его за ошибки, она всегда с пониманием относилась к его погрешностям в чтении, в произношении, но… но то, что Чонгук так много работает – вот что было причиной. Нуна так волнуется за него. С уст Чонгука слетает еще стон, когда он ласкает себя, когда он водит рукой вверх-вниз, размазывая смазку. Он падает вперед, лбом утыкается в подушку, всё еще прижимается к шарфу. Глаза закрыты, он полностью поглощен криком нуны, поглощен её голосом. Она совсем рядом, звучит в его ушах, он слышит её. Чонгук пьяно смотрит на шарф, задыхается в аромате. Нужно больше. Больше. Вслепую ищет флакон, брызгает подушку. Отбрасывает духи, стягивает шарф и подкладывает его под себя. Приспускает штаны вместе с боксерками и приглушенно мычит в мягкую подушку, пропитанную парфюмом нуны, когда его член скользит по мягкой ткани, по синему шарфу, оставляя на нем пятна. Блять. Боже. Чонгук обнимает подушку, утыкается в неё, пытаясь исчезнуть в ней. Он громко стонет, сглатывает, хныкает, понимая, что он творит с шарфом нуны. Как же он хочет, чтобы это была её рука, её рот, её кожа. Он хочет её, хочет всем сердцем, всей душой. Чонгук хочет нуну. Нуна-нуна-нуна. Чонгук трется хаотично, дергает бедрами вперед, жалко ублажая себя. По лбу стекает одинокая капля пота, футболка слегка прилипла к спине, в груди жар. Он закатывает глаза, до побелевших костяшек впивается пальцами в подушку и дышит… дышит-дышит. Нуна. — Чонгук, ты совсем близко? Да-да, очень близко… — Тебе не стыдно? Ты ужасен, Чонгук. Нуна, нет, нет! Он не ужасен, он… — Ты хочешь испачкать мой шарф своей вонючей спермой? Разве хорошие мальчики так поступают? Но он так хочет её, у него нет выхода. Всё, что у него есть – жалкий кусок ткани и духи. — И после этого ты хочешь, чтобы я трогала тебя? Пожалуйста, нуна, пожалуйста… — Только потому что ты так хорошо просишь. Нуна. — Ты можешь кончить мне на лицо, Чонгук. Ты мой хороший мальчик… Блять. Блять! Чонгук настолько интенсивно кончает, что у него темнеет в глазах, что у него шея покрывается мурашками, а волосы на руках встают дыбом. На его губах шепот, стоны. Рот наполнился слюнями. Чонгук продолжает тереться о шарф, продолжает размазывать свою же сперму, зная, что теперь его член пахнет её духами. Он не может остановиться до тех пор, пока последние капли развратного блаженства не покидают его. Устал. Чонгук устал. Он сонно смотрит в окно. Мама должна скоро прийти. Он должен сходить в душ, он должен постирать шарф нуны, он должен переодеться в чистую одежду. Но Чонгук смеется. Он смеется ни то счастливо, ни то истерично, утыкаясь в подушку. Он трется так, будто его лицо скользит по её мягкой груди, по её животу. Он мечтательно закусывает губу. — Когда-нибудь, я получу тебя, нуна, — шепчет самому себе, зная, что никто не услышит его больные желания. Чонгук уже свыкся с тем, что он – конченный ублюдок. Он давно знал, что с ним что-то не так, но нуна лишь доказала его сумасшествие. Он никогда не был настолько сильно привязан к кому-то, никогда никого не хотел настолько сильно, никогда не думал, что его в принципе можно чем-то очаровать. Чонгуку всегда было похуй на всех, кроме самого себя. Но притяжение к Сольджу было необычайно приятным. Чонгук наслаждался мыслями о ней, фантазиями, воспоминаниями. Он чувствовал себя просто замечательно. Каждый день он просыпался и думал о ней. Сольджу давала ему смысл, давала ему цель, и Чонгук шел к ней медленно, очень медленно, но успешно. Душ всегда наталкивал его на странные размышления. Постирав шарф в раковине, он забрал его к себе в комнату и повесил на стул. Мама может подумать, что это её. Чонгук не готов так просто избавляться от одной единственной вещи нуны, что у него есть. Переодевшись в новую футболку, в новые штаны и натянув носки, Чонгук вышел на кухню, шаркая тапочками. Проводные наушники были подключены к телефону. Он любил слушать подкасты, по большей части связанные с программированием, техникой и криптой. Иногда он переключался на музыку, изредка – на новости. Он просто пытался заглушить шумы в доме, как, например… — Чонгук?! Что ты тут делаешь?! Чонгук тяжело вздыхает, кривится и отвлекается от приготовления бутербродов с сыром. Он оборачивается на мать… очень пьяную мать, которая держится за какого-то незнакомого мужика. М. Супер. А вечер так хорошо начинался. — Живу. — Ты, разве, не должен быть… где-то? — мать машет рукой, её шатает, но заботливая рука мужчины удерживает её за талию. — Тебе негде погулять? Чонгук закатывает глаза, вытаскивает из левого уха наушник. Быстрым взглядом окидывает гостя: дешевый костюм, растянутый галстук, пальто. Взгляд примерно такой же трезвый, как и у матери. Он выглядит, как классический неудачник, которых мама обожает приводить домой. На его месте, Чонгук бы молчал, но этот гондон еще смеет спросить: — Кто это вообще такой? — Это мой сын. Чонгук, — цыкает мать, стягивая с себя куртку. — Не обращай на него внимания… Он и не собирался. Он пожирал глазами женщину, что привела его сюда. Мама всегда знала, как заманивать мужиков. Любых мужиков. Богатый? Бедный? Женатый? Холостяк? Старше? Младше? Неважно. Фигура матери, её кокетливые взгляды, её смех и даже голос – никто не смог устоять, если она серьезно возьмется за кого-то. К тому же, это часть её работы. Она пытается оттянуть обтягивающее, красное платье как можно ниже, но до колен там очень далеко. Черные, капроновые колготки облегают её стройные ноги. Небольшая грудь, которая немного обвисала из-за возраста и материнства в прошлом, поддерживалась лифчиком, что четко выделялся сквозь тонкую ткань платья. Волосы распущенные, волнистые, немного влажные и спутанные из-за первого снега снаружи. От неё несет дешевыми духами, и это единственное, что раздражает Чонгука. — У тебя есть сын? — Я же говорю… забей на него… идем, — мать тащит мужчину к себе в комнату, не смотря в глаза Чонгука. Иногда ему правда было интересно: стыдно ли ей? Стыдно перед собственным сыном, который своими же глазами наблюдает за тем, как его родная мать водит безымянных мужиков к ним в дом? Знает ли она, что он всё слышит по ночам? Знает ли она, что Чонгук спит в наушниках, включая рок на максимум, чтобы не обращать внимания на скрип кровати из соседней комнаты, на сдавленное, мужское рычание и стоны родной матери? Знает ли она, что она проебалась, как мать? Чонгук чувствует закипающую злость. В последнее время, ей плевать на его оценки. Видимо, она решила, что Чонгука можно оставить на плечи Сольджу, очень хорошей и ответственной Сольджу, которая выполняет свою работу так, как нужно. Как няня. Но Чонгуку не два годика. Чонгука вымораживает то, насколько ей похер на сына. Она разве не заметила, что её больше не вызывают в школу? Она вообще в курсе, что её сын – лучший в классе? Разве не она была заинтересована в его поступлении? В том, чтобы он удачно сдал экзамены? Разве не она кидала ему в лицо проваленные контрольные работы? Чонгуку хочется проучить её. — Мам, а как же папа? Он же вот-вот должен вернуться с работы. Мать останавливается. У неё лицо бледнеет. — Что? — спрашивает тихим голосом, поворачиваясь на сына. — Что ты, блять, сказал? — Думаю, он будет очень расстроен, — надув губки и состроив печальную мордашку, невинно говорит Чонгук. Гость возмущенно смотрит на мать, дергая её за руку. — Ты замужем?! — Да нет же! Я давно в разводе! — Сначала ты говорила, что ты живешь одна… теперь, оказывается, у тебя не только сын, но и муж?! — Да не слушай ты его! Он… он просто шутит, он любит так шутить. Чонгук разворачивается лицом к сыру с хлебом, отрезает себе еще кусочки и с растянутой на губах ухмылкой слушает крики за своей спиной. Мужик зол, мама – тоже. Они ссорятся, они пьяные. Оба недовольны тем, что сказал Чонгук. Входная дверь с грохотом хлопает, и Чонгуку прилетает туфля прямо между лопаток. — Ты вообще понимаешь, что, блять, творишь?! — верещит мать. Чонгук болезненно кривится, цыкает, крутит плечом, пытаясь избавиться от неприятных ощущений. Он поворачивается лицом к взбешенной матери, медленно откусывая кусок бутерброда. — Да, — он облокачивается поясницей о кухонные тумбы, несколько отчужденно смотря на маму. — Держу всякую дрянь подальше от своего дома. — Это не твой дом, — рычит сквозь зубы, поднимая палец и приближаясь к сыну. Единственное, что их разделяет – обеденный стол. — Это мой дом, и ты не смеешь… — Смею, — перебивает Чонгук. — Смею, ведь я твой сын, так? Я твой сын, и я имею право гнать в шею таких, как он. — Почему… почему с тобой, блять, столько проблем?! — кричит, трет себя по лицу. Чонгук только сейчас замечает, что у неё макияж ни к черту. — Почему ты не можешь быть нормальным?! Почему из-за тебя всегда одни проблемы?! — М-м-м… потому, что во мне гены отца? — фыркает Чонгук, доедая бутерброд. — Или как ты там говоришь? — Умным себя возомнил? Хорошо. Больше никаких карманных денег ты от меня не получишь. Ноль. Ничего, — она хлопает ладонями по столу, звереет. — Сам ищи себе, сам зарабатывай… поймешь, как это трудно. Поймешь, что я делаю всё, лишь бы у тебя было хоть что-то! Чонгук почти засмеялся. Почти. Боже, ей настолько плевать на него, что она даже не знает о его подработке? Не знает, что он, фактически, уже давно сам себе зарабатывает? — Как сюда относятся толпы мужиков, которых ты сюда водишь? М? — ухмыляется Чонгук, засовывая руки в карманы штанов. — А-а-а… погоди. Они платят тебе, да? — Ты… ты – неблагодарный кусок дерьма! — она переходит визг, на ор, из-за которых Чонгук кривится, будто бы его уши пробил ультразвук. — Ты не заслуживаешь ничего… ничего, что я тебе даю, что я тебе дала! Лучше бы я никогда тебя не рожала! …а. Ну, да. Да. Что, в принципе, он еще может от неё услышать? На что, в принципе, Чонгук еще может быть годен? Да. Конечно. Чонгук сжимает челюсти, смотрит на мать. Она тяжело дышит, дрожит ни то от злости, ни то от переполняющих её эмоций. У неё взгляд стеклянный, тело напряженно. Она часто кидала в Чонгука слова, которыми проще порезать свою кожу, нежели услышать и впитать. Она часто ругала его, часто напоминала, кто он такой, где он находится, и что он ей должен. Но сегодня она переплюнула сама себя. Чонгук бы даже похлопал, если бы не был настолько… разочарован. Он отталкивается от кухонной тумбы. Мама вздрагивает. В её глазах проскакивает страх. Впервые в жизни в её глазах проскакивает ужас. Не сожаление, что она сказала что-то не то, не вина, а испуг. Но Чонгук не настолько опущенный, чтобы причинять своей родной матери физическую боль. — Лучше бы ты никогда меня не рожала, — зеркалит Чонгук, замечая, как слова ранят её не меньше. Плачет. Блять, конечно, она плачет. Понимает, что спизданула? Похуй. Он не хочет её утешать, он не хочет тут находиться. Он должен уйти. Чонгук накидывает спортивную кофту, кроссы, надевает кепку и вылетает из дома, хлопая дверью. Он даже не удосуживается закрыть на ключ. Плевать. Если у неё как-то и получится поменять замки за одну ночь, он сможет пробраться к себе в комнату. Всё, что у него осталось важного – ноутбук, духи и шарф. На остальное насрать. Чонгук нуждается в свежем воздухе, ему нужно проветриться. Он бесится, что поддался чувствам, влиянию матери. Он ненавидит то, что на него подействовали её слова. Его вымораживает тот факт, что он повелся, что он среагировал. Чонгук достает сигареты. Пачка почти закончилась. Нужно купить новые. Когда? Где? Он закуривает посреди дороги, делает несколько затяжек подряд, пытаясь успокоиться. Он достает телефон, чтобы проверить время и заряд, но тут же зависает, когда смотрит на лицо нуны, что смотрит на него каждый раз, когда экран загорается. Что-то внутри щелкает, что-то переключает, и Чонгук облегченно выдыхает. Уже десять вечера. Интересно, она дома? Занята ли она? Поможет ли она, если он ей позвонит? Чонгук едет на автобусе, пусто смотря в окно. На телефоне меньше тридцати процентов, но он всё равно слушает музыку через проводные наушники. Людей немного, на него никто не обращает внимание, как будто его не существует. Слова матери всё еще эхом проносятся в голове, щипают раздражением. Чонгук хмурится, стараясь отогнать навязчивые мысли. Он старается не думать о том, что она права, что его мать может быть права. Выскакивает на остановке, быстрым шагом идет… нет, бежит к дому нуны. Он останавливается, смотрит на нужный этаж. Свет горит. Значит… она не занята? Пожертвует ли она своим вечером, чтобы помочь Чонгуку? Он снимает телефон с блокировки, смотрит на её контакт. Палец висит над кнопкой вызова. Чонгук думает. Думает, как сделать так, чтобы нуна вышла к нему? Чонгук делает несколько кругов, бегая. Он бегает до тех пор, пока у него не горят легкие, пока он не задыхается, пока по спине не течет пот. Возвращается обратно. Смотрит в окно. Свет еще горит. Хочет к нуне. Он хочет, чтобы она услышала его, вышла к нему… …утешила его. Чонгук прижимает телефон к уху. Слышит гудки. — Алло? — в трубке звучит довольно бодрый, но очень удивленный голос Сольджу. — Чонгук? — Нуна! — Ты чего так поз-… — Мне нужна… твоя помощь, — он тяжело дышит, сглатывает, имитирует боль, имитирует мучительное хныканье. — Пожалуйста… мне… мне больше некому позвонить, нуна… — О, Боже, что случилось?! Беспокоится. Она беспокоится, пугается, нервничает. Тон меняется, она меняется. — Я вышел за молоком… меня мама отправила в магазин, и меня… в общем, меня зажали и… — жалобно стонет Чонгук, сглатывая и шипя. — О, Господи, — в ней чувствует паника. Чонгук улыбается. — Ты в скорую звонил?! Твоя мама знает?! — Я не хочу ей говорить, — он мотает головой, как будто она его видит. — Боже… где ты вообще? — Знаешь, парк напротив музея естествознания? — спрашивает, неотрывно смотря на её окно. — Да, знаю. Я буду через минут двадцать. Сердце пропускает удар. Прежнее бешенство, прежняя ярость моментально растворяются, когда он понимает, что нуна идет к нему, что нуна приедет, ведь он попросил. Свет в её окне тухнет. Чонгук слышит ключи, хлопанье двери. — Нуна, жду тебя. Он кладет трубку, отходит в сторону, прячась за клумбой. Пытается отдышаться и не дрожать. Чонгук и сам не понимает, почему дрожит. От предвкушения? От бега? От чего? Нужно взять себя в руки. Чонгук видит её. В пальто, в широких джинсах, наспех надетых кроссовках. Волосы слегка влажные, на лице – маска. Она торопится. Он идет следом. Она не замечает, как он заходит в один и тот же автобус, не видит, как он садится через три ряда после неё. Сольджу нервно трясет ногой, мотает головой и напряженно трет пальцами виски. Переживает. Переживает за Чонгука. Милая. Такая милая. Боже, она действительно бросила всё, лишь бы поехать к своему ученику в десять вечера? Сольджу настолько ему доверяет? Она так волнуется за него? Могла ведь бросить трубку, могла ведь вообще не брать трубку… Чонгук ёрзает, неотрывно смотря на её затылок. Хочет сесть ближе, чтобы уткнуться носом в её волосы, чтобы узнать, каким шампунем она пользуется, каким гелем для душа? Как она пахнет без духов? Каков её естественный запах? Автобус тормозит. Сельджу выскакивает. Чонгук выпрыгивает из автобуса. Он неспешно идет за ней, пока она быстрым шагом заходит в парк, чуть не сбив какого-то парня с собакой. Лезет в карман пальто, достает телефон, прикладывает его к уху. Чонгук чувствует, как у него вибрирует в кармане. — Где ты?! Чонгук улыбается, подходит как можно ближе. Он бы с удовольствием оставался в тени, следил бы за ней, вкушал каждое её движение, каждый её вдох, взгляд, шаг. Но не сегодня. — Оглянись, нуна. Сольджу резко разворачивается. Сначала – шок, затем – волнение, паника, а после – осознание и нарастающее раздражение. Нуна смотрит на широкую улыбку Чонгука, как на злейшего врага, и, не стесняясь, лупит со всей силы своего ученика по плечу. Больно. — Ты придурок?! Весело тебе?! Ругается. Впервые назвала его “придурком”. Впервые ударила его. — Очень, — признается Чонгук и принимает еще один удар, но в этот раз в грудь. — Ауч! Хватит, нуна! Ты сейчас убьешь меня! — Как тебе не стыдно?! Звонить, притворяться, что ты в беде, что ты… — Но мне правда нужно было с кем-то поговорить! — оправдывается и прикрывает себя руками, когда Сольджу готовится к еще одному удару. — И, знаешь, бить своих учеников неправильно. Тебя и посадить за такое рукоприкладство могут… В ярости. Она в ярости. Чонгуку не нравится, что она так сильно злится на него, но ему нравится подмечать тревогу в её глазах. В ней ощущается страх, что с её учеником что-то случилось. В ней проскакивала паника, что Чонгук мог сильно пострадать. Сольджу не плевать. — Если бы… если бы тебя реально… Сольджу испугалась за Чонгука. По позвоночнику пробегает ток, щекочущий и возбуждающий. Чонгук делает шаг, всего один, чтобы наклониться ближе, чтобы подарить Сольджу мягкую улыбку. — Нуна переживала за меня? Да? — Любой бы переживал, если бы ему позвонил ученик в десять вечера, — хмурится, перечит, всё еще кипит. — И как ты… ты же звучал как… как… — Как побитый щенок? — ухмыляется Чонгук, засовывая руки в карманы спортивной кофты. Сольджу удивляется сравнению, но смотрит на своего ученика и кивает. — Да. — Я часто практикуюсь у зеркала, — жмет плечами Чонгук, пытаясь отогнать окутывающий его жар. — Понравилось? — Чонгук, это правда не смешно, — сурово говорит Сольджу. — Уже поздно. Я очень устала, у меня завтра первая пара. Если ты хотел так мне за что-то отомстить, то у тебя получилось… Чонгук застывает. Глаза распахиваются, всё холодеет. Он смотрит на нуну, которая просто уходит. Нет. Нет-нет, он не… Она обиделась на него? Расстроилась? Он задел её? Он не может так просто её отпустить. — Нет-нет. Нет, нуна, прости, — он обгоняет её, идет задом-наперед, поднимая руки вверх в невинном жесте. — Я… я больше так не буду, обещаю! Сольджу останавливается, тяжело вздыхает. Она выглядит недовольной. Неожиданно игра перестает казаться игрой, и Чонгук чувствует стыд. Боже, он умеет чувствовать стыд? — Я всего лишь на два с половиной года тебя старше, а ваших молодежных трендов я не понимаю, — она засовывает руки в пальто, отводит взгляд, хмурится. Чонгуку хочется исправиться. — Можно, я тебя угощу? М? Может, кофе? Какао? — Чонгук, мне нужно домой, — устало вздыхает Сольджу, осуждающе смотря на ученика. — И тебе – тоже. — Нуна така-а-ая злюка, — он дуется, но на нуну это не действует. — Можно… можно тогда я тебя проведу? Сольджу закатывает глаза. — Можно. Больше она не говорит с ним, но Чонгуку достаточно её присутствие. Несмотря на то, что она всё еще сердится на него, что она даже не смотрит в его сторону и целенаправленно молчит, ему всё равно легче, чем дома. Если бы он остался, он бы закрылся в комнате наедине и сгорел бы. Но рядом с нуной то, что произошло на кухне, не кажется чем-то страшным или уничтожающим. Просто событие, просто ссора, просто жизнь. С Сольджу всё не так страшно. Чонгуку нравится… это. Он не знает, что это, но ему нравится. Безопасность, тишина, уют. Только нуна может окутать его уютом, даже не касаясь его. Они заходят в автобус. Сольджу садится ближе к окну, Чонгук опускается рядом. Она не прогоняет, не говорит отсесть, но смотрит на улицы Сеула, не поворачиваясь к своему провинившемуся ученику. Но он ведь действительно хотел с кем-то поделиться, с кем-то пройти ту боль, что накрыла его с головой. Может, если он будет честным с ней, она поймет? Нуна ведь ничего не знает о том, что происходит в жизни Чонгука. Он даёт ей крохи. Он вообще никогда никому не рассказывал, что творится у него дома, между ним и мамой. Чонгук сглатывает, хрустит пальцами. Он ненавидит быть уязвимым, ненавидит быть слишком очевидным, настоящим. Он ненавидит слабость. Может ли он доверять нуне? — Если бы я позвонил маме, она бы даже не приехала, — хрипит Чонгук, смотря перед собой. — Она всегда занята работой. Ну, знаешь… ноги раздвигает. Сольджу от шока раскрывает рот. — Ты… ты что такое говоришь о своей матери? — Но это правда, — он смотрит на нуну, и она почему-то вздрагивает. Видимо, Чонгук еще никогда не смотрел на неё настолько серьезно, настолько искренне. — Моя мама – проститутка. Хотя она и называет себя эскортницей, я считаю, что она многое не рассказывает. Я часто находил презервативы у неё в сумке, читал сообщения в её телефоне, постоянно выбрасывал мужскую одежду из дома, которая не принадлежала мне. Нуна молчит. У неё дергаются губы – хочет что-то сказать, но тут же отворачивается. Такая добрая и заботливая девушка, как Сольджу, не может проигнорировать то, в чем признался Чонгук. Но что-то мешает ей переступить, что-то не позволяет быть полностью непредвзятой. — Почему ты говоришь всё это мне? — тихо спрашивает, всё еще смотря в окно. — Разве у тебя нет друзей, с кем бы ты мог… — Есть. Но они все такие же идиоты, как и я, — жмет плечами Чонгук и скрещивает руки на груди. — Они не такие зрелые, как ты, нуна. Мне… нравится говорить с тобой. — Ты же понимаешь, что я не смогу всегда бежать к тебе, так? — хмурится, режет ладонью по воздуху, говорит твердо, четко. — И я – твой учитель, Чонгук. Я могу тебе помочь, показать направление, но шаги ты делаешь сам. Выставляет границы. Сольджу выставляет границы. Но разве не она сама их смыла, когда принесла банановые капкейки? Разве не она показала, что они – равны, когда награждала Чонгука сладостями? — Я… понимаю, — хрипит, стараясь не звучать обиженно. Сольджу тяжело вздыхает. Что-то мучает её, что-то не позволяет ехать спокойно, не двигаясь. Она трет лицо, зачесывает волосы назад и сдержанно сглатывает. — Как только ты сдашь экзамены, я перестану у тебя преподавать. Ты поступишь в университет, у тебя появятся новые друзья, знакомства… возможно, тебя ждет новая жизнь, и тебе просто нужно немного потерпеть, — аккуратно подбирая слова, говорит нуна, и Чонгук не может понять, нравится ли ему то, что он слышит, или нет. — Ты хорошо учишься, успеваешь работать, у тебя есть цели, тебе есть, к чему стремиться. Не зацикливайся на мне. Почему она звучит так, будто они прощаются? Чонгук вздрагивает, несколько взволнованно смотрит на Сольджу. — Как только я сдам экзамены, разве мы не можем стать друзьями? Нуна в упор смотрит на него, и это неожиданно… смущает. Сольджу, не моргая, всматривается в его глаза, не позволяя даже взгляд отвести. — Ты хочешь быть со мной друзьями? — Да. Нуна закатывает глаза, фыркает. Догадывается ли она? Нет. Чонгук не давал повода. Его вопросы, его действия, его слова – всё расплывчато. Он осторожен. Так ведь? — Я не такая классная, как кажусь тебе. Чонгук хмурится. — Я тоже не такой классный, каким кажусь тебе. Сольджу, не выдержав, смеется. Это немного расслабляет. Но затем Чонгука накрывает шок, когда он слышит: — Я знаю, что ты куришь. — Как ты догадалась?! — От тебя сигаретами несет, — она кривится, морщит носом. Чонгук говорит прежде, чем подумает: — Я могу бросить, если тебе не нравится запах. Черт. Черт, он… он правда пытается говорить осторожно, но такая близость с нуной, непривычно откровенные разговоры и её взгляд сбивают с толку. Чонгук теряется в словах, теряется в собственных правилах. Сольджу с подозрением косится на него. — Чонгук. Хватит прикалываться надо мной. Фух. Пронесло. — Я не прикалываюсь. — После твоей сегодняшней выходки, я вообще не знаю, чего от тебя ожидать, — она скрещивает руки на груди, хмурится. — Я же сказал, что больше не буду так делать, — практически стонет Чонгук. — Ты поэтому приехал? Из-за мамы? Иногда она кажется очень наивной и глупой, но иногда… Чонгук облизывает губы, выдыхает. Он смотрит на свои ладони, опять хрустит пальцами. Замечает синюю полоску из-за ручки, а еще заусеницу на большом пальце. Он всматривается в самого себя, пытается увидеть себя с боку, с перспективы нуны. Он правда такой очевидный? Но если она догадалась об этом, почему не может догадаться о его настоящих чувствах? — Да. Мы… немного поругались, — признается Чонгук. Что-то он сегодня слишком честный. — Я же говорю. Друзья бы не поняли. Никто не будет делиться семейными проблемами. Это жалко. Автобус тормозит на остановке, и Сольджу толкает, показывая, что им нужно выходить. Чонгук не сразу, но встает. Они вылазят из транспорта. Нуна идет впереди, Чонгук топает за ней. Она не оборачивается, смотрит себе под ноги и напряженно думает. Хочется залезть к ней в голову. Что она видит перед собой? Каким она рисует Чонгука? Почему она опять молчит? Они подходят к её дому. Чонгук не знает, что говорить, но он не хочет прощаться. Может, стоит извиниться? Нормально извиниться? Может, стоит предложить ей забыть обо всём этом? Может, теперь она начнет еще больше беспокоиться о Чонгуке? У него голова начинает болеть. Он так много думает о ней. Может, ему действительно стоит отказаться от этой затеи? Сольджу – старше. Сольджу – студентка, которая намного лучше Чонгука. Она просто лучше… добрее, умнее, милее и приятнее. Такая, как она, никогда не согласиться быть с тем, кто трется о её шарф и задыхается её духами. Он – больной. Он приносит одни проблемы. Он не достоин её, не достоин ничего в этой жизни. Лучше бы я никогда тебя не рожала! Но неожиданно удушающая пустота освещается ярким лучом света, согревающим и уютным, ведь… …ведь нуна обнимает его. Он не двигается. Он не верит, что она обнимает его. Крепко. Крепко прижимает к себе, положив ладони на его спину, прямо между лопаток; прямо там, куда болезненно прилетела туфля матери.Чонгук чувствует её грудь на своей, чувствует её тело, её тепло. Он не знает, что делать. Он боится, что если двинется, то она исчезнет. Чонгук сглатывает, когда она гладит его по спине. — Всё будет хорошо, — нежно говорит, нет… шепчет. — Всё будет хорошо, не переживай. Руки сами тянутся к ней, окутывают её тело. Чонгук медленно обнимает её в ответ, зарывается носом в её волосы, чувствуя шею, плечо… запахи. Никаких духов, никаких цветов или фруктов. Просто нуна. Сольджу пахнет орехами. Жаренными орехами. Летним солнцем. Чистой одеждой. Сольджу пахнет так, как никто другой. Чонгук делает глубокие вдохи, старается не терять голову, но это так сложно. Что-то в её объятиях одурманивает. Он дает слабину, тает в ней. Закрывает глаза и наслаждается близостью, наслаждается тем, что она сама обняла его, что она утешала его, что она успокаивала его. Он так хотел сломать Сольджу, но Сольджу сломала его. Всё, как в сказке, в очень хорошей сказке, где принц остается с принцессой, где добро побеждает зло, где есть надежда и… Любовь. Чонгук должен отпустить её. Если он её не отпустит, он может нарушить всё, что у них есть. Если он не отпустит, он может переступить черту, он может сделать ошибку. Если он продолжит липнуть к ней, то она почувствует… почувствует, что Чонгук возбуждается, очень сильно возбуждается. Он должен отпустить. Чонгук убирает руки, нуна отходит от него. Она смотрит с легким беспокойством, даже виновато, как будто понимает, что была слишком строга с ним, слишком жестока. Но Сольджу даже представить себе не может, как, на самом деле, она губит его одним лишь взглядом, одним лишь касанием. — Спасибо, нуна, — хрипит Чонгук, понимая, что щеки слегка покраснели. Сольджу мягко улыбается, кивает и скрещивает руки на груди. — Пожалуйста. Ты провел меня, так? Теперь можешь еха-… — Нуна, а помнишь… помнишь, я рассказывал о той девушке, которая мне нравится? — он говорит быстро, опускает взгляд, прикрывая глаза козырьком от кепки. — Я хочу ей признаться, но я не знаю – как. Подарок я еще не вручил, но не хочу, чтобы он оказался бесполезным. Нуна задумчиво мычит. Чонгук выглядывает из-под козырька. — Попробуй просто признаться, — жмет плечами, засовывая руки в карманы пальто. — Просто скажи, что она тебе нравится. Откажет – ничего страшного, найдешь кого-то еще. Согласится – замечательно. Чонгук слегка щурится, всматривается в её лицо. Она выглядит уставшей, очень, но… но всё равно такая красивая. — Ладно. Спасибо. Попробую… — И, да, кстати, — она легко шлепает себя по лбу, вспоминая. — Я на следующей неделе не смогу с тобой заниматься. Чонгук хмурится. — Что? Почему? Это из-за того, что я сег-… — Нет, — она поднимает руку до того, как Чонгук начнет паниковать. — У меня неделя экзаменов, сдача курсовых… в общем, я хочу отменить всех учеников на эту неделю. Я не выдержу нагрузки. Заодно будут вам каникулы. Вам. Да, точно. У неё же есть и другие ученики. Но Чонгук облегченно выдыхает. — Хорошо. Ты всё сдашь, нуна. — Да, спасибо, — она ухмыляется и машет в сторону остановки. — Беги домой. Я уверена, что мама волнуется о тебе. — Да… хорошо. Спокойной ночи, нуна! — Спокойной ночи, Чонгук, — улыбается Сольджу, машет на прощание и разворачивается к нему спиной подходя к подъезду. Чонгук сжимает ладони в кулаки в своих карманах. Он сглатывает, часто дышит, скрипит зубами, Набирает в легкие воздуха и тихо шепчет: — Ты мне нравишься. Но она не слышит. Чонгук хочет, чтобы она услышала.