LOVE ME

Чонгук нервничает. Блять, он впервые в жизни так сильно нервничает. Он прячет нос в вороте черной, зимней куртки, чтобы понюхать себя раз в десятый. У него нет одеколона, у него не хватает денег, чтобы купить хороший парфюм, и он без понятия, какие мужские запахи нравятся Сольджу. Поэтому, он доверился гелю для душа с ароматом апельсина и кондиционеру для белья с запахом морского бриза. Вроде, не воняет. Чонгук разглаживает светлые джинсы, которые каким-то образом успели помяться. Белоснежно-белая футболка прилипает к телу. Отдает свежей синевой, а не затхлой желтизной. Пришлось перерыть весь шкаф, чтобы найти более-менее новую одежду. Зато, помимо футболки, Чонгук нашел рубашку в черно-красную клетку. Тимберлендам пшеничного цвета уже лет пять, но они всё еще теплые, всё еще живые. Чонгук носит их лишь зимой, когда холодно, или когда нужно выебнуться в школе. В лицо резко ударяет зимний ветер. Чонгук выдыхает пар, достает телефон, чтобы проверить время. Проводные наушники задубели, но музыка всё еще играла. Он зашел в переписку с нуной, чтобы удостовериться, что он пришел туда, куда надо. Только вот он приперся на полчаса раньше. Чонгук просто не мог сидеть дома. Когда он прочитал сообщения от Сольджу, то завис на некоторое время. Подумал, что всё это розыгрыш; что он всё еще спит. Он перечитывал и перечитывал, улыбался и катался на стуле, почти что прыгал по комнате. Нуна пригласила его на свидание. Возможно, для неё их встреча – это просто жест благодарности. Но для Чонгука это свидание. Поэтому он так парился над прической, поэтому он дважды почистил зубы, поэтому он надел исключительно чистую одежду. Он перекатывал во рту чупа-чупс со вкусом апельсина не ради вкуса. Он даже не курил сегодня, даже не взял с собой пачку сигарет. Чонгук нервно тряс ногой, засунув руки в карманы куртки, и оглядывался по сторонам. Сегодня у них больше времени, чем обычно. Они не будут повторять формулы или переводить тексты. Они просто будут общаться, как… как друзья? Нет. Как парочка? Да. Он улыбается, переступает с ноги на ногу и крошит зубами леденец. Он кусает пластиковую палочку, рассасывает остатки чупа-чупса, наслаждаясь апельсиновым вкусом. Почему нуне так нравятся апельсины? — Чонгук? Чонгук поднимает голову, видит её… видит Сольджу, у которой волосы растрепанны из-за ветра, а щеки слегка покраснели из-за холода. Она приветливо улыбается, пытаясь убрать локоны с лица. — Нуна! — радостно вскрикивает Чонгук и вытаскивает наушники из ушей, комкая их и пряча в карман. — Ты рано. — Ты тоже, — ухмыляется Сольджу и поплотнее укутывается в своё черное пальто. Чонгук окидывает её быстрым взглядом, но всё, что он видит – черные ботинки и края длинной юбки. — Как же сегодня холодно! Я что-то совсем отвыкла от зимы. — Тебе холодно? — тут же переключается Чонгук, вытаскивая палочку от чупа-чупса изо рта. — Может, зайдем внутрь? Я, правда, не знаю куда… — Да-да! Я вообще не к этому, — она мотает головой и шагает в неизвестном направлении, молча показывая, чтобы ученик следовал за ней. — Ты не замерз? Ты давно меня ждешь? — Пять минут. Не больше, — врет, улыбаясь. — Не переживай, нуна. Я тепло оделся. — Что-то не похоже, — выдыхает Сольджу и останавливается перед входом в кафе. Она поднимает голову, смотрит на вывеску. “Sweet Sweets”. Светло-бежевые тона, большие окна, два рекламных штендера, где мелом выведены названия блюд, сегодняшние цены, ограниченные предложения и счастливые часы. Сольджу, не читая, залетает внутрь, придерживая ученику дверь. Внутри людно, но пахнет… Чонгук вынужден сглотнуть резко накопившуюся слюну во рту. Запах свежеиспеченного хлеба, ванили и корицы, кофе и шоколада. У него урчит в животе, и он рад, что Сольджу не слышит. Деревянные, круглые столики, стулья с мягкими подушками, винтажные лампы и кремового цвета стены. Легкий джаз, звон посуды, шум кофемашины и оживленные разговоры. Казалось, что Чонгук с холодного и пасмурного Сеула телепортировался в уютную, французскую пекарню. Он никогда не бывал в подобных кафешках и никогда бы не мог подумать, что ему здесь понравится. Нуна уже стояла в очереди, расстегивая пальто. Она дала время Чонгуку насладиться атмосферой, пока сама всматривалась в стеклянную витрину, забитую выпечкой. — Что ты хочешь? — разворачивается и спрашивает Чонгука. — Банановые капкейки, конечно же, — ухмыляется и жмет плечами. — И-и-и… черный, апельсиновый чай. — Хорошо. Может, что-то еще? — А ты что будешь, нуна? — он наклоняется чуть ближе, чтобы услышать её. — Я? Хочу... — она задумчиво мычит. — Круассан с шоколадом и, наверное, тоже черный чай с апельсином. — Тогда и мне круассан. Чонгук не может точно сказать, тестировал он её или действительно почувствовал детскую вседозволенность, но ему нравилось капризничать и попрошайничать. — Есть с банановой начинкой. Хочешь? — Да. Хочу. Сольджу делает заказ, и Чонгук пытается не пялиться на её профиль, не наслаждаться её вежливостью, речью… но это сложно. Очень сложно. Она ведь такая красивая, когда не преподает, когда не скрывается за стеной профессионализма. Заказывает для Чонгука, платит за Чонгука, угощает Чонгука… Щедрая и добрая нуна. Если бы он попросил купить всю витрину, она бы купила? Нет. Если бы она попросила купить всю витрину, Чонгук бы купил. Он отводит взгляд от нуны, хмурится и раздраженно поджимает губы. В какой уже раз он понимает, что ему нужно больше бабла? Такой школьник-нищеброд, как Чонгук, не может осчастливить такую прекрасную и мягкосердечную нуну, как Сольджу. Экзамены совсем близко. Выпуск, поступление в университет, пары и учеба. На самом деле, Чонгук слабо может себе представить своё будущее после окончания школы. Раньше, он четко знал, что не будет тратить время на вышку, что он займется… чем-то, но не дипломом. Теперь же… теперь же, вместо размытого чего-то есть Сольджу. Поступит он или нет – плевать, так-то. Чонгуку не нужно будущее, если там нет нуны. Он должен сделать всё, лишь бы она осталась, лишь бы она чувствовала себя хорошо рядом с ним, лишь бы она поняла, что никто не сделает её настолько же счастливой, насколько может Чонгук. Никто. Но Чонгуку нужно работать, и много. Из раздумий вырывает голос нуны. Она трижды произнесла его имя, а на четвертый решила аккуратно взять за края куртки и озадаченно осмотреть лицо ученика. Но Чонгук лишь улыбнулся, отмахнулся и пошел следом. Он помогает снять пальто, надеясь, что сможет ощутить запах её духов, но вездесущий аромат выпечки слишком сильно мешает. Чонгук борется с желанием прижаться носом к теплому воротнику, вешает пальто на крючок вместе со своей курткой и возвращается к столику. Нуна сидит напротив, поправляет рукава белого гольфика, что идеально облегает её талию, плечи и грудь. Чонгук сглатывает, когда скользит взглядом по её волосам, которые она отбрасывает назад, чтобы они не мешали. В ушах сережки-гвоздики с синими камнями. Нуна двигается чуть ближе к круглому столику, трет ладони, согреваясь, и смотрит в окно. В здешней обстановке она кажется еще более сказочной. Чонгук немного расстроен, что она не смотрит на него так же, как он – на неё. Он взъерошивает волосы, прочищает горло, но не успевает и слова сказать, как на столике появляется их заказ. Нуна улыбается, благодарит официантку и смотрит на Чонгука. — Наслаждайся. — Спасибо, нуна, — он старается выглядеть скромно, пытается виновато сдвинуть брови к переносице. — Но не стоило так… — Стоило! Не спорь. Ешь. Чонгук ухмыляется. Хоть и пытается быть строгой, но звучит очень мило. Всё же, свежие, банановые капкейки вынуждают живот Чонгука мучительно заурчать. Он сглатывает слюну, рассматривая сладости. За весь день ел лишь сухие завтраки с утра. Чонгук замечает, как нуна тянется к чайничку, но он опережает её. Обслуживает Сольджу, которая закатывает глаза, но не останавливает ученика. Она греет пальцы о чашку, вдыхает аромат, но не пьет. Ждет, пока остынет. Чонгук пытается сосредоточиться на своих капкейках, но это кажется невозможным, когда напротив сидит нуна. Он уже видел, как она кушает: маленькими порциями, аккуратно, медленно пережевывая. Широко открывает рот, чтобы откусить кусочек круассана, но слоенное тесто сыпется на тарелку и мимо стола. Нуна хмурится, ладошкой прикрывая рот, и медленно жует. Опускает круассан, берет салфетку, чтобы вытереть шоколад с уголков рта и собрать крошки с юбки. Чонгук пялится слишком долго, и она замечает. — Почему не ешь? Приходится посчитать до трех в уме прежде, чем заговорить. — Ты как себя чувствуешь? — меняет тему резко, так, чтобы она удивилась и забыла о его голодном взгляде. Сольджу вопросительно хмурится. — Нормально… Чонгук кладет себе в рот ложку с кусочком капкейка и практически стонет. Так вкусно. Если бы на месте нуны сидел кто-то другой, он бы вообще забыл, о чем он спросил. Не пытался бы поддержать разговор и просто бы ел. Но напротив нуна, к которой есть куча вопросов. Чонгуку нельзя терять столь редкую возможность. — Ты виделась с Донгву? — он наклоняет голову, смотрит на Сольджу, которая заметно вздрогнула. Нуна тяжело вздыхает, кладет круассан на тарелку и трет пальцы, избавляясь от крошек. Делает глоток чая, медленно. Пытается оттянуть время? Видно, что ей стыдно, всё еще стыдно и неудобно перед Чонгуком. Но она сама написала, сама пригласила, хотя могла бы сделать вид, что ничего не было. Нуна должна была понимать, что тема Донгву неизбежна. От её ответа зависели последующие действия Чонгука. — Я попросила его больше не приближаться ко мне, — спокойно отвечает Сольджу, не поднимая взгляда. — Он… извинялся. Но… — мотает головой. В ней проскакивает раздражение при малейшем упоминании одногруппника. Но затем она несколько простодушно и даже устало смотрит на своего ученика. — Ты когда-то напивался? Чонгук зависает с ложкой во рту. Лучше говорить правду. Нет смысла скрывать. — Да. — Ты когда-то напивался до такой степени, что вообще ничего не помнишь? — М-м-м… не-а. Никогда такого не было. — Я пыталась, — и это заставляет Чонгука забыть о банановых капкейках. — Но… я всегда всё помню. Какой бы пьяной я ни была – я всё помню. То есть… тогда, я понимала, что происходит, — она двигает поближе к себе баночку с сахаром и кладет две чайные ложки в чай. — Понимала, что он хочет затащить меня в постель, что он хочет со мной сделать, но алкоголь… смягчал ситуацию. Мне было весело, смешно даже, — она фыркает и ставит сахар обратно. — Я не думала о том, как я буду чувствовать себя на утро. Тогда, я не думала, что это что-то страшное. И… и если бы ты тогда не работал, если бы он не решил зайти к вам в магазин… — Нуна, — зовет Чонгук прежде, чем вообще поймет, что это его голос. Он никогда не видел её напуганной. Нуна всегда казалась сильной и стойкой, и даже сейчас она пыталась скрыть страх, скрыть ужас из-за того, что с ней могло бы произойти. Нуна нервно мнет костяшки, хрустит ими. Чонгук хочет взять её за руку, хочет переплести с ней пальцы и сказать ей, что… если она захочет, он найдет Донгву. Он сделает всё, лишь бы он поплатился за то, что он с ней сделал, что он мог бы сделать, что он пытался с ней сделать. Чонгук бы убил его, если бы, всё-таки, у Донгву получилось. И он осознает это лишь сейчас, когда видит слабость в глазах нуны, когда понимает, что из-за этого мудака она не может расслабиться и отдохнуть. — Не думай об этом. Всё хорошо. Ничего страшного не случилось. Чонгук ухмыляется самому себе. Почему он говорит, как Сольджу? Нуна кивает, выдыхает, и Чонгуку достаточно. — Спасибо, что провел меня домой, — она улыбается, делает несколько глотков чая. — Обещаю, больше ты никогда не увидишь меня в таком состоянии. Жаль. Чонгук бы хотел с ней напиться, если бы они были только вдвоем… — Как по мне, то ты была милой, — жмет плечами, стараясь звучать как можно более непринужденно. Нуна ухмыляется и недоверчиво поглядывает на Чонгука, который пытается спрятаться за чашкой чая, делая глотки. — Милой? Скажи спасибо, что меня не вырвало на тебя… Если бы вырвало, Чонгук бы даже не дернулся и не скривился. Он бы сделал всё, лишь бы ей стало лучше. Сбегал бы за таблетками, умыл и почистил ей зубы, переодел и постирал одежду, вытер пол и поставил рядом ведро или тазик. Всё по давно заученной схеме. — Я знаю, как ухаживать за пьяными, — спокойно отвечает Чонгук, возвращаясь к своему банановому капкейку. Нуна умная. Нуна может выстроить цепочку. Чонгук чувствует в ней то же сомнение, что и в автобусе. Сольджу хочет спросить, хочет узнать поподробнее, но тогда она полезет в его личную жизнь, в его семью, а ведь она всего лишь его репетитор. Но что-то, всё же, вынуждает нуну сделать шаг. — Твоя… м-м-м… твоя мама часто… — Очень, — ухмыляется Чонгук, смотря на встревоженную нуну. — Но здесь нет ничего страшного, — он жмет плечами, как будто всё в порядке, как будто его вообще не волнует пристрастие матери к алкоголю. — Подумаешь. Но своим поведением он лишь вызывает еще больше волнения, которое он с удовольствием впитывает, смотря на обеспокоенную нуну. — После того случая, когда ты ко мне приезжал… всё нормально? — Ага. Всё, как обычно, — Чонгук жмет плечами, продолжает наслаждаться капкейком. — Она всегда так. Делает вид, будто нихера и не было. Никогда не извиняется, но и не требует извинений от меня, — он фыркает, жмет плечами. — Удобно. Нуна пытается скрыть жалость, пытается не выдавать то, насколько её тревожит услышанное. Если бы он не был её учеником, как бы она отреагировала? Была бы она смелее в своих суждениях? Нуна молчит довольно долго. Вместо разговоров, они кушают, но очень тихо, как будто они случайно подсели друг к другу. Чонгук почти что физически ощущает натянутую между ними невидимую нить, но ни он, ни она не режут. Сольджу наливает себе чая и обновляет чашку Чонгуку. Опять сдается, опять любопытство вынуждает задать вопрос, не влезающий в этичные рамки. — Твой… отец. Могу я о нем спросить? Чонгук улыбается. Она может спросить всё, что захочет, и Чонгук всегда даст ей ответ. — Конечно. Мой отец… хм-м-м… я его почти не помню, — он жмет плечами, делает глоток чая. — Но мама говорит, что он нас бросил. Никогда не платил алименты, не навещал меня. Я не знаю, кто он, где он, с кем он. Да и плевать, — фыркает Чонгук, неожиданно чувствуя тяжесть невесомой рубашки на своих плечах. — Он не дал мне ничего полезного, и вряд ли даст. Нуна могла бы вновь упрекнуть в чем-то, но вместо поучений она искренне, до ужаса искренне произносит: — Мне… мне жаль, Чонгук. Чонгук вздрагивает. — Жаль? — Мне жаль, что такой, как ты, вынужден… — она болезненно кривится, не в силах сказать вслух то, что весит на кончике языка. Но Чонгук с удовольствием поможет ей. Он наклоняется ближе, кладя руки на стол, и с ухмылкой смотрит на удивленную Сольджу. — …вынужден терпеть суку-мать и ублюдка-отца? — Чонгук! — хмурится, повышает голос, но Чонгук смеется. — Что? Помнишь же, да? Я называю вещи своими именами. — Не говори так о своих родителях, — забавно, как она пытается всё еще следовать правилу “учитель плохому не научит”. — Они всё еще твои родители. — А какие у тебя отношения с родителями? — Чонгук переводит стрелки на неё не из-за того, что его достало рассказывать о своей семье, а потому что он должен узнать о Сольджу больше. Она поджимает губы, цыкает. — Хорошие. — Честно? — Да. Нет. Нет, она врет. Чонгук видит, как она отводит взгляд, как у неё понизился тон, как она всем своим видом показывает, что одно упоминание о родителях переводит тело в режим защиты. И Чонгуку становится уж очень интересно, что она скрывает. — И как часто ты с ними видишься? — он подпирает голову рукой, с улыбкой смотря на Сольджу. — Раз в два месяца… как получится, — говорит кратко, четко. — Когда сессия, я вообще ни с кем не вижусь. Да, кстати, моя сессия, — она не может скрыть облегчения, когда понимает, что можно сменить тему. — Мы можем возобновить уроки на следующей неделе. Чонгук бы мог вернуться обратно, мог бы надавить, настоять на том, чтобы нуна рассказала более детально о своих родителях, но… Не хочет. Чонгук предпочитает нуну, которая улыбается и смеется, но не ту нуну, которой плохо, которая страдает. — Хорошо. Я не против. — Повтори всё, просмотри правила и… Говорит и не смотрит на него. Добавляет сахар к себе в чай, что-то щебечет об экзаменах, о школе, о домашнем задании. Чонгук улыбается, слушает её голос, надеясь, что он не выглядит слишком очевидно со стороны. Возможно, стоит кому-то оглянуться на них, то всё сразу станет ясно. Чонгук любуется нуной, и ему нравится любоваться ею. А затем, почти что не думая, он перебивает её, спрашивая: — Нуна, у меня к тебе вопрос, как к женщине. Сольджу замирает с круассаном у рта, хмурится и с подозрением смотрит на Чонгука, который всё так же мягко улыбался. Она прожевывает, прикрывая рот ладошкой, и что-то в ней щелкает. Нуна ухмыляется. — Опять касательно той одноклассницы? Ну, в которую ты влюблен? — Как ты догадалась? — он ухмыляется, откидывается на спинку стула. — Все вопросы с пометкой “женщина” ты мне задаешь исключительно из-за неё. Чонгук смеется, широко улыбается. Ах, наивная нуна. — Как у тебя с ней продвигаются дела? Вручил подарок? Признался? В ней сразу же просыпается такой интерес. Неужели все девушки одинаковые? Лишь бы посплетничать, лишь бы поболтать о личной жизни, о любви и романтике. — Неплохо, — кивает Чонгук. — Продвигаются дела неплохо. Хорошо даже. Но… я пока не хочу сильно торопиться, — он мотает головой, задумчиво смотря в окно. — Мы с ней стали чаще видеться, общаться. Хотя… ей не понравились духи, но… она, вроде, стала больше проявлять ко мне внимания и… — Стоп. В смысле не понравились духи? — хмурится нуна. — Она не приняла их? Отдала обратно? Выбросила? — А я не говорил? — Чонгук невинно поднимает брови. — Она сказала, что они не очень, и вернула… — он надувает губки, подпирает голову и расстроенно смотрит на свой не начатый круассан. Сольджу почему-то вспыхивает. — Невежливо отказываться от подарка, — бормочет, злится. — К тому же, духи не дешевые. Ты ведь работал в магазине из-за них, так? А она отказалась? Нынешние школьницы… — она опять проглатывает несказанное, и Чонгук с трудом сдерживает счастливую улыбку. — И она продолжает с тобой общаться? — Ага. Может, у меня и получится покорить её сердце, — он жмет плечами, драматично вздыхает, но затем щелкает пальцами, как будто вспоминает, как будто мысли об несуществующей однокласснице очаровали и запутали. — Так вот. Я вот что хотел узнать… — Чонгук оглядывается по сторонам, наклоняется чуть ближе. Нуна наклоняется в ответ, понимая, что вопрос будет не для посторонних ушей. — Не могла бы ты мне… м-м-м… рассказать, как у девушек проходят… ну… эм… Сольджу хмурится, наблюдая за тем, как у Чонгука бегает взгляд, как он нервно мнет пальцы, и как у него краснеют щеки. Возможно, она думает, что он смущается, но лицо Чонгука покрывается красными пятнами не из-за неловкости вопроса. У него есть шанс узнать интимную подробность о нуне, и он просто не может сдержаться. Но Сольджу в очередной раз доказывает свою невероятную смышленость. А, может, она просто слишком сильно предсказуема. — Менструальные дни? Чонгук распахивает глаза, отшатывается обратно на стул и сглатывает. Он прочищает горло, кашляя в кулачок, хмурится и смотрит куда-угодно, но не на Сольджу. — Д-да. Именно. — Зачем тебе? — Я… Я слышал, что они могут быть болезненными. Подумал, что… может, я могу как-то очаровать её своей заботой? Кхм… понимаешь, да? Конечно, нуна понимает. Мало того, она еще и улыбается, с умилением, чувственно и восхищенно. — Да. Есть несколько способов, — она вытирает руки салфеткой и задумчиво потирает пальцами подбородок. — Во-первых, сладости. Много сладостей. Девушек очень тянет на сладкое перед менструацией. Потом… обезболы. У меня, конечно, всё проходит не очень болезненно, но у меня есть подружки, которые берут выходные, пропускают пары, вообще никуда не ходят, — нуна оживленно жестикулирует, хмурится. — Но у меня очень сильно прыгает настроение… поэтому хочу попробовать КОКи. Чонгук на секунду впадает в ступор. — КОКи? — “Комбинированные оральные контрацептивы”, — расшифровывает Сольджу своим классическим, преподавательским тоном. — Другими словами – противозачаточные. Так. Так… Чонгук не должен терять голову, он не должен терять голову. Нуна обсуждает с ним тему месячных и противозачаточных настолько спокойно, как будто она объясняет очередное правило или формулу. Чонгук даже не знает, что конкретно выбило его с колеи: то, что она не смущается; то, что она в какой-то момент ощутила свободу рядом с Чонгуком; или то, что он узнал безумно важную деталь о её здоровье. Если нуна будет принимать противозачаточные, то… То-то-то… Спокойно, Чонгук, спокойно. Медленно. Всё должно быть медленно. Чонгук не должен смущаться. Если она хоть что-то заметит или поймет, то опять сменит тему, извинится и попросит поговорить с мамой. Но Чонгук еще не всё узнал, он не докопался до нужного. — Они… как-то влияют на настроение? — прийдя в себя, уточняет Чонгук. — Да. Стабилизируют гормоны. Чонгук обязан подробнее изучить противозачаточные. — Я вообще ничего из этого не знал, — признается, понимая, что нуна не осудит. — Конечно, ты не знал, — она фыркает, закатывает глаза. — Ты же привык только с парнями общаться, так? Это очень похвально, что ты интересуешься. Мы, вроде, все прогрессивные, да? Но почему-то тема месячных в нашем обществе считается чем-то неприемлемым, грязным. Стыдят бедных школьниц… Боже, нынешних парней слово “прокладка” уже вгоняет в панику. Чонгук удивленно выгибает бровь и вспоминает своих одноклассников. Те парни, с которыми он общается, разделяются во мнениях. Некоторые испытывают отвращение, некоторые мечтают переспать с девушкой, у которой идут месячные, некоторые вообще не понимают, как это работает и откуда там вообще появляется кровь. Но сам Чонгук… ему всегда было всё равно. Он всегда считал, что здесь нет ничего особенного. Менструация – это просто менструация. Процесс, который превращает девушку в женщину, позволяя оплодотворяться. — Я не впадаю в панику при слове “прокладка”, — жмет плечами Чонгук, и нуна неожиданно хихикает. — Но я никогда не замечал, чтобы у тебя прыгало настроение… — Я пытаюсь… сдерживаться, — ухмыляется Сольджу. — Пытаюсь не быть истеричкой. Помнишь, когда ты позвонил мне в десять ночи? Когда ты меня разыграл… Чонгук не может остановить себя и красноречиво закатывает глаза. — Я же извинился, нуна! — В общем, тогда тебе очень повезло. У меня как раз был первый день, и он самый ужасный. Хочется убить кого-то, а если меня еще и выводят из себя, то… Чонгук не слышит, что она говорит. Он почти роняет ложку. Он должен посмотреть в телефон, должен залезть в историю вызовов, найти дату и время звонка, когда он набирал нуну. Записать в блокнот, высчитать, поставить напоминание в телефоне… Чонгук моргает. Улыбается. — Ага. Поэтому ты чуть ли не избила меня до смерти, да? — Я не избивала тебя до смерти, — щурится, шипит, цыкает. — И, вообще-то, ты заслужил. Чонгук облизывает губы, пытается не расплываться в сладкой улыбке и опускает взгляд на маленький кусочек круассана, который она держала в своих руках и собиралась доесть. Возможно, он слишком смелый, слишком неосторожный, но новая информация о Сольджу, к тому же, настолько ценная и интимная, опьяняет. — Нуна, дай попробовать. Она недовольно хмурится. — У тебя есть свой. — Но он с бананом, — Чонгук надувает губки, смотрит несчастно и умоляюще, на что Сольджу даже на секунду теряется. — Ты… ты сам захотел с бананом. — Теперь хочу с шоколадом, — он наклоняется вперед, открывает рот и закрывает глаза. — А-а-а. Сольджу не может отказать. Конечно, она не может, когда Чонгук рассказал ей о своей семье, когда он вызвал в ней жалость и показал себя, как золотой и идеальный парень, который совершенно спокойно относится к женской менструации. Но прежде, чем просить, ему нужно было подумать. Первое, что он чувствует – круассан, но затем – пальцы. Пальцы нуны воздушно, почти невесомо коснулись его губ, когда она опускала кусочек на его язык. Блять. Чонгуку пришлось сжать руки в кулаки, чтобы не закрыть рот, чтобы не укусить её, чтобы не поцеловать её пальцы, чтобы не пройтись по её подушечками своим языком. Вся эта пытка длилась какую-то секунду, которую Чонгук хотел превратить в часы. Он открывает глаза, закрывает рот, смотрит на нуну, у которой что-то проскочило в её больших, карих глазах; что-то, что она моментально сморгнула и спрятала за наигранно брезгливой улыбкой. Сольджу вытерла пальцы салфеткой, что-то говорила, но Чонгук не слышал. У него встал. Он пережевывал кусочек круассана и не чувствовал вкуса. Всё, о чем он думал – её пальцы. Пальцы, которые он бы сосал с большим удовольствием нежели апельсиновые чупа-чупсы.