LOVE ME

Чонгук выходит из такси, перекидывает забитый рюкзак через плечо. На нем черная ветровка, обыкновенная белая футболка и черные джинсы. Он даже купил новые кроссовки, чтобы нуна смогла оценить его гардероб. Он больше не ходит в поношенных свитерах и облезлой обуви. Он может себя содержать, даже более чем. Чонгук напевает себе под нос мелодию, что играет в проводных наушниках. Он набирает номер квартиры Сольджу на дисплее домофона, с улыбкой сообщает, что он уже пришел. Двери отворяются, и Чонгук, закусывая губу от нетерпения, заходит внутрь. Он поднимается пешком на четвертый этаж, перескакивая через ступеньку. Вприпрыжку приближается к нужной квартире, находу вытаскивая наушники и выключая музыку. Чонгук достает с рюкзака приготовленный для Сольджу сюрприз. У него, в общем-то, куча сюрпризов, но лишь один предназначен для глаз нуны. Замки щелкают, и в коридоре появляется Сольджу. Чонгук тут же прячется за подарком. Он поднимает мягкую игрушку в форме овечки на уровне лица, но затем аккуратно выглядывает, невинно хлопая глазками. Нуна, скрестив руки на груди, пытается скрыть улыбку, когда слышит игривый, искаженный голос Чонгука: — Добрый вечер! Мне нужна одна из самых чудесных и прекрасных нун, которые живут в этом мире. Вы знаете такую? Сольджу фыркает, забирает игрушку. — Тебе, вроде бы, уже больше семнадцати, нет? — Не понимаю, о чем ты, — улыбается Чонгук. — Нравится? Нуна рассматривает игрушку. Поймет ли она? Нет, невозможно. Чонгук весь день работал над овечкой. С утра сходил в магазин детских игрушек. В обед превратил свою кровать в операционный стол. Перед выходом несколько раз проверил, всё ли работает, ничего ли не выпадает. Нуна видит в овечке лишь обычного плюша. Качественно пошитая, милая и смешная, с очаровательной мордочкой, торчащими ушками и маленькими, черными глазками… …в которые Чонгук встроил камеры. Запись активируется лишь при движении. Аккумулятора хватит на две недели. Минимум. Но нуна ничего не подозревает. Зато Чонгук только сейчас замечает, в чем она. Так переживал из-за камер, что совсем не обращал внимание на её платье, на её волосы, открытые ноги и легкий макияж. Ничего необычного, да, скромно, аккуратно, в стиле нуны. Но платье ужасно похоже на то, что Сольджу надела пять лет назад. В тот самый день. Та же ткань, тот же фасон, та же длина. Чонгук помнит эти бретельки, как он хотел их разорвать; Чонгук помнит, как его ладони поднимали подол; Чонгук помнит, как оно пахло её духами – Жадор, Диор. Он не может ошибаться. Она специально? — Мне никогда не дарили мягких игрушек, — выдыхает нуна, обнимая овечку. — Спасибо большое, Чонгук. Последнее время он теряет контроль над ситуацией. Всё чаще и чаще. Он думает, что всё в его руках, что лишь он дергает за ниточки, но точно ли Чонгук исполняет роль кукловода? Даже если окажется, что Сольджу – та, кто дирижирует оркестром, Чонгук с удовольствием будет играть нужные ноты. Лишь бы ей нравилось. — Проходи. Я тебе тапочки приготовила, — говорит нуна и заходит в квартиру вместе с Чонгуком. Она указывает на обычную, белую пару, новую и чистую, прямо с отеля. — Универсальный размер. — Спасибо, — с улыбкой, благодарит Чонгук, закрывая за собой дверь. В прошлом, он посещал жилище нуны. Мечтал лечь в её постель, попить воду с её стакана, намылиться её гелем для душа. Но тогда Чонгук заставил себя уйти, чтобы не допустить непоправимых ошибок. Удивительно, как он смог убежать от пьяной, доступной, плохо соображающей нуны. Видимо, он уже тогда знал, что хочет взаимности, хочет, чтобы всё было естественно, чувственно. У неё небольшая квартира. Примерно тех же размеров, что и прошлая. Много книг, светлая мебель, чистый пол и один единственный ковер в гостиной. Белый и пушистый. Кухня прямо за поворотом после коридора – опрятная, белая. Микроволновая печь, рисоварка, тостер – то, что облегчает жизнь вечно занятой нуны. На холодильнике несколько магнитиков: Эйфелева башня, дельфины, маяк. Вся посуда спрятана в шкафчиках, но на обеденном столе Чонгук видит кувшин с водой и два стакана. Сольджу усаживает овечку в кресло в гостиной и скрещивает руки на груди. Она кажется неловкой, немного смущенной, возможно даже взволнованной. Чонгук кидает рюкзак рядом с диваном, осматривается по сторонам, пытаясь понять, какая из двух закрытых дверей ведет в её комнату. Он хочет спросить, хочет посмотреть, хочет запомнить, но Сольджу говорит первой. — У меня для тебя тоже подарок. Чонгук удивленно дергает бровями. — Да? — Мг, — она избегает зрительного контакта, обнимая себя руками. — Только… только закрой глаза и сядь сюда, — нуна указывает на диван. Вау. Чонгуку сложно сдержать щипающее предвкушение. Он не ожидал, что она что-то приготовит для него. Но нуна – не нуна, если не побалует своего бывшего ученика чем-то необычным. Он садится, откидывается на спинку и послушно закрывает глаза. Трудно не улыбаться. Возможно, она купила те самые банановые капкейки? Подобрала новую книгу? Чонгук будет рад любому подарку, лишь бы он был от нуны. Он вслушивается в её почти беззвучные шаги. Скрип двери, грохот выдвижных ящиков, что-то звенит. Чонгук хмурится, не в силах догадаться, что у неё в руках. Он чувствует её запах, когда она приближается. Жасмин окутывает его легкие, тень от нуны накрывает его лицо, и затем… Что это? Блять, что это? У Чонгука обрывается дыхание, когда он ощущает на шее что-то холоднее, кожаное. Нуна воздушно скользит своими пальчиками. Он слышит её дыхание где-то возле уха. Улыбка с его лица исчезает в тот момент, как она звенит бляхой. Нуна выпрямляется, Чонгук выдыхает. — Можешь посмотреть. О, черт. Это… это ошейник с поводком? У Чонгука, кажется, сейчас сердце откажет. Он смотрит на длинную цепь, что тянется от ошейника к Сольджу. Ладонями он сжимает свои собственные колени, всеми силами пытаясь не возбуждаться от одного только вида возвышающейся над ним нуны. Что… что происходит? Сольджу смотрит на него почти равнодушно. Оценивает Чонгука, вальяжно перекладывает поводок из руки в руку. Он не знает, что сказать. Чонгук не был готов к тому, что нуна – добрая, порядочная нуна – посадит его на цепь. — Ты же пришел сюда только для секса? Чонгук вздрагивает. — Н-не… я… эм… Какого черта? Какого, блять, черта он мямлит, как размазня? Сольджу ухмыляется, и у Чонгука дергается член. — Уже не такой смелый, как в баре? — Я… я… — Ко мне, — нуна дергает за поводок, и Чонгук моментально подскакивает на ноги. Он даже не успел осознать собственное движение. Тело само среагировало. У него голова кружится. Сольджу тяжело вздыхает и смотрит на цепь так, будто Чонгук сам впихнул её ей в руки. Неуверенная, робкая, тихая. Вдумчивая и рассудительная. Даже в столь конфликтной ситуации, она всё еще остается той же зрелой и сдержанной нуной. Чонгук фыркает, стараясь привлечь к себе внимание. Он не может просто так стоять и молча смотреть на цепь в руках Сольджу. — Ты сомневаешься? Нуна поднимает на него взгляд, еле заметно хмурится. — Сядь. Чонгук садится на диван. — Встань. Чонгук встает на ноги. Что она делает? Испытывает его на прочность? Пытается понять, как далеко она может зайти? Пробует, проверяет? Она забыла, кто перед ней стоит? Чего он хочет, и на что он готов? — Ты… ты серьезно будешь делать всё, что я тебе скажу? — спрашивает Сольджу, пальцами потирая цепь. Чонгук ухмыляется. — Если только мне понравится, — шепчет, наклоняясь чуть ближе. Нуна вновь тяжело вздыхает, сопротивляется. Не может полностью отдаться желанию так же, как и в баре. И Чонгук может понять почему: сегодня она трезвая, сегодня она у себя дома; Чонгук послушный и кроткий, не тянет в кабинку и не прижимает к стенке. У нуны есть возможность подумать, но… но она ведь сама впустила его в свой дом, сама надела на него ошейник, сама с порога дала четко понять, зачем он здесь. — Что тебе так мешает? — спрашивает Чонгук, чуть наклоняя голову в бок и всматриваясь в её лицо. Сольджу отпускает цепь, она падает вниз, протягиваясь до самых щиколоток Чонгука. Нуна зачесывает волосы назад, проводит пальцами по прядям и сжимает кончики волос. Она смотрит вниз, хмурится, закрывает глаза и мотает головой. — Тебе… тебе нужен специалист, а я тебе потакаю. Всё еще сражается сама с собой. Поразительно. Чонгук даже восхищен. — Мне не нужен специалист, нуна, — выдыхает и делает шаг, но Сольджу не отступает. — Не хочешь брать на себя ответственность за моё совращение, так? — ухмыляется, когда ловит её испуганный взгляд. Нуна кивает, и хоть какая-то честность с её стороны уже радует. Но Чонгуку мало. Нужен другой подход. — Окей, — он тяжело вздыхает, тянется пальцами к бляхе на шее. — Я не хочу, чтобы ты чувствовала себя виноватой, поэтому, я лучше уй-… — Нет! Сольджу хватает его за руку прежде, чем подумает. Она в шоке. Она не ожидала от самой себя столь очевидного жеста. И Чонгуку нравится. У Чонгука на губах растягивается плотоядная ухмылка. Он ловит момент – перехватывает её кисти, толкает. Нуна растеряна, но она не останавливает его. Шагает назад, упирается в стенку. У Чонгука дежавю, что дарит ему просветление. То есть, всё, что надо – не позволять ей думать. Иначе она сдастся. Не давать ей возможности оценить ситуацию, продумать последствия, сориентироваться. Нуна ведь предусмотрительная, осторожная, рассудительная… правильная. Сольджу мечтает стать овцой. Учится блеять, затыкает внутренний вой, прячет клыки за вежливой улыбкой. Она пытаясь выжить, пытается слиться со стадом, быть такой же, как все. В отличие от Чонгука. Чонгук никогда не станет овцой. Он носит шкуру, чтобы беззвучно приблизиться и напасть; чтобы съесть и проглотить. Он притворяется ради добычи, и он всегда будет охотником. Нуна должна это понять. Она должна осознать, что нет ничего плохого в том, чтобы быть волком. Чонгук аккуратно берет её за руку, опускает к цепи, сжимает её пальцы вокруг поводка. Он улыбается слишком нежно, что немного сбивает Сольджу с толку. Она хватается за цепь, моргает, смотрит в глаза несколько напуганно, но и в то же время с предвкушением. Чонгук не дергается, когда она кладет свободную руку на его грудь. Он знает, что она может почувствовать его бешеный пульс сквозь тонкую ткань футболки. Почти сломалась, почти сдалась. Еще чуть-чуть, нужно еще чуть-чуть. Чонгук наклоняется, их лбы соприкасаются. Нуна поднимается на носочки, и сегодня её губы на вкус, как соленая карамель. Чонгук сглатывает, прикрывает глаза и старается сдержать стоны. Сегодня ему нужно продержаться подольше. Но он не знает, сколько ему понадобится времени. Дней, месяцев, лет, чтобы спокойно воспринимать хотя бы их поцелуи. Ведь губы нуны такие приятные и нежные, ведь её язык такой мокрый и плавный. Сольджу не торопится. Сольджу наслаждается, и Чонгук не может не наслаждаться вместе с ней. Мягко давит на грудь – он делает шаг назад. Она меняется с ним местами, всё еще целуя. Двигается задом наперед и тянет Чонгука за собой, когда падает на диван. Он вынужден выставить руки, упирается в спинку возле её головы. Сольджу целует неожиданно жадно, сладко, и это сводит с ума. Мягко отрывается, чмокает в губы. Нуна откидывается назад, дышит открытым ртом. Чонгук видит, как она раздвигает ноги, и он не замечает, как самовольно падает на колени перед ней. Сольджу смотрит сверху вниз. У неё слегка покраснели щечки, взгляд заметно потеплел, ладонь крепко вцепилась в цепь. Всё так же, как у него на кухне. Чонгук двигается ближе, ладонями касается её ног, поднимает подол платья всё выше и выше. Не может сдержаться – целует открытую кожу, чувствует кокосовый запах геля для душа. Ладонями сжимает щиколотки, массажирует икры. Боже, как же он скучал, как же он… Чонгук вздрагивает, когда нуна дергает за поводок. — Руки за спину, — хрипло просит, сглатывая. Да. Просит, но не приказывает. Когда она уже поймет? Чонгук ухмыляется, заводит руки за спину. Он наблюдает, как она поднимает ноги, упираясь пятками о сидушки дивана. Дергает за ошейник, используя как опору. Чонгук обрывисто выдыхает, хватаясь за собственную кисть, чуть ли не впиваясь ногтями. Он смотрит в её глаза, но затем он опускает взгляд вниз и понимает, что она без нижнего белья. О, Боже. У Чонгука отключается мозг. Сольджу тянет за цепь, ближе к себе, и он не может сдержать стона, когда чувствует мускусный запах, когда видит её. Мокрая, такая мокрая. Блестит, течет. Ни одного волоска, ни одной царапины – гладкая и чистая. Чонгук сглатывает. Ближе и ближе, пока не прижимается вплотную. Не выдерживает – стонет, закатывая глаза. Высовывает язык, жадно проводит вдоль, чувствуя вкус нуны. Он отлизывал ей буквально вчера, но пятилетнюю жажду не так просто утолить. Чонгуку всегда будет мало. Покрывается мурашками, когда слышит её всхлипы. Она дергает за цепь, чтобы он лицом утыкался прямо в неё. Чонгук целует, присасывается, тяжело дышит и теребит кончиком языка. Не может насытиться, не может удовлетворить голод. Он почти дрожит, ведь она намокает всё больше и больше, ведь она сжимается вокруг его языка. Чонгук стонет, хмурится, чувствуя, как же сильно у него встал. Джинсы жмут вместе с боксерками. Он так хочет себя потрогать, но нуна ведь сказала держать руки за спиной. Он не хочет расстраивать её, он хочет быть лучшим для неё. Такая вязкая, приятная, мягкая, горячая. Чонгук слегка прикусывает, вызывая у Сольджу тихий писк. Он не может посмотреть на неё – слишком занят, слишком увлечен. Сложно оторваться, когда она позволяет, когда она так открыта перед ним, открыта для него. Весь подбородок мокрый, губы слегка напухли. Он знает, что ей нравится, когда он касается её железным шариком, когда он проникает языком внутрь, имитируя волну. Чонгук задыхается, ему не хватает воздуха, но он не может остановиться. Он должен сделать нуне хорошо, он должен показать, что он может сделать ей очень хорошо даже без пальцев. И у него получается. Сольджу вздрагивает, стонет. Держится за цепь одной рукой, притягивая к себе, пока вторая ухватилась за волосы Чонгука. Он почти рычит, когда она дергается бедрами навстречу, когда она трется о него. Боже, блять, он правда старается не спустить в штаны в ту же секунду, но с каждым вздохом, с каждым движением и стоном ему всё сложнее и сложнее контролировать себя. Как только Сольджу кончает, Чонгук боится упустить хотя бы каплю. Она не сквиртит, как ему бы очень хотелось, но она трясется, она сжимается и пульсирует. Нуна откидывает голову, тяжело дыша, пытается прийти в себя, но Чонгук всё еще вылизывает, всё еще хлюпает и мычит. Вместо того, чтобы держаться за его волосы – нуна гладит его по голове и нежно оттягивает от себя. Чонгук отрывается, хватая воздух ртом. Он пьяно смотрит на Сольджу, которая опускает ноги, которая наклоняется к нему и гладит его по щекам. Чонгук стонет, трется о её ладони, целует мокрыми губами её кисти. — Нуна, — томно, воздушно шепчет. — Молодец, — говорит Сольджу, и Чонгук чувствует, как у него вновь дергается член. — Ты молодец, Чонгук. — Нуна, — вздыхает, не скрывая болезненного возбуждения. Сольджу отпускает его, ложится обратно, вновь поднимает ноги, сгибая в коленях. Чонгук немного растерян, но… Блять. У него плывет перед глазами, когда он видит, как нуна трогает себя. Он не может сдержать жалобный скулеж, чувствуя, как во рту пересыхает. В порыве наклоняется, но Сольджу дергает за поводок, не позволяя. — Нет. Смотри, — выдыхает, круговыми движениями лаская себя. — Просто… просто смотри. Он сойдет с ума. Он просто сойдет с ума. Чонгук кивает, тяжело дышит и опускает взгляд. Черт, он ведь столько раз себе это представлял, он ведь так часто фантазировал о нуне. Как она касается себя, как она стонет его имя, как она кончает на свои пальцы. Бедра дергаются, когда он слышит её стоны. Член течет, когда она засовывает в себя два пальца. Чонгук не может сдержаться – он должен сделать хоть что-то. Своевольничает – целует внутреннюю сторону бедер, прикусывает совсем близко к её руке. Нуна не останавливает, но ускоряется, неотрывно смотря на Чонгука. Как же у него болит член. Но больше всего он хочет почувствовать её изнутри, залить её изнутри. Поэтому он терпит. Терпит и смотрит. Сольджу ускоряется, Сольджу близко. Чонгук подвигается ближе. Не касается, но высовывает язык. Он сталкивается с её потемневшим взглядом, видит, как она закусывает губу, как она мелодично стонет. — Чонгук… Нет-нет. Как же красиво она стонет его имя, как же невероятно она выглядит, когда кончает, когда дрожит и выгибает спину. Чонгук прижимается языком к её пальцам, молча умоляя дать ему вылизать её. Сольджу не против – она лениво толкается средним и безымянным ему в рот, и он сосет. Не замечает, когда она наклоняется, когда она меняет пальцы на свой язык. Нуна целует его грязно, мокро. Чонгук стонет, задыхается в ней, тонет в ней, слегка привставая на коленях. У него руки болят, между ног горит, в груди жжет, но он целует-целует-целует. Сольджу отрывается. Она встает, тянет его за поводок. Чонгук не успевает встать на ноги, как она толкает его на диван. Он пружинит, опускает руки рядом, ладонями ощущая тепло после нуны. Запах Сольджу везде. Нуна кивает на его штаны. — Расстегни. Черт. Черт. Чонгук дрожащими пальцами расстегивает джинсы, приспускает мокрые боксерки и вытаскивает член. Он облегченно выдыхает, когда исчезает мучительное давление. Головка блестит, вены выступили. Боже, как же он возбужден. Нуна наматывает поводок вокруг его шеи, заставляет зажать зубами холодную цепь. Чонгук послушно прикусывает метал, тяжело дыша. Но затем, он вздрагивает и широко раскрытыми глазами смотрит на то, как нуна опускается на колени перед ним, как она шире раздвигает его ноги. Чонгук сглатывает, ногтями царапая диван. Блять-блять-блять. Он не рассчитывал. Он не думал. Он… Нуна собирает волосы в хвост, придерживая их рукой, и нависает над Чонгуком. Он мычит и затем протяжно стонет, когда густая слюна опускается на его головку. О, Боже. Она смотрит на него, но он смотрит на свой член. Как её слюна стекает, окутывает, падает к основе. Сольджу делает так еще раз, и Чонгук отбрасывает голову назад, задыхаясь. Он хочет попросить потрогать его, хочет попросить взять в рот, хочет попросить, чтобы нуна сделала ему хорошо. Но всё, на что он способен – жалкое нытье. Чонгук вздрагивает, когда она касается его кисти, когда она его же ладонью сжимает его головку. Он стонет, закатывает глаза. Он столько раз дрочил себе в руку, он столько раз кончал на свои пальцы, но сейчас всё совсем по-другому. Чонгук просто не знает, как долго он продержится, когда Сольджу мастурбирует ему его же рукой. Опять плюет. Опять растирает. Он же не может долго продержаться в таких условиях. Чонгук выделяет смазку, по нему стекает предэякулят. Нуна восторженно смотрит на него, рассматривает красную головку, наслаждается формой. Он узнает в ней голод, знакомый, не утоляемый голод. Чонгуку нравится, когда нуна смотрит на него, как на кусок мяса. Вынужден закрыть глаза и сосредоточиться. Нужно держаться, нужно сдерживаться, нужно… Чонгук резко втягивает в себя воздух, дергает бедрами и громко стонет, когда чувствует её губы. У него попросту не хватает сил, не хватает выдержки. Она такая мягкая, она такая мокрая и горячая. Нуна обхватывает его головку, и у Чонгука темнеет перед глазами. Он кончает резко, сильно. Дрожит, изливается в рот Сольджу, слыша, как она глотает, как она стонет в ответ. У Чонгука легкие разрываются, у него кожа покрывается мурашками от всепоглощающего оргазма. Пульс отдает в висках, зубы намертво вцепились в поводок. Боже. Черт. Это было… Но Чонгук тут же приходит в себя, когда понимает, что сорвался. Небесное удовольствие сменяется адским ужасом и паникой. Он отталкивается от спинки дивана, наклоняется нуне, замечая, как у неё по подбородку стекает его сперма, как у неё на ладони осталось несколько капель. Сольджу тяжело дышала, рассматривая пальцы, и когда она столкнулась взглядом с Чонгуком, он не мог себя остановить. — Нуна, прости… прости-прости… я не хотел, я… это вышло случайно, мне было так хорошо, и… прости, прости мен-… — Всё нормально, — спокойно отвечает Сольджу, опуская ладони на его колени. — Чонгук, всё хорошо. — Но я… но ты… и это… Я просто… — Ты голодный? Что? Чонгук удивляется вопросу. Он хмурится, озадачено смотря на нуну, которая выглядела слишком нормально. Черт, да она только что проглотила его сперму, она кончила на его язык, и после всего спрашивает, не хочет ли он покушать? Но Чонгук прислушивается к собственным ощущениям и медленно кивает. Он, вообще-то, не ел с самого утра. Сольджу кратко улыбается, тянется к его ошейнику. Он ловит себя на мысли, что хотел бы походить в нем еще немного, что он бы хотел продолжить то, что они начали. Безумство и вина охватывают с головой, его разрывает от противоречивых чувств, и он не знает, что с ним происходит. Чонгук трется носом о её руки, кисти – что угодно, до чего он может дотянуться. — Прости. Я не хотел так… быстро… прости… — Чонгук, — она берет его лицо в ладони, заставляя посмотреть на себя. — Это нормально. Он знает, что это нормально для девственников и дрочил, но это не нормально для него. Чонгук пришел сюда с другими целями. — Нуна… но я… — Через несколько часов повторим, — совершенно обыденно говорит Сольджу, кидая ошейник рядом на диван. Как только она встает, он хватает её, тянет на себя, заставляя упасть в объятия. Нуна не сопротивляется, когда он утыкается в её шею, когда он гладит её по спине, когда он пытается насытиться её духами и близостью. Он боится. Чонгук боится. Она ведь не хочет уйти, да? Он ведь облажался. Чонгук облажался, а он не должен был. Он не может её отпустить. Он не хочет её отпускать. Он может исправиться. — Обещаю, в следующий раз я продержусь подольше и… — Чонгук, — нежно, ласково произносит Сольджу, и Чонгук почти тает. — Я не буду разочарована в тебе, если ты быстро кончишь. Я… просто хочу, чтобы тебе тоже всё это… нравилось. — Мне нравится. Мне очень-очень нравится, нуна. — Хорошо. Мне тоже. Нуна целует его в макушку, и это так успокаивает. Чонгук выдыхает, чувствуя облегчение. Он закрывает глаза, пытается впитать её запах, её тепло. Осадок оргазма приятно расслабляет, и слова нуны… её прикосновения, её присутствие, и попросту она позволяют Чонгуку выдохнуть. Что-то в нем остывает, а что-то – согревает. — Идем кушать? — слышит он где-то рядом, кивает на автомате. — Да, идем… только дай мне еще пять минут, — просит Чонгук. — Пожалуйста. — Хорошо. Нуна. Всё, что ему нужно в этой жизни – только нуна. Ведь только с ней Чонгуку по-настоящему хорошо.