LOVE ME

Чонгук проводит ладонью по запотевшем зеркалу. Горячий душ немного разморил, но и в то же время взбодрил. Он смотрит на своё отражение, тяжело вздыхая и зачесывая мокрые волосы назад. Носом утыкается в изгиб локтя и глубоко втягивает запах геля для душа. Теперь он пахнет, как нуна. Вытираясь белым, махровым полотенцем, он осматривает небольшую ванную, стараясь запомнить всевозможные любопытные детали: кисточки для макияжа, косметика, розовый коврик для ног в форме сердечка, флаконы с духами, зубная паста, крем для сухой кожи и пенка для умывания. Чонгук жалеет, что не взял с собой телефон – он хотел бы сфотографировать каждый тюбик, каждую баночку. Может, у него получится взять контакты её косметолога и подробнее узнать о состоянии её кожи? Что ей больше всего подходит? Как часто она ухаживает за лицом? Отвлекается на коробочку с аксессуарами для волос. Выбирает белую, тонкую резинку, натягивает на кисть, как браслет. Чонгук улыбается сам себе и завязывает полотенце на бедрах. Нуна сказала, что где-то здесь должен быть фен. Пока Чонгук сушится, он кидает взгляд на дверь. Нуна приняла душ до него, говоря, чтобы он не торопился. Они неплохо поели. Чонгук был рад поужинать блюдами, приготовленными нуной. Что-то было недосолено, что-то – недожарено, но он съел всё. Сольджу так мило извинялась за вкус и неумение готовить. Чонгук почти расцеловал её, но сдержался. Досушившись, он чистит зубы новой щеткой, что ему предоставила нуна. Он долго поглядывал на её щетку, синюю, в очень плачевном состоянии. Чонгук ухмылялся, представляя, с какой яростью она чистит зубы, что ворсинки торчат в разные стороны. Он полощет рот ополаскивателем с привкусом мяты, еще раз проверяет себя в зеркале, взлохмачивая шевелюру, и шумно выдыхает. Ладно. В этот раз он не должен облажаться. Несмотря на то, что нуна четко дала ему понять, что она не расстраивается из-за его позорно быстрой эякуляции, Чонгуку это не нравится. От одной только мысли, что сегодня ночью он может войти в неё, у него уже дергается член. Контроля нет, что бесит. Нуна сама предложила остаться у неё на ночевку, сама выдала полотенце, даже щетку купила. Не один Чонгук готовился, что не может не радовать. Ему всё еще трудно поверить, что она надела на него ошейник и взяла у него в рот. Боже. Нет, не думай об этом, не думай об этом. Чонгук делает очередной глубокий вдох и решает выйти прямо так – в одном полотенце. Он мог бы надеть трусы, мог бы накинуть футболку, но нуна ни разу не видела его без одежды. Всё-таки, его внешний вид может лишить её дара речи, так? Ухмыляясь мыслям, он открывает дверь, откуда попадает в её комнату, но тут же застывает. Прежняя самоуверенность куда-то испаряется, как только взгляд падает на нуну. Окей. Окей… Блять. Нуна. Нуна сидела на кровати, откинувшись на руки и закинув ногу на ногу. В одной единственной ночнушке. Белая, на тоненьких бретельках, шелковая и коротенькая. Кружева покрывали её упругую грудь, опускались ниже, к ребрам. Чонгук подметил несколько бантиков. Он не ожидал. Он не думал. Чонгук забыл, что он в принципе может думать. Сольджу с каждым разом всё больше и больше лишает его возможности соображать, планировать, манипулировать. Чонгук сглатывает, неосознанно сильнее сжимая ручку от двери, когда нуна встает. Босая, с распущенными волосами, игривым взглядом и мягкой улыбкой. В руках знакомый ошейник, со звенящей цепью. У Чонгука заметно приподнялось полотенце, у него в груди ощутимо потеплело, а в голове – опустело. Он с трудом сдерживался, чтобы не завалить Сольджу на кровать и не осыпать её прекрасное тело поцелуями. Нуна останавливается в миллиметрах от Чонгука. Внимательно всматривается в его шокированные глаза, в его слегка покрасневшие щеки и приоткрытые губы. Она загадочно улыбается, видимо, наслаждаясь эффектом, что производила на своего бывшего ученика. Но Чонгук и не против. Лишь бы ей нравилось. — Разрешаю тебе выбрать, — тихо говорит и протягивает ошейник. — Ты хочешь это на мне или… на себе? Чонгук обрывисто выдыхает. Он не знает. Слишком сложный вопрос. Слишком сложный выбор. От одной только мысли, что он может держать нуну на поводке – внутри всё переворачивается. Как она ходит за ним на четвереньках, как она сидит на коленях, как она делает всё, что Чонгук попросит. Всегда при нем, всегда на цепи, всегда рядом. Черт… возьми. Но Чонгук покрывается мурашками, когда он смотрит на ошейник и вспоминает его мягкость на своей шее. Как нуна управляла им, как она тянула за поводок, как он был в её власти. Чонгук прекрасно понимает, что он на её территории, в её доме, поэтому она и должна выполнять роль хозяйки. Он хочет, чтобы она была его хозяйкой. — На себе, — хрипло отвечает и приподнимает голову. Сольджу щелкает бляхой на шее, поправляет ошейник, чтобы цепь висела спереди. Нуна притягивает Чонгука ближе, и он послушно наклоняется. Ловит её губы в голодном поцелуе, ладонями тянется к её талии, чувствуя мягкий шелк под пальцами. Не сдерживает стона, когда крепче сжимает её ночнушку. Он хочет рассмотреть её поближе, потрогать, поцеловать, укусить и вылизать. Картинки в голове сменяются одна за другой, но Чонгук концентрируется на мягких губах с привкусом мяты и на влажном, горячем языке, что проникает в его рот. Нуна обнимает его за шею. Он шумно выдыхает сквозь поцелуй, когда ощущает её грудь на своей. Нужно сжать, нужно помять, нужно вновь присосаться и оставить несколько засосов. Но Сольджу не отрывается от его губ и плавно ведет за собой. Меняется местами, толкает Чонгука на кровать. Он пружинит, но шея болезненно выгибается, когда нуна дергает за цепь. Он привстает на локтях, тяжело дыша, и краем глаза он замечает, как у него член приподнялся под полотенцем. Можно ли попросить её потрогать? Можно ли попросить её взять в рот? У неё ведь такой мягкий, скользкий и горячий рот. Не успевает он и слова произнести, как она поднимается ногами на кровать, подходит, разворачивается. У Чонгука перехватывает дыхание, когда она без предупреждения садится на его лицо, когда она заставляет его полностью опуститься на спину. Он стонет, как только чувствует её молочный привкус, тут же хватаясь за её бедра. Боже, блять. Ему сложно дышать, у него рот тут же покрывается смазкой Сольджу, в нос ударяет её запах, а язык скользит между, слизывая влагу. Чонгук причмокивает, присасываясь к нуне, словно она – единственный источник в мире, что в силах утолить его жажду. Но он правда не знает, как сможет теперь выжить без неё, без её сладости на своих губах. Какие звуки она издает, как дергает бедрами, как кружевные края её ночнушки касаются подбородка Чонгука. На секунду ему кажется, что он уснул и попал в Рай. Он готов провести вот так всю ночь: вылизывая нуну, пробуя нуну, наслаждаясь нуной. Еще-еще-еще. Чонгуку нужно еще. Он проникает языком внутрь, но резко втягивает в себя воздух, когда чувствует ладони Сольджу на горле. Она упирается в его кадык, душит его, и, блять, трется бедрами так, будто он – бездушная игрушка; будто всё, что ей от него нужно – достичь небес. И Чонгук не может сдержать восторженного рыка. У него член дергается под полотенцем. Он пытается отыскать малейшее трение о махровую ткань, но это настолько мелочно, что ему становится лишь хуже. Чонгук хнычет, задыхаясь, но с большим удовольствием принимает каждую каплю, что вытекает из нуны. Она настолько сильно возбуждена, что намочила весь его рот, коснулась носа, подбородка, щек. Чонгук хочет быть в ней, в её запахе, в её вкусе. Чонгук хочет впитать её, хочет чувствовать у себя на языке каждый день, каждую минуту. Нуна-нуна-нуна. У него на секунду темнеет в глазах, когда Сольджу передавливает глотку. Но Чонгук не против – она кончает в его рот, она стонет его имя, она прижимается к его лицу. Он мычит вместе с ней. Вылизывает, проглатывает, выдыхает. Сольджу отпускает его горло, но не встает с его лица. Чонгук покрывается мурашками, когда она гладит его ключицу, ведет горячими ладонями к его груди и играется с его сосками. Он чуть ли не впивается ногтями в её бедра, чувствуя, как у него член течет. Нуна опускается к напряженному прессу, к краю полотенца. Чонгук надеется, что она его снимет, но Сольджу делает всё так, как хочется ей. Сжимает его сквозь махровую ткань. Боже. Она ласкает головку, вытирая её от предэякулята, и наклоняется чуть вперед, тем самым давая возможность Чонгуку немного вдохнуть и мелодично простонать. — Н-нуна. — Шшш, — ласково шепчет где-то в районе его живота, целуя линию над полотенцем. Медленно, мучительно медленно раздвигает его полотенце, освобождая член Чонгука. Он выдыхает, мычит и лениво проводит кончиком языка между её ног. — Нуна, пожалуйста… возьми в рот, прошу. — Ты был таким послушным. Как я могу не вознаградить тебя? — мягко говорит нуна, и у Чонгука попросту едет крыша. Он протяжно стонет, когда чувствует её губы на головке. Как же он хочет посмотреть, как же он хочет своими глазами увидеть то, как нуна слизывает с него смазку, как она надавливает на уретру, как она… — Нуна! — не выдерживает Чонгук, ощущая её горячий рот. Всё, что может его спасти – вновь прижаться губами к Сольджу. Он заглушает собственные стоны, всхлипы, пока вылизывает её, пока проникает языком внутрь. У него бедра дергаются навстречу, желая проникнуть как можно глубже в её глотку, желая узнать, насколько она узкая. Чонгук вдыхает её запах, просовывает руку между, чтобы добавить пальцы, чтобы растянуть её указательным и средним. Вибрация от её стона доходит до его мозга. Он вздрагивает, мычит и закатывает глаза, нащупывая подушечками её чувствительную зону. Чонгук не представляет, как хорошо ему будет, когда вместо пальцев он толкнется в неё собственным членом. Здесь она такая же эластичная, как и во рту? Такая же горячая и мокрая? Такая же приятная и скользкая? Нуна неожиданно отпускает его с мягким стоном. Упирается руками в кровать, дрожит, пока Чонгук доводит её до края. Ему хватило трех раз, чтобы узнать, где ей нравится больше всего. Он не может не чувствовать гордость, когда она сжимается вокруг его пальцев, когда она намокает и предоставляет Чонгуку один из самых сладких и вязких нектаров, какие он только пробовал в своей жизни. Он бы кончил, он бы тоже кончил, если бы она всё еще ласкала его ртом. Чонгук пользуется моментом – отбрасывает её на кровать. Нуна слабая, всё еще отходит от неожиданного оргазма. Волосы растрепанные, рот мокрый, в слюнях и смазке Чонгука. Рукой она всё еще сжимает цепь, но не дергает, а лишь держится. То, как она смотрит на него, хватает, чтобы наклониться к ней без просьбы или приказа. Чонгук целует и рычит от безумно мокрых ощущений на их языках. Их вкусы сливаются в одно целое, они делятся друг другом, и это не может не возбуждать еще больше. Чонгук обхватывает её лицо ладонями, проникает в её рот языком как можно глубже, пытаясь вылизать, пытаясь вычистить. Он проглатывает её стоны вместе с её слюнями, и постепенно теряет способность соображать. Чонгук просто чувствует, и ему нравится чувствовать нуну. Не думает, что ему можно делать, что ему нельзя делать. Чонгук действует так, как хочет, и Сольджу не останавливает. Он покрывает её лицо трепетными поцелуями: лоб, брови, щечки, кончик носа, край рта, подбородок. Он хочет, чтобы его губы коснулись каждого сантиметра нуны. Он не упускает ушек, слегка прикусывая раковину. Ниже, к шее, рисует ожерелье из влажных поцелуев, царапая зубами ключицу. Чонгук приподнимается на руках, рассматривая ночнушку, наслаждаясь прекрасным видом. Только он может видеть её такой, только ему позволено касаться её, рассматривать её. Она ведь надела это для него, верно? Исключительно для Чонгука. — Ты такая красивая, нуна, — одурманенно шепчет, не в силах взгляда оторвать. — Тебе нравится? — Ты не представляешь как, — хрипло выдыхает и зубами цепляется за бретельку. — Ты сильно разозлишься, если я разорву всё это? Чонгук замечает мурашки на её шее, чувствует, как ногтями нежно впилась в его плечо. — Нет. Не разозлюсь. Можешь… можешь разорвать. Чонгуку приходится закусить нижнюю губу, чтобы не засмеяться. Он нахально ухмыляется, отталкивается от матраса и цепляется пальцами за ночнушку. Тонкая, нежная ткань с легкостью расходится по швам. Нуна вздрагивает, часто дышит, и Чонгук не может не заметить её пожирающий взгляд. Она смотрит на его напряженный мышцы, на его выступившие вены, поражаясь его силе. Но ночнушка действительно не такая уж и плотная. Чонгуку ничего не стоило превратить её в бесполезную тряпку. Никто больше не увидит её в ней, никто, кроме него. Она впервые полностью обнаженная перед ним, и это так чертовски сильно заводит. То, как она выглядит, как её тело растянулось перед ним, приглашая. Чонгук мечтал об этом зрелище столько лет, и никогда бы не мог подумать, что Сольджу еще красивее, чем в его скудном воображении. Он хочет оставить метки. Как можно больше меток. Он хочет коснуться губами каждой точки на её теле. Везде. Чтобы его след был везде. Вот здесь, на груди, и здесь, на ребрах. Вот тут, возле пупка, и тут, на выпирающей, тазовой кости. Если бы у него под рукой был маркер, он бы усыпал её чистую кожу резким и бесстыдным: “собственность Чон Чонгука”. Он оставляет засосы, куда только его губы дотянутся. Он слышит, как она кратко вздыхает, как она мягко стонет. Чонгук сдерживается, чтобы не потрогать себя за член, когда её пальцы путаются в его волосах. Нуна гладит его, одобрительно, похвально, и он всё еще не может поверить, что столь простой жест от Сольджу вынуждает его дрожать. Нуна позволяет ему изучить своё тело вдоль и попрек. Поднимает руки, чтобы Чонгук смог погладить её локти и подмышки. Поворачивается на живот, чтобы он провел языком по её позвоночнику, по каждому горбику. Приподнимает таз, чтобы Чонгук помял ладонями её упругую задницу и оставил легкий, игривый укус. Он не знает, как долго он наслаждается ею, но ему всё еще мало. Он вдыхает её запах в районе живота, трется носом о её грудь, гладит её руки, проводит костяшками по её ногам. Идеальная. Нуна идеальная, и Чонгука трудно переубедить. Наслаждаясь нуной, он не замечал, как сильно она намокает. Он чувствовал её запах, то, как она ёрзала, словно в поисках чего-то, о что можно потереться. И Чонгук с удовольствием облегчил бы её мучения, но только он целует ниже пупка, как она дергает его за цепь, вынуждая остановиться. Он поднимает на неё опьяненный взгляд. Дышит открытым ртом, не осознавая, что слишком увлекся. Нуна дергает за поводок, чтобы Чонгук подвинулся ближе, чтобы он вновь нависал над её лицом. У неё щечки так покраснели, губы розоватые, приоткрытые. Зрачки слегка расширены, ресницы подрагивают. — Ты же… ты же девственник, правильно? Чонгук на секундочку немного завис. Он не ожидал прямого вопроса от нуны, не сейчас, когда он не соображает. Но в её тоне слышно ни то волнение, ни то воодушевление. Чонгук не хочет знать, у скольких парней она забрала девственность, но он хочет знать, кто забрал девственность у неё. — Да. Нуна раздвигает ноги, так, чтобы Чонгук оказался между. Он забывает обо всём, о чем он хотел её спросить, когда взгляд падает вниз, когда его сочащаяся предэякулятом головка аккуратно касается Сольджу. Почему он так, черт возьми, нервничает? Но нуна кажется поразительно понимающей. Хочет, чтобы Чонгуку было комфортно? Хочет, чтобы он расслабился? Хочет, чтобы его первый раз с женщиной доставил ему удовольствие? То, как она осторожно направляет его, как она безумно нежно сжимает его… Боже. У Чонгука сердце трещит по швам, когда он смотрит в её глаза, когда он видит разрешение и легкий кивок. Но он должен предупредить, он должен сказать. — Нуна, я… — Я не разочаруюсь в тебе, если ты вдруг кончишь, — убеждает, поглаживая его по щеке, и Чонгук просто тает перед ней. — Я ведь уже говорила. К тому же, — Сольджу проводит большим пальцем по его нижней губе. — Ты можешь кончить в меня. О, Боже. О, Боже, блять. Чонгук готов кончить просто слушая её. Он сглатывает, устраиваясь поудобнее между её ног. Коленями упирается в матрас, руками обхватывает бедра и двигает ближе к себе. Чонгук выпрямляется, смотря на нуну сверху-вниз, скользя по ней взглядом. Расставив ладонь пятерней, он гладит её живот, чуть ниже пупка, и воздушно царапает. Он окажется там, он будет там, он почувствует её там. Зальет, заполнит, пометит. Он направляет себя, наблюдая за тем, как её смазка покрывает его головку. Чонгук правда старается быть терпеливым, не торопиться. Но она прямо перед ним. Здесь. В его руках. Чонгук поднимает на неё умоляющий взгляд. — Могу? Можно? Нуна? — Да. Можно, — отвечает на выдохе, чуть приподнявшись на локтях. Смотрит, не моргая. Он не хочет упустить ни малейшей детали. То, как она растягивается, как он медленно проникает в неё, как её тело напрягается, а рука крепче хватается за цепь. Чонгук не сдерживает певчих стонов, когда он проникает всего лишь наполовину. Такая горячая. Безумно горячая. Мягкая, приятная. Она так сжимает его, принимает его. Боже-Боже. Нуна дергает за поводок, и Чонгук падает к ней, сгибая руки в локтях. Он утыкается носом в её шею, чтобы скрыть жалкое хныканье, что вырывается из него. Ладонями гладит её руки, ребра, талию, пытаясь обнять её, пытаясь прижать к себе. — Нуна-нуна, — шепчет забвенно, продолжая медленно входить в неё. — Я так долго мечтал об этом, нуна… я так долго хотел тебя, нуна, — целует возле уха, пытаясь не излиться в неё в тот же момент. — Ты такая… узкая. — Глубже. Глубже, Чонгук, — шепчет в ответ и дергает бедрами навстречу, вызывая у Чонгука дрожь. Нуна вскрикивает вместе с ним, когда он резко толкается, заполняя Сольджу по самую основу. Никакая рука не сравниться с этим. Ни шарф, ни салфетка, ни силиконовая игрушка. Ничего. Чонгук никогда не ощущал себя настолько близко и далеко от оргазма в одно и то же время. Насколько же она хороша. Скользкая, нежная, мокрая. Нуна сжимается вокруг него, будто не хочет отпускать. Нуна стонет его имя, будто она уже кончила. Нуна крепко обнимает Чонгука, будто сама мечтала об этом с их первой встречи. — Нуна, нуна, — пьяно шепчет куда-то в шею. — Можно я… — Прошу, двигайся, — задыхается Сольджу, сжимая его плечи. Чонгук привстает на ладонях, чтобы видеть её. Он толкается раз, два… на третий рычит и закатывает глаза. Он знает, что она не расстроится, если он кончит, но он не хочет. Слишком рано. Чонгук так долго ждал, Чонгук так долго шел к этому. Он не хочет, чтобы его первый раз с нуной продлился меньше минуты. Он ускоряется, с удовольствием слушая стоны Сольджу. Он делает ей хорошо. Он заставляет её спину выгибаться, из-за него она сжимает его изнутри, из-за Чонгука нуна дрожит и просит толкаться быстрее. Он не уверен, что долго протянет. Но он пытается. Он правда пытается. Чонгук смотрит вниз, на то, как он входит в неё, как их тела соединяются в одно целое. Глубже и глубже. Резче. Быстрее. Чонгук чувствует её стенки, чувствует её шейку матки. Он хочет проникнуть туда, хочет быть еще глубже. — Ты такая… блять, ты такая приятная, нуна, — скулит Чонгук, пока бьется бедрами о её кожу. — Ты так хорошо принимаешь меня. Я хочу навсегда остаться в тебе, — жарко шепчет, наклоняясь, чтобы провести языком по её открытым губам. — Только в тебе, только внутри тебя мне так хорошо, нуна… — Чонгук! О, Боже! — Н-не сжимай меня так, — хнычет Чонгук, задыхаясь. — Если ты продолжишь, я… я не уверен, что я… Сольджу рычит. Недовольно, раздраженно, и это на секунду отрезвляет. На секунду. Она пользуется его растерянностью – толкает его в грудь, заставляя выйти, заставляя откинуться на спину. Нуна грубо дергает за поводок, вынуждая лечь на подушки. Чонгук не смеет ослушаться. К черту. Если она ударит его, если она наступит на него… плюнет, крикнет, пусть хоть проткнет ножом или задушит – он будет только рад. Чонгук не скрывает восторга, смотрит слишком очевидно, слишком влюбленно. Но тут же втягивает в себя воздух, откидывает голову назад с протяжным стоном и хватается за её бедра, когда она седлает его. Нуна прыгает на нем, не жалея и держась за цепь, как за поводья лошади. Сольджу стонет, не сдерживается, пользуется Чонгуком. У неё темп совсем не тот, что у него. Она двигается смело, быстро, не боясь, что вот-вот кончит. Он завороженно наблюдает за тем, как у неё пружинит грудь, путаются волосы, как она насаживается на него. Чонгук и сам пытается дергать бедрами навстречу, но ему кажется, что он не имеет права вмешиваться. К тому же, с каждым влажным ударом кожи об кожу его выдержка слабеет. Чонгук задыхается. Он впивается в её бедра пальцами, пытаясь остановить, но нуна не обращает внимания. Сольджу всё быстрее и быстрее прыгает на нем, всё плотнее и плотнее прижимается к нему с каждым скачком. — Н-нуна, пожалуйста, — ни то стонет, ни то скулит Чонгук. — Я сейчас… не надо так быс-… быстро, я… — Хороший мальчик, — ухмыляется нуна, и у него бедра толкаются вверх. Сольджу наклоняется ближе к ошалелому Чонгуку, гладит по щеке и, полностью опустившись, качается на нем вперед-назад. — Ты – мой хороший мальчик, да? Ты такой молодец, ты так хорошо справляешься. Умница, Чонгук. — Ну-на! У него темнеет в глазах. Он не в силах остановить себя – кончает с такой интенсивностью, что из глотки вырывается что-то схожее на крик. Чонгук выгибается, закатывает глаза и покрывается мурашками от затылка к пяткам. Он жалобно стонет, когда чувствует, что Сольджу всё еще двигается на нем, будто бы выжимает из него всё до последней капли. Во рту сухо. В груди адский жар. Тело немного дрожит, кончики пальцев щипает. Чонгук сомневается, что он когда-либо испытывал что-то настолько же поглощающее и убивающее, как секс с Сольджу. Истощенный и ослабленный, он очаровано смотрит на нуну, которая наклоняется, чтобы поцеловать его. Чонгук с благодарностью мычит, гладит её талию, чувствуя, как она приподнимается. Он вынужден разорвать поцелуй, чтобы посмотреть, как вязкие капли его спермы вытекают из неё. О, Боже. Он кончил в неё. Он только сейчас понимает, что залил нуну собственной спермой. Но не успевает он насладиться зрелищем, как Сольджу грубо сжимает его щеки и приближается к его уху. — Надеюсь, запись получилась хорошей, хм? Чонгук хмурится, не сразу догоняя, о чем она вообще говорит, но затем она насильно поворачивает его лицо на бок, и он белеет. Овечка. На них смотрела овечка. Ту, что он подарил; ту, над которой он работал; ту, которую он самолично принес и подарил нуне. Она сидела возле рабочего стола Сольджу, на стуле, повернутая четко к ним. Чонгук хочет сказать хоть что-то, но шок и экстаз смешались воедино, лишая дара речи. Сердце билось ни то в испуганном, ни то в взволнованном ритме. — Думаешь, я не догадалась? — шипит на ухо, всё еще заставляя смотреть на овечку. — Твой рюкзак забит камерами, микрофонами. Следить за мной через овечку. Ты думал, что я – дура? Нуна злится. Нет, нуна в бешенстве. Чонгук паникует. Он пытается подобрать слова, он пытается не теряться в эмоциях, в страхе. — Н-нет. Нуна, я не… я никогда не… — мямлит Чонгук, что не очень нравится Сольджу. — Откуда ты знаешь, что я на противозачаточных? — Догадка. Просто догадка, я… — Скажи мне правду, — нуна поворачивает его лицо к себе, и Чонгук обрывисто выдыхает, замечая в ней что-то, граничащее с безумством. — Если ты не скажешь мне правду, между нами всё кончено. Чонгука неожиданно охватывает злость. Щиплющая, колющая. Он не согласен. Нет. Он ни за что не позволит их отношением просто так исчезнуть, каким бы хорошими или плохими они не были. Невинность и паника исчезают под одной единственной язвительной ухмылкой, вынуждая маску Сольджу на мгновение пустить трещину. Чонгук аккуратно касается её кисти, убирает ладонь со своего лица и с легкостью произносит: — Я взломал твой телефон. Нуна вздрагивает. — Что? — Клуб. Помнишь? Ты забыла его на барной стойке. Да, нуна. Я знаю о тебе всё, — он переходит на ласковый шепот, поднимаясь с подушек. — Во сколько ты просыпаешься, сколько шагов ты делаешь в день, какую еду заказываешь, к каким врачам ходишь, — перечисляет Чонгук, перемещая их в сидячее положение. — Думаешь, что тебе это как-то поможет? — не стесняется – насмешливо фыркает, дергая бровями. — Знать правду? Что ты будешь делать? Купишь новый телефон? Сменишь номер? Опять переедешь? — он хрипло смеется, ощущая в себе то, что он старательно скрывал перед ней. — Нуна, куда бы ты не сбежала, я везде найду тебя, — Чонгук берет её за щеки с той же грубостью, чтобы она смотрела на него. — Покинь ты страну, поселись ты в самом отдаленном и заброшенном уголке мира – я найду тебя. Нуна сглатывает. Но не вырывается. В ней нет омерзения или ужаса, к чему Чонгук был готов, но в ней проскакивает нечто другое, что ему трудно расшифровать. Сольджу тяжело дышит, практически не моргает, как будто пытается удостовериться в честности и искренности слов Чонгука. Он знал, что рискует. В любой момент она может оттолкнуть его, может заставить уйти, возможно даже вызовет полицию. Но она смотрит на него с необъяснимыми чувствами, каких он прежде в ней не видел. И Чонгук вдруг задается вопросом: точно ли он понимает её намерения? Не совсем. Он всегда думал, что она – жертва, а он – тот, кто ловит; тот, кто съедает; тот, кто забирает всё себе. Но с тех пор, как они встретились в клубе, Чонгук из раза в раз ловит себя на мысли, что нуна тянет за поводок, а он – послушно следует. — Хм, — выдыхает Сольджу, задумчиво опуская взгляд. Чонгук медленно убирает руку от её лица. — Хм? Это всё? — хмурится, раздражаясь её безразличию. — Ты знаешь, что такое “ольфакторный якорь”? Например, ты почувствовал запах ванили – и вдруг стало тепло, спокойно, потому что в детстве мама пекла ванильные булочки. Или запах мужского лосьона после бритья – и будто рядом снова отец. Или… духи, — Сольджу ловит взгляд Чонгука, шокированный, постепенно улавливающий её мысль. — Впервые, когда ты ощутил их запах, перед тобой была добрая, хорошая нуна, и каждый раз, когда она приходила к тебе, ты чувствовал её запах, — она переходит практически на шепот, пока касается ладонями его груди, чувствуя взволнованный ритм. — Твой мозг привязывает эмоцию к запаху, и потом, когда ты снова чувствуешь этот запах, в тебе вспыхивает то же чувство – радость, уют, влюбленность… Что? Что? О чем она? Что она имеет в виду? Почему она рассказывает об этом сейчас? — К… к чему ты ведешь, нуна? — хрипит Чонгук, хватаясь за её талию. — Как ты думаешь, почему я сменила духи? Что-то тут не так. Чонгук ненавидит это чувство. Чонгук не понимает. Слова нуны хоть и вызывают изумленный трепет, но они ничуть не успокаивают. — Я не… я не знаю. — Я догадывалась, что ты найдешь меня. Как ищейка, — она горько ухмыляется, ползет ладонями к его шее, поглаживая. — Но я хотела, чтобы ты забыл о том ужасном доме, о своей ужасной матери, — она хмурится, и Чонгук поражен тем, что видит в ней, что слышит от неё. — Я хотела, чтобы запах ассоциировался у тебя только со мной и лишь мной. Жадор вызывал бы у тебя ностальгию, но нынешний, Либре – ничего, кроме меня, — Сольджу несколько виновато смотрит в его широко раскрытые глаза. — Я специально оставила телефон, Чонгук. Специально. Он крепче сжимает её талию, щурится, внимательно наблюдая за её мимикой. Казалось, что более искренней и откровенной нуны он еще не видел. Помимо правды, что она скрывала еще тщательнее, чем сам Чонгук, Сольджу неожиданно признается в тех вещах, о которых он мог лишь мечтать. Нуна ненавидит его мать. Нуна ненавидит его дом. Нуна бесится, что Чонгуку было плохо. Но теперь, нуна хочет, чтобы ему было хорошо? Нуна всегда хотела, чтобы ему было хорошо. Та, кто принесет банановые капкейки, ведь Чонгук их любит. Та, кто подберет ему книгу, ведь у Чонгука большой потенциал. Та, кто верила в него, кто заботилась о нем. Нуна, которая прилетела в парк на его зов. Нуна, которая отвела его в больницу после звонка. Нуна, которая обнимала и говорила, что всё будет хорошо. Сольджу, которая сбежала, боясь, что нарушила границы. Чонгук пытается не падать обратно в объятия соблазнительного желания и сладкого удовольствия, ведь он хочет прояснить всё до конца прежде, чем полностью заберет нуну себе. — Откуда ты знала, что я взломаю твой телефон? — хрипло спрашивает, наклоняясь ближе. — Если тебе нужна информация – ты её добываешь. Не твои ли это слова? — выгибая бровь, напоминает Сольджу, и Чонгук ощутимо вздрагивает. Нуна хотела, чтобы он следил за ней. Нуна хотела, чтобы он бегал за ней. Нуна хотела, чтобы он был рядом. Их одержимость взаимна, и она наконец-то это признает? Чонгук не может сдержать восторга, не может не вдохнуть обрывисто, взволновано. Он притягивает её ближе, так, чтобы она коснулась его грудью своей, чтобы она обняла его за шею в ответ, чтобы она смогла почувствовать, как же, черт возьми, он рад. Нет. Счастлив. Безумно счастлив. — Означает ли это, что я могу быть с тобой? — шепотом в самые губы спрашивает Чонгук. — Мг. Да, — нуна кивает, касаясь его носа своим. — Спать с тобой? — Да. — Звонить тебе? Писать тебе, когда захочу? — Да, конечно. — Жить с то-… — Нет, — резко обрывает, упираясь ладонями в грудь и слегка отталкивая. — У тебя не было отношений до меня, так? У меня, в принципе, тоже, но… давай всё будем делать постепенно. Хорошо? Не торопиться. Чонгук дергает бровями, не может сдержать смешка. — Я только что кончил в тебя, нуна. — Секс – это не главное, — она хмурится, и в какой-то момент напоминает строгую Сольджу, что исправляла ему ошибки в домашнем задании. — Понимаешь? — Понимаю. — Я хочу, чтобы мы попробовали с тобой нормальные отношения, насколько это вообще у нас возможно, — в её тоне проскакивает ощутимое сомнение касательно её же затеи. — Как… думаешь, ты сможешь? Мы сможем? — Только если ты научишь меня, нуна, — влюбленно шепчет Чонгук и тянется за поцелуем. — Я попробую, — выдыхает Сольджу в его губы и позволяет завалить себя на кровать. Он хочет подарить ей столько любви, столько внимания и заботы, что она забудет обо всех, кроме Чонгука. Он будет ею одержим. Он сделает всё, что она попросит, будет тем, кем она попросит. Лишь бы только она была рядом с ним. Лишь бы только она любила его. Всегда.