LOVE ME

Чонгук не может спать. Как он вообще может уснуть после того, что произошло? Как он может окунуться в сон, находясь в её кровати? Где подушка пропитана запахом её шампуня, где простыня впитала её тепло, где отпечатались её стоны… её признание. Чонгук сглатывает, прокручивая в голове их разговор. Он теперь встречается с нуной. Встречается. С нуной. Он парень Сольджу. Он тот, кто может целовать её и обнимать; тот, кто может писать ей сообщения и звонить; тот, кто может доверить ей свои секреты и быть перед ней самим собой. Он всегда придет, если она позовет; она всегда ответит, если он спросит. Чонгук улыбается, перекатываясь на бок. Он подпирает голову рукой, всматриваясь в спящее лицо нуны. После душа, она разрешила спать голыми, взяв обещание с Чонгука, что он не натворит глупостей. Но он так ничего и не ответил. Она такая красивая, когда спит. Такая спокойная, умиротворенная. У неё еле заметно подрагивают ресницы, у неё чуточку приоткрыт рот, она бормочет что-то неразборчивое и смутное. Милая. И она так близко. Чонгук не любил делить кровать с кем-то. В детстве, он часто спал с мамой, но как только он вырос и переместился в свою комнату, то понял, что одному ему намного лучше. Пока он не встретил нуну. У неё двуспальная кровать, где вполне хватает места. Но Чонгук впервые в жизни готов променять широкий матрас на одноместный и узкий – лишь бы быть как можно ближе к нуне. Он мягко выдыхает, касается её лица. Осторожно, почти невесомо. Убирает тонкие пряди, разводя их в стороны. Чонгук практически дрожащими пальцами очерчивает контур её челюсти, бровей, губ, пытаясь запомнить каждую линию. Он не видел никого очаровательней и прекрасней, чем нуна, и чем больше он смотрит на неё, тем больше удостоверяется в её совершенстве. Сольджу устала. Чонгук тоже устал, и ему стоило бы хоть чуть-чуть вздремнуть, но он не может глаз от неё оторвать. Опускает взгляд на одеяло. Она укрыта по шею. Хм. Чонгук облизывает губы, осторожно стягивает одеяло вниз. Он видит её ключицу, декольте. Ниже. Он восторженно выдыхает, ухмыляется и рассматривает её круглые, розовые ореолы, упругую грудь. Чонгук оставляет одеяло в районе пупка, внимательно следя за лицом нуны. Пока что не реагирует. Он ведь ничего такого не делает, да? Они ведь уже встречаются, и он всего лишь наслаждается ею. Он проводит костяшками по её нежной коже в районе ребер. Аккуратно, медленно, стараясь не разбудить. Видит мурашки. Чонгук танцует пальцами по её груди, короткими ногтями цепляя мягкие соски. Нуна мычит, но всё еще спит. Боже. Он ведь помнит, какая она на вкус, какая она на ощупь. Но ведь в этом и проблема. Чонгук знает, что она безумно хороша и приятна, и это вызывает в нем еще большую зависимость. Он привстает на ладонях, наклоняется ниже, балансируя над нуной. Он вдыхает её запах, глубоко и медленно. Стонет, когда чувствует нотки кокосового геля для душа. Чонгук пахнет точно так же. Кончиком носа чувствует её волосы, пытаясь осторожно насладиться её ароматом. Опускается чуть ниже, опаляет её кожу горячим дыханием. Хочет поцеловать, хочет укусить, хочет оставить как можно больше меток. Чонгук видит следы от зубов, видит иссиня-черные засосы – всё принадлежит ему. Нуна принадлежит ему. Чонгук сгибает руку в локте, нависает над её лицом. Он гладит её щеку, сглатывает и опускает взгляд на её грудь. Подушечкой среднего пальца касается её соска. Надавливает, ласкает, трет. У нуны ускоряется дыхание, между её бровей проскакивает морщинка. Чонгук улыбается, обхватывает ладонью упруглость и сжимает. Из Сольджу вырывается тихий, недовольный стон, и она поворачивается на бок, спиной к Чонгуку. Он двигается ближе, мокрой головкой утыкаясь в её задницу. Закрывает глаза на секунду, только сейчас понимая, что у него встал. За вчерашний день он испытал два мощнейших оргазма, но Чонгуку, видимо, плевать. Ему всегда будет мало. Чонгуку всегда будет мало нуны. Он не хочет беспокоить её, но он сходит с ума от её вида, от того, что она доверяет ему, что она спит рядом с ним. Голая, обнаженная, доступная. Чонгук не причинит ей вреда, и он готов перерезать себе глотку, если он воспользуется нуной против её воли. Всё, что ему нужно – потрогать себя, ублажить себя, пока Сольджу убивает своим присутствием, своей близостью и безупречностью. Чонгук осторожно целует плечо, пока обхватывает себя рукой. Он сглатывает стон, пока водит ладонью вверх-вниз. Недостаточно твердый, но и не такой уж и мягкий. С каждым вдохом, с каждым взглядом, с каждым касанием член всё сильнее напрягается, а сердце Чонгука всё быстрее бьется. Рассматривает её профиль, утыкается в её волосы, вдыхая запах. Чонгук закатывает глаза, пока сжимает себя. Боже, он дрочит на нуну в её же кровати. Он никогда не забу-… Чонгук поднимает взгляд на стул, с которого на них смотрела овечка. Нуна, зная, что там камеры, не выбросила её. Может, она забыла? Запись идет, и Чонгук пытается не смеяться, представляя, сколько бесценного контента у него будет, как только он вернется домой. Он будет пересматривать из раза в раз, как нуна отсасывает ему, как нуна стонет его имя, как нуна трется о его лицо; как она ездит на нем, как она держит его за поводок, как она кончает… …как из неё вытекает его же сперма. Блять. Чонгук, потерянный в сладкой похоти, прижимается губами к её шее, оставляя жаркий поцелуй. Нуна не просыпается, но недовольно мычит и поворачивается обратно на спину, закидывая руку над головой. Чонгук почти до крови закусывает нижнюю губу, слушая, как его рука скользит по его мокрому члену, как его обрывистое дыхание наполняет комнату. Он так хочет вновь войти в неё, он так хочет вновь толкнуться в неё, быть внутри. Чонгук хочет быть с ней одним целым, хочет, чтобы они всегда были вместе. Во рту сухо. Жарко. Но у него нет времени стащить с себя одеяло. Он не может остановиться, не хочет. Чонгук так близко. Видимо, нуна слышит что-то сквозь сон. У неё ресницы подрагивают, у неё слегка участилось дыхание, тело покрыто мурашками. Она может проснуться, может застукать его, может оттолкнуть или же наоборот – притянуть ближе и сказать, что он волен кончить куда-угодно. Насколько Чонгук поехал крышей, если он фантазирует о нуне, находясь рядом с нуной? Тяжело дыша, он наклоняется к ней, утыкаясь лбом о её. Их носы соприкасаются, он чувствует её дыхание на своих приоткрытых губах. С его уст слетает беспрерывное и беззвучное нуна-нуна-нуна, пока Чонгук кончает себе в руку. Горячая сперма склеивает его пальцы, стекает по ладони, падает на простынь. Тело покрывается гусиной кожей, у него перехватывает дыхание, он сглатывает стоны, дрожа от блядской эйфории. Чонгук ужасен. Хах. Он отвратителен. Но ему так хорошо, и нуна ведь принимает его таким, какой он есть. Похвалила бы она его за то, что он дрочил на неё спящую? Отчитала бы? Злилась? Чонгуку даже интересно. Он сражается с порывом разбудить её горячими поцелуями или отлизать ей, но он заставляет себя встать, тихо и осторожно, чтобы ополоснуться в душе и помыть руку с мылом. Он устало облокачивается лбом о стеклянную стенку душевой кабины, чувствуя, как на него накатывает приятная дремота. Чонгук устал. Действительно устал. Морально, физически. У него переизбыток счастья, а он к этому не привык. Никогда не получал то, что хотел, то, чего по-настоящему хотел. Нездоровый аппетит по отношению к нуне должен был бы смягчиться, но, кажется, он лишь усилился. Чонгук возвращается обратно в кровать, притягивает Сольджу как можно ближе к себе, прижимаясь к её спине грудью. Она что-то бормочет, ёрзает в его объятиях, но затихает, когда Чонгук накрывает их одеялом и оставляет виноватый поцелуй на её виске. Тело охватывает приятная сонливость, и он, наконец-то, засыпает, надеясь, что завтра его голод ощутимо уменьшится.

***

Чонгук просыпается из-за звона посуды на кухне. Он ведет ладонью по холодной постели, чувствуя неприятную пустоту, и перекатывается на спину, широко зевая. Приподнявшись на локтях, осматриваясь по сторонам. Единственная пара глаз, что встречает его – черные овечьи, с того самого стула на колесиках. Ему не нравится просыпаться в одиночестве, зная, что он засыпал с нуной. Но с теплой постели его вытягивает не острое желание вновь ощутить Сольджу в своих руках, а безумно приятный запах ванили и банана, что просачивался сквозь закрытые двери. Поднявшись на ноги и натянув на себя боксерки, Чонгук, продолжая зевать, ленивыми шагами добрался до кухни. Помимо шума ложек и тарелок, он услышал голос новостного диктора. Он открывает дверь с улыбкой, с очередным широким зевком и теплым: — Ну-у-уна-а-а, что ты тут делаешь? Но он застывает, как только его взгляд падает на Сольджу. — Доброе утро, Чонгук! Что… он спит? Да? Он всё еще спит. Он точно, блять, спит, иначе… как объяснить нуну, которая стоит посреди кухни в одном единственном фартуке? Чонгук закляк. Что он может сказать? Что его никчемный мозг может выдать, помимо животного желания? — Н-нуна? — прочистив горло, хрипло говорит Чонгук. Сольджу смеется, закусывает нижнюю губу, упираясь одной рукой в бок, пока вторая помешивает венчиком крем в миске. У неё волосы завязаны в высокий, конский хвост. Никаких тапочек или носочков. Полностью голая. — Подойдешь? — спрашивает, и Чонгук тут же подлетает. На нем нет ошейника, нет поводка, но его всё равно что-то притягивает, неумолимо и резко. Сольджу опускает взгляд на его боксерки. Он только что проснулся и, обычно, Чонгука по утрам встречает твердый стояк, но сегодня ночью он успел разобрать с проблемой до её появления. Однако, он всё равно не такой обмякший, как при холодном душе, например. Черт, да внешний вид Сольджу не может оставить его безразличным. — Сними, — говорит нуна, и боксерки Чонгука падают на пол в ту же секунду. Нуна рассматривает его так, будто он – её собственность. Игрушка. Новая и только-только распакованная. У Чонгука мурашки по затылку. Он даже мечтать не мог, чтобы испытать на себе столь похотливый взгляд нуны. Добрый и нежный? Да. Грязный и властный. Нет. Сольджу кладет венчик в миску, опускает два пальца в крем, набирая как можно больше. Она подносит ладонь ко рту Чонгука, размазывая по его губам творожный десерт, отдающий запахом банана. Нуна проталкивается внутрь, надавливает на язык, и Чонгук, не выдержав, тихо стонет, кусая костяшки. Боже, как же это вкусно. — Нравится? — чуть наклонив голову, спрашивает нуна, и Чонгук удовлетворенно мычит. Он обсасывает, вылизывает, сглатывает. Ведет языком между указательным и средним, тяжело дыша и понемногу теряя рассудок. Он, черт возьми, только проснулся, а нуна уже решила вместо него, как их день начнется. И Чонгук ничуть не жалуется. Сольджу выдергивает пальцы с его рта с легким хлопком. Она кладет ладонь на его грудь, мягко толкая, пока он не упрется поясницей о стол. Чонгук смотрит на неё заворожено, потеряно, желая лизнуть еще. Нуна берет миску, опускает на стол рядом. По небольшой плазме, что висела в углу кухни, вместо новостей крутят рекламу с заедающей мелодией. Сольджу напевает себе под нос, пока щедро набирает венчиком крем и подносит его к члену Чонгука. О, Боже. Он вынужден ухватиться ладонями за края стола, чтобы хоть как-то не потерять рассудок. Закусывает до боли щеку изнутри, когда его головка покрывается банановым кремом, что стекает ниже, к его яйцам, и капает на пол. Он точно не спит? У него точно не припадок? Положив венчик обратно в миску, нуна методично опускается на колени перед Чонгуком, и тот не может не спросить: — Н-нуна, ч-что ты… Сольджу прикладывая указательный палец к губам, пока второй рукой сжимает член Чонгука. — Тише. У меня завтрак. Чонгук стонет ни то из-за её грязных слов, ни то из-за её горячего рта вокруг его головки, ни то из-за её бесподобного вида. Кто бы мог подумать, что он получит сладкий минет от нуны на следующее утро после своего первого в жизни секса? Чонгук уже смирился с тем, что у него нет контроля над ситуацией, что Сольджу всё меньше и меньше становится предсказуемой. Но вот сам Чонгук? Кажется, с точностью до наоборот. Он хныкает, когда нуна размазывает крем по всему члену. Ничего не стоило возбудиться с той же твердостью, что и ночью. Чонгуку не нужно много времени, когда нуна рядом, когда она творит то, от чего волосы на затылке встают дыбом. Сольджу заглатывает как можно глубже, наслаждаясь банановой сладостью. По сравнению со вчерашним минетом, сегодня она по-настоящему наслаждалась. Тщательно вылизывала, жадно обсасывала, сглатывала и давилась, оставляя за собой липкость и влажные слюни. Мокрое хлюпанье затмило телевизор, где показывали… что-то. Чонгук даже не мог прислушаться, посмотреть, понять. Зачем? Нуна ведь завтракает, и это намного интереснее. Так хочется толкнуться навстречу, но он не уверен, что может. Вдруг она остановится? Вдруг она не хочет? Чонгук облизывает губы, тяжело дыша. Ни о чем не может думать, кроме как о её языке на собственном члене. С какой жадностью она водит им, вычищая каждую венку и даже яйца. Чонгук скулит, прикрывает рот рукой, на секунду закрывает глаза, но тут же их открывает, боясь пропустить хоть что-то. Здесь нет овечки, нет камеры. Нет ничего, что могло бы записать такую нуну. Видимо, Сольджу планировала, чтобы Чонгук кончил ей в рот, но он не может. За последние сутки слишком много эякуляция. Это и хорошо, и плохо. Хорошо в том плане, что он может продержаться намного дольше. Он даже не думает о том, чтобы спустить. Плохо – он не сможет залить её спермой в желаемом объёме. В идеальном мире Чонгука он бы кончал в нуну при каждой удобной возможности, тем самым оставаясь в ней до следующей встречи. Может, признаться ей? Сказать ей? Но она может разозлиться. Чонгук не хочет злить её, не сейчас. Она так старается, это даже умиляет. Кашляет и берет по самую глотку, целует и водит рукой. Делает всё, что в её силах, пытаясь доставить Чонгуку как можно больше удовольствия. Всё для него. Боже, она сводит его с ума. Чонгук аккуратно касается её волос, безболезненно тянет, показывая, чтобы она его отпустила. Немного хмурясь, Сольджу отрывается, но всё еще ласкает его липкой ладонью. — Нуна, встань, пожалуйста, — неуверенно хрипит Чонгук. — Да? — несколько обеспокоено спрашивает, поднимаясь на ноги. У неё с нижней губы стекает крем, смешанный с предэякулятом Чонгука. Он, не сдержавшись, вытирает её большим пальцем и подносит ко рту, облизывая. — Можно, я тоже поем? М? — смотрит умоляюще, смотрит невинно, и Сольджу обрывисто выдыхает. Ничего не ответив, она меняется местами, запрыгивая на стол. Нуна поднимает фартук, и Чонгук видит, насколько же она мокрая. Он падает на колени, как будто перед ним явился ангел. Ладонями гладит её ноги, поднимаясь к коленям, пока она набирает крема и смазывает себя. Чонгук не дождался, пока она уберет венчик. Подвинув её ближе к краю стола, он прижимается к ней с нескончаемым голодом. Язык сталкивается с поразительно сладким десертом, и от того, что он смешан с нуной, у Чонгука член капризно дергается. Стонет, закатывая глаза. Вылизывает, впиваясь пальцами в её мягкие бедра. Сглатывает, сербая и хлюпая. Лучший завтрак в мире. Лучший десерт в мире. Никакие банановые капкейки не сравнятся с нуной. Ничто и никто не сравнится с нуной. Сладкая, приторная, нежно-молочная и кисловато-соленая. Чонгук бы хотел завтракать ею, обедать ею, ужинать ею. Чтобы она всегда была на его столе, чтобы она всегда награждала его лакомством, чтобы она всегда гладила его по голове и говорила: — Хороший мальчик, Чонгук. Он довольно мычит, кивает и продолжает вычищать Сольджу. — Ты такая сладкая, нуна. Так ты намного слаще, — хнычет Чонгук, не отрываясь. — Мне так нравится, нуна… — Я рада, что тебе нравится, Чонгук, — ласково улыбается Сольджу, путаясь пальцами в его волосах. — А тебе? Тебе нравится? Тебе хорошо? М? — взволнованно спрашивает Чонгук, ловя взгляд нуны. — Где тебе нравится больше всего? Тут? — он ведет языком вдоль, и она закусывает нижнюю губу. — Тут? — он присасывается чуть ниже, у самого входа, но нуна просто мычит. — Тут? — он обхватывает липкими губами её клитор, и она стонет. Конечно же, он знает, где и как ей нравится больше всего, но утреннее безумие вызывает в нем непреодолимое желание поиграться с ней так же, как она играется с ним. — Да. Т-тут. Чонгук самодовольно ухмыляется, опускает руку, чтобы поласкать себя. Он стонет, закатывает глаза, теребит её чувствительные точки кончиком языка. Всё настолько хорошо и волшебно, что на секунду он теряется в реальности. Он не знает, что им руководит, но он попросту не может молчать. — Знаешь, нуна, — говорит между поцелуями, смотря на Сольджу снизу-вверх. — Я… я мастурбировал на тебя, пока ты спала. Нуна ощутимо дергается. Хочет спрыгнуть, но Чонгук не позволяет, толкая её обратно. — Ч-что?! — Я не… я не мог сдержаться, — сокрушенно оправдывается, с легкостью проникая в неё двумя пальцами. — Ты была такая красивая, и я не мог… не мог сдержаться, — он смотрит жалобно, виновато, чувствуя, как она сжимает его изнутри. Что это? Ей нравится? Неужели? — Чонгук, ты… ты ненормальный, — она хмурится, сглатывает. — О, нуна, я знаю, — он ухмыляется, хищно хихикая. — Я знаю, что я – конченный ублюдок. Но ты ведь тоже это знаешь, м? — он сгибает пальцы внутри неё, выдавливая из Сольджу протяжный стон. — Знаешь и одобряешь, — воркует Чонгук. — Я не одобряю, я… Боже, — нуна прикрывает рот рукой, смотря вниз и дергая бедрами навстречу. Что-то в ней ломает Чонгука. Опять. Из раза в раз она ломает его, добивает, и он позволяет волне унести себя. Не сопротивляется, но ловит течение, где чувствует себя, как рыба в воде. Чонгук поднимается на ноги, порывисто целует нуну. Всё еще ласкает себя, всё еще дрочит Сольджу пальцами. Он стонет в ответ, управляя их удовольствием. Так хочет войти в неё, так хочет заново ощутить нуну изнутри: горячую, эластичную, скользкую. Отрывается, наслаждаясь её приоткрытыми губами, наслаждаясь её приближающимся оргазмом. — Тебе нравится, что я дрочу на тебя, что я слежу за тобой, что я одержим тобой, — шепчет в её губы, пока она сжимает его волосы и смотрит в его глаза. — Ты такая же, как и я, помнишь? Ты сама мне это сказала, нуна. — Ч-Чонгук, я… подожди… — Знаешь, почему я выбрал вчера ошейник на себе? М? — он целует её щеки, опускается к её шее, ведет языком, слизывая воздушные капли пота. — Если ты его наденешь, если ты дашь мне волю – ты узнаешь, какой я, на самом деле, больной, — он смеется, почти маниакально, но всё еще достаточно жутко, чтобы Сольджу вновь сжалась вокруг его пальцев. Чонгук поднимает голову, чтобы словить её шокированный взгляд. — Да, ну-на. Я могу быть хуже, чем ты думаешь. — Чонгук, пожалуйста, я… — И я знаю, что ты очень очень хочешь увидеть, на что я действительно способен, — он широко улыбается, закусывая кольцо на губе, и хватает Сольджу за щеки, не прекращая ласкать её изнутри. — И ты увидишь. Я обещаю, нуна, обещаю… — Блять, Чонгук! Сольджу бьется в судорогах, пока изливается на его пальцы. Чонгук ловит её губы в жарком, опьяняющем поцелуе, глотает её кричащие стоны. Он хотел бы притронуться к себе, хотел бы кончить вместе с ней, но он не может оторвать от неё свои руки. Впитывает её наслаждение, зная, что она тает из-за него, что она потеряла контроль из-за него. Нуна обнимает его в ответ, целует ни то с восхищением, ни то с трепетом. Она гладит его по голове, обхватывает ладонями его лицо, притягивает ближе и всё еще трясется от стихающих нот блаженства. Их тяжелое дыхание и хаотичные поцелуи прерывает краткий дзынь, доносящийся со стороны духовки. Чонгук отрывается от нуны, оборачивается, хмурясь, но затем поглядывает на слегка заторможенную после интенсивного оргазма нуну. Пытаясь отдышаться, она жмет плечами и устало утыкается в шею Чонгука. — Капкейки. Взгляд падает на крем, затем на макушку Сольджу, затем опять на духовку. Чонгук широко улыбается, вытаскивает пальцы из нуны, облизывая. Он помогает ей встать, устоять на ногах, снимает с неё фартук, и она даже не сопротивляется. — Я всё сделаю. Хорошо? — Мг. Сольджу не ожидала, что Чонгук практически уничтожит её одними пальцами. Он и сам не ожидал. Но что-то в нуне заставляет его терять контроль; что-то, что с легкостью вытягивает из него настоящую сущность Чонгука. Он надевает на себя фартук, завязывая. Эрекция понемногу спадает, так и не достигнув желаемого пика. Но Чонгук не расстроен. Черт возьми, он бы себя как минимум ненавидел и презирал, если бы он расстроился из-за того, что не кончил. Главное – нуна. То, что он с ней сделал, то, что он ей сказал и что вызвал в ней – намного намного ценнее, вкуснее и приятнее. — Тебе нужно сходить в душ, — говорит Чонгук, и нуна кивает. — Мг. Д-да. Уходит, как будто в трансе. Милашка. Он ведь ничего такого не сделал. Он просто рассказал ей, чем занимался ночью, просто пообещал, что может сойти с ума, если ошейник щелкнет на её шее, а поводок окажется у него в руках. Всё, что довело её до экстаза – Чонгук. Весь Чонгук. Всё, что связано с Чонгуком. Настоящий, сумасшедший Чонгук. Нет ничего лучше нуны, которая любит его таким, какой он есть. Дает себе волю насладиться им так же, как он наслаждается ею. Чонгук намазывает оставшийся крем на капкейки, которого хватает на все двенадцать штук. Он периодически оглядывается на новости, следит за прогнозом погоды, прикидывает, какой из дней будет самым солнечным и теплым, чтобы сводить нуну на свидание. Вылизывая остатки крема с венчика, Чонгук слышит звук уведомления на телефоне Сольджу. Он лежал на подоконнике, совсем недалеко. Отсюда не видно, нужно подойти ближе, разблокировать и прочитать. Ким Чжунки Сольджу, привет! Ты подумала над командировкой? Чонгук знает, кто это. Он читал с ним переписку и не раз. Сотрудник Сольджу, который лез к ней в баре, который никак не может отстать от нуны. Но Чонгук не знал о командировке. Что еще за командировка? С кем она едет? Куда она едет? Но спрашивать не будет. Посмотрим, скажет ли нуна об этом сама. Если нет – Чонгук разузнает сам. Если нужно – Чонгук поедем следом, и Сольджу даже не заметит.