LOVE ME

Чонгук забирает две банки холодного латте из торгового автомата, одну из которых протягивает насупленной нуне. Сольджу принимает напиток, не смотря в глаза, и быстрым движением открывает кофе. Пьет с жадностью и жаждой, с надеждой не просто взбодриться, но и прийти в себя. Чонгук ухмыляется, щелкает своей банкой и делает несколько ленивых глотков. В пять тридцать утра немного прохладнее, чем обычно, зато свежо и по-своему атмосферно. Город только просыпается, в окнах загорается свет, люди выходят на пробежку. Прогуливаясь по пустым улицам, они доходят до закусочной, которая должна была открыться в шесть утра. Чонгук предлагает подождать, облокотившись спиной о железное ограждение, выставленное вдоль проезжей части. Нуна не отвечает, всё еще злится. Она молча подходит ближе, опуская локти на барьер. Он не торопит её. Он всегда готов к разговору, в отличие от нуны. Чонгуку забавно наблюдать за её качелями – то она подлетает вверх, признавая, что она такая же сумасшедшая, как и он; то она падает вниз, притворяясь, что она нормальная. Возможно, Сольджу просто не ожидала, что Чонгук выкинет нечто настолько грязное, опасное и рисковое. Он и сам не ожидал, пока не понял, как ему тяжело без нуны рядом. — Чонгук, зачем ты приехал? — вдруг спрашивает Сольджу, наглядно хмурясь. Плащик, накинутый на плечи, слегка развивается на ветру, открывая спортивные штаны и обычную футболку. У неё волосы распущены с целью хоть каким-то образом скрыть следы, что оставил на ней Чонгук. — Только не говори, чтобы проследить за мной. — Тогда, я промолчу, — ухмыляется Чонгук, прижимаясь губами к банке с до ужаса приторным и холодным латте. Нуна поворачивается к нему, смотрит так, будто он сделал что-то плохое, что-то ужасное. — Я ведь тебе говорила, что вернусь через неделю. — До-о-олго-о-о, — капризно тянет Чонгук, кривясь. — Пять лет для тебя не были долгими, — упрекает Сольджу. — Поэтому сейчас для меня неделя – слишком долго, — он дарит ей очаровательную улыбку, на которую она не ведется. — Я хочу наверстать упущенное. Сольджу фыркает, закатывает глаза и выпивает сразу половину банки. Облизывает губы, прочищает горло и смотрит на магазины по другую сторону дороги. Закрытые, но украшающие улицы освещением. Чонгук наслаждается её профилем, её аккуратным носиком, синяками под глазами, родинкой и мягкой усталостью. Всегда интересно, что творится у неё в голове. О чем она думает? Почему молчит? У неё такой же хаос в мыслях, что и у него, или всё более структурировано? Чонгук не может ни о чем думать, кроме нуны. — Ты мне так и не говорил, чем зарабатываешь на жизнь. Ожидаемо. Чонгук знал, что когда-то она спросит, и он не сможет уйти от ответа. — А должен? — Про меня ты знаешь всё. Расскажи, чем занимается мой парень, — смотрит на него с ухмылкой, не понимая, как это сладкое сочетание “мой парень” звучит с её уст. Сольджу так легко манипулировать, но сам Чонгук тает, стоит ей признать, что они встречаются. — Тебе не понравится. Ты будешь сильно ругать меня, нуна, — он улыбается, допивает кофе и кидает пустую банку в ближайшую мусорку. — Ты всё равно должен мне рассказать. — Должен? — Чонгук наклоняет голову, с интересом смотря на Сольджу из-под козырька кепки. — Да, должен. Если ты хочешь, чтобы мы и дальше были вместе, я должна знать, кем работает мой парень, — повторяет нуна, и Чонгук тихо мычит. — Ты приехал в Инчхон, ты снимаешь квартиру в Сеуле, у тебя недешевая техника, всегда новая и чистая одежда. Я ведь помню, каким ты был пять лет назад, — она хмурится, пока Чонгук поражается её наблюдательности. — К тому же, ты бросил университет. У тебя нет образования, и ты… как-то справляешься. Сольджу всегда могла грамотно объяснить. Доходчиво и понятно. Чонгуку нравится, как она осторожно пытается доказать важность её вопроса, необходимость услышать ответ. Но она не понимает, что, если бы Чонгук хотел, он бы продолжал ходить в обношенных тряпках, слушать музыку через старые, дешевые наушники и жрать сплошное второсортное дерьмо. Он мог бы, чтобы вызвать жалость, чтобы вызвать желание позаботиться о Чонгуке. Но у него изначально был совершенно другой план. — Хм… окей, — он жмет плечами, засовывает руки в карманы ветровки. — Я работаю в даркнете. Сольджу хлопает глазами, хмурится еще больше. — Эм… — Ты никогда не слышала? — улыбается Чонгук, вопросительно поглядывая на нуну. — Отчасти, — в ней проскакивает легкая тревога, возможно даже паника, ведь, судя по всему, она знает о даркнете. — Что ты там делаешь? — Разное, — он поворачивается к ней лицом, облокачиваясь спиной о железное ограждение. — Но, в целом, я занимаюсь тем, чем всегда хотел. Чонгук даёт ей шанс вспомнить их первую встречу, и Сольджу не нужно много времени. — Информацией. — Ага, именно, — ухмыляется Чонгук. — Ищу, продаю, перепроверяю. Копаю глубже, чем журналисты. Документы, переписки, сделки, имена. Знаешь, сколько стоит якобы удаленная переписка крупного чиновника и его шлюхи-любовницы? Или база данных закрытого форума? — он улыбается слишком невинно как для того, кто торгует секретами. — Номера, схемы, сливы, бэкдоры, черновики сделок, архивы. Я ищу то, что другие прячут. Сольджу сглатывает. Не боится, но осуждает. Чонгук знал, что ей не понравится, знал, что она не одобрит его выбор. Но он ведь предупреждал. Очень давно. — И кому ты это продаешь? — тихо спрашивает, крепко сжимая почти пустую банку. — Тем, кто покупает. — И как много грязи ты раскрыл? Продал? — Достаточно, чтобы купить пентхаус в центре Сеула, — беспечно жмет плечами, отводит взгляд, с нескрываемым удовольствием ощущая на себе шокированный взгляд нуны. Не верит. Сначала. Но её отрицание не займет много времени. — Ты шутишь, — она смеется, но затем меняется в лице, когда Чонгук поворачивается к ней с прежней озорной улыбкой. — Не-а. Нуна, я ведь всегда хотел быть тем, кто полностью обеспечит тебя, — признается почти шепотом, интимным и мягким, делая шаг к застывшей Сольджу. — Тот, на кого ты можешь положиться. Тот, кто всегда тебя поддержит. Это я, нуна, — Чонгук аккуратно касается костяшками её холодной щеки. — Ты можешь уволиться, и я обеспечу тебе всю твою жизнь. Сольджу сглатывает, не в силах оторвать взгляда, не в силах сделать шаг назад. Оттолкнуть, остановить. Нуна смотрит на него, как на мираж при горячке; как на призрака, что растворяется в дыме при малейшем контакте. Затем – смех. Чонгук не против. Чонгуку нравится, когда она смеется, даже так громко и абсурдно. — Не смеши. — Я серьезно. Хочешь, прямо сейчас купим квартиру? Чонгук достает телефон, заходит в приложение по продаже имущества, но не успевает даже адрес вбить – нуна накрывает экран ладонью, толкая к железному забору. Вместо недоверчивого хихиканья – страх, который ничуть не удивляет. — Чонгук, остановись! Это правда не смешно! Нуна такая милая. Почему она так против? Разве ей не хочется положиться на Чонгука? Разве ей не хочется жить свободно? Он крепко обнимает её, притягивая к себе, чувствуя дрожащее возмущение, что щипает тело. Нуна хмурится, тяжело дышит, натурально паникует и не знает, что делать. Пытается взять ситуацию под контроль, но что-то не получается. Чонгук не упускает возможности и решает успокоить её мягким, чувственным поцелуем, согревая её сладкие после латте губы. Сольджу не сопротивляется, но и не отвечает. Застыла, как статуя, но, в конечном итоге, сдалась. Нуна целует не с тем же желанием и жаждой, что час назад, но с мольбой и просьбой одуматься. Чонгук отпускает её губы, глубоко дыша. — Ты будешь жить со мной, нуна, — мечтательно шепчет, но получает в ответ ожидаемое непринятие. — Не буду. Нет. Чонгук, это… это какое-то сумасшествие. — А если я сделаю всё, как нравится тебе? М? Выберешь мебель, выберешь цвет стен, выберешь дизайн – всё будет так, как хочешь ты, — Чонгук утыкается лбом в её лоб, наслаждаясь её растерянностью, её чересчур искренними глазами. Всегда такая красивая. — Хочешь, купим дом? Может, хочешь два дома? В двух городах? — Ты сошел с ума, — она мотает головой, хмурится, но в ответ слышит смех. — Ты только поняла? — ухмыляется Чонгук. — Нет, ты действительно сошел с ума. Быть со мной, встречаться со мной, спать со мной – это не одно и то же, что и полное, черт возьми, обеспечение, — хмурится нуна. — Я… я так не могу, Чонгук. — Но почему? — куксится, крепче обнимая Сольджу. — Разве ты не хочешь просыпаться в час дня в будний день? Не волноваться за работу? Не волноваться вообще ни о чем? — Нет. Чонгук злится. Чонгук злится, ведь в какой раз она врет самой себе. — Ты хочешь, нуна. — Нет, я… — Хватит быть правильной, — мягко выдыхает, преподнося её ладонь ко рту и целуя её костяшки. — Будь со мной честной. Сольджу глубоко вздыхает, облизывает губы. Болезненно кривится, как будто губы Чонгука – острое лезвие. На ней сомнение, которым она так любит прикрываться. — Я не могу, — отвечает тише, но тверже. — Я люблю свою работу. Я сойду с ума, Чонгук, если у меня не будет работы. — Но ты всегда будешь со мной, — шепчет влюбленно, не сдерживая восторга от одной лишь мысли, что нуна может остаться рядом с ним навечно. — Только со мной. Никаких сотрудников, которые пытаются тебя споить. Никаких пресных обедов, ланчей с твоими псевдодрузьями. Никаких командировок. Только ты и я. Сольджу сглатывает, внимательно наблюдая за Чонгуком: за его широкой улыбкой, за его сияющими ни то одержимостью, ни то страстью глазами, за его обжигающим желанием. Он хочет услышать только “да” и больше ничего. Сольджу знает, поэтому в её тоне ощущается присущая ей серьезность. — Ты не посадишь меня на цепь, Чонгук. Он хмурится, немного отодвигается, чтобы внимательно рассмотреть её лицо. Неужели она правда думает, что он сделает хоть что-то против её воли? — Ты можешь посадить меня на цепь, — жарко шепчет, наклоняясь ближе, касаясь её носа своим. — Буду всегда рядом, буду всегда бегать за тобой, — Чонгук ухмыляется, замечая легкую искорку в её широко раскрытых глазах. — Скажешь: “К ноге” – я буду у твоих ног. Скажешь есть с миски, я буду есть с миски. Скажешь отлизать, я отли-… — Хватит, — Сольджу накрывает его рот ладонями, краснея и тяжело дыша. — Перестань, — шепчет, оглядываясь по сторонам, но улицы всё еще пустые. Чонгук выгибает бровь, ухмыляется. Он целует её пальцы, прикусывая кожу, из-за чего нуна одергивает руки. — Не ты ли измазала себя кремом и разрешила мне вылизать тебя? Сольджу хочет вновь закрыть ему рот, но он уворачивается и крепко прижимает её к себе. Чонгук путается носом в её волосах, блаженно вдыхая запах шампуня. Несмотря на то, что нуна пользовалась мылом с отеля, она всё равно источала тот самый молочный, солнечный аромат, который позволял Чонгуку чувствовать себя в безопасности, чувствовать себя дома. Сольджу сжимает его куртку, лицом утыкаясь в его плечо. — Я тогда не знала, что ты… что ты настолько сильно хочешь, чтобы я была рядом, — выдыхает, ощутимо ослабевая в его руках. Чонгук смеется, гладит её по спине, трется носом о её волосы. — Ты реально думала, что я шучу? Что я молол бред, находясь в состоянии аффекта? Нет. Неужели ты думала, что я не серьезен, нуна? — Чонгук расстроенно дуется, отодвигаясь и смотря в глаза Сольджу. — Неужели ты рассчитывала, что мы просто будем заниматься сексом? М? Ты обижаешь меня и мои чувства. — В любом случае, ты не можешь тратить все деньги на меня. Чонгук фыркает. — Могу. — Ты общаешься с мамой? Ты помогаешь ей? Хм? Мама? Какого хуя она вспомнила его мать? Сольджу никогда не сможет разозлить его до кипящей в венах крови. Дело не в нуне, дело в его матери, которая всё еще не дает ему покоя. Чонгук хмурится, сжимая челюсти и смотря на Сольджу несколько мертво, несколько отчужденно. Мать. Нет, она не мать. Она продала жилье, не спросив своего сына, пока тот был в армии; она никогда не проявляла к нему должного внимания, зато трахала первых попавшихся с улицы мужиков; она видела в своем сыне ошибку, напоминая ему об этом из раза в раз. Она была кем угодно, но не матерью. Шлюхой, сукой, стервой, но не матерью. Чонгук отпускает Сольджу, пытается не выходить из себя. Он не простит себе, если покалечит её, если сделает ей больно. Он должен успокоиться, он должен сделать глубокий вдох и сконцентрироваться на нуне, которая внимательно наблюдает за ним. Удивлена, но не напугана. — Нет, — шипит сквозь зубы Чонгук. — Почему? — хмурится Сольджу. — Чонгук, она твоя ма-… — И что? — горько фыркает Чонгук, засовывая руки в карманы куртки. — Она ведь ради тебя наняла меня. Она старалась ради тебя. — Откуда ты знаешь? — Я знаю, Чонгук. — Ты не знаешь, ну-на, — мрачно шипит Чонгук, наклоняясь ближе, замечая, как Сольджу делает шаг назад. — Ты не знаешь, как сильно я её ненавижу. К тому же, с твоей стороны очень лицемерно поучать меня. Ты, как, часто видишься со своими родителями? — он выгибает бровь, но затем ухмыляется, замечая, как Сольджу сглатывает и отводит взгляд. — Что? Думаешь, я забыл? Тебя не любили так же, как и меня, нуна. — Н-нет, они… — Ты нуждаешься в любви так же, как и я, нуна, — шепчет Чонгук. — Твои родители такие же мрази, как и моя мать. Сольджу хватает его за ворот куртки, но даже не дергает. Лишь предупреждает. Смешно. Нуна ведь понимает, что она слабее Чонгука? Намного слабее. — Ты не знаешь моих родителей. — Но я знаю тебя, — неожиданно мягко произносит Чонгук, аккуратно обхватывая пальцами её кисть. — Думаешь, кто виноват в том, что ты такая? Дергается, но не отпускает. Моргает, но не отвечает. Понимает, но молчит. Да. Как он и думал. Проблема никогда не была в Чонгуке или в Сольджу. Проблема всегда была в их родителях. Нуна считает, что он ничего не знает о её маме и папе, забывая, кто он и что он умеет. Чонгук знает всё, что нужно, чтобы с уверенностью сказать, что родители Сольджу – уроды, которых он хотел бы проучить, которых он бы хотел наказать, ведь то, через что они заставили её пройти, не выглядит, как забота, но как блядское издевательство. Чонгук помнит записи, помнит фотографии, снимки рентгена. Раньше, он не видел ничего особенного в том, что у Сольджу когда-то была спортивная травма. Но его всегда интересовало: почему она бросила профессиональное плавание? Она занимала первые места, вырывалась вперед, получала медали и, наверняка, мечтала о большем. Но в один день она неожиданно попала в больницу, где врачи вынесли заключение: перелом плечевой кости. Удивительно, что как раз после этой травмы Сольджу забыла о плавании и концентрировалась на учебе. За последние пять лет Чонгук научился копать настолько глубоко, что смог отрыть запись с камер наблюдений десятилетней давности. Магазин, на лестнице которой Сольджу сломала кость. Магазин, куда она всегда ходила с мамой. Магазин, который уже давным-давно закрыт. Чонгуку стоило многого, чтобы не уничтожить мать Сольджу в тот же день, когда он смотрел видео, когда он своими глазами наблюдал за тем, как она столкнула свою дочь с лестницы. За одну секунду сломала ей не просто кость, но и жизнь, навсегда заключив её в оковы редактора – более стабильной работы, в отличие от плавания. Нуна никогда не упоминала мать или отца, она никогда не делилась теплыми воспоминаниями со своего детства. Переводила тему, если Чонгук спрашивал, или врала, если Чонгук настаивал. Даже в книжном магазине, скрываясь между полок и перешептываясь с Ынче, она не выдерживала разговора о родителях. Чонгук смотрел фотографии с соревнований, и нуна горела ярче летнего солнца. Низкая, маленькая, но непобедимая, целеустремленная, готовая на всё ради победы. Чонгук смог почувствовать в ней тот же свет всего лишь раз – в их первую, совместную ночь, когда она призналась, когда она растаяла, когда она влюбилась в него. Нуна нуждается в нем так же, как и он – в ней. И так будет всегда. — Мои родители всегда хотели только лучшего для меня, — шепчет Сольджу. У неё дрожат пальцы, у неё участилось дыхание и явно ускорилось сердцебиение. Но, конечно же, она тут же переводит стрелки на Чонгука. — Твоя мама всегда хотела, чтобы ты хорошо сдал экзамены, чтобы ты поступил, чтобы ты был счастливым, и… — Моя мать просто хотела избавиться от меня, — выдыхает Чонгук. — Ничего более. Выкинуть из дома, чтобы я не сидел у неё на шее. Мама никогда не старалась для меня. Она всегда старалась только для себя, — тихо говорит Чонгук, удивляясь собственному неожиданному спокойствию. — Но, если моя мать попросту не трогала меня, то твои родители были не прочь самолично уничтожить собственную дочь. Вот оно. Опять. Нуна опять выставляет оборону. Губы сжимаются в тонкую линию, взгляд отражает фиктивное бесстрастие, ладони сжаты в кулаки. Понимает ли она, о чем говорит Чонгук? Знает ли она, что произошло возле продуктового магазина? Поверит ли она, если Чонгук покажет? Тишину разрывает звук маримбы. Нуна вздрагивает, моргает, будто только проснулась, и лезет в карман за телефоном. Прикладывая трубку к уху, отворачивается от Чонгука. — Да? Вышла… прогуляться. Я плохо спала и решила немного проветриться, — выдыхает Сольджу и ладонью трет шею. — Ты уже встала? Возьму кофе и вернусь. Тебе взять что-то? Хорошо. Буду через минут двадцать, — нуна блокирует айфон и глубоко вздыхает. Когда она поворачивается обратно лицом к Чонгуку, он видит в ней усталость и неожиданную апатичность. — Мне нужно идти. Чживон проснулась. И что? Они ведь не закончили разговор, нуна ведь проводит утро с ним, а не с Чживон. Почему она вообще покупает ей завтрак? Почему она отвечает на её звонки? Почему она так печется о том, что Чживон проснулась? Чонгук, видимо, устал не меньше. Недостаток хорошего сна сказывается на его нервной системе, терпении и словах. Но больше всего он страдает из-за отсутствия контакта с нуной, которая вновь выпархивает из его ладоней. — Ты ведь знаешь, что я не отстану от тебя, — напоминает Чонгук. — Знаю. Знаю, — выдыхает нуна и трет пальцами глаза. — Возвращайся в Сеул. — Мы не договорили. — Я… дай мне время подумать, хорошо? О твоём предложении. Чонгук хмурится, делает шаг. — Сколько? — Я не знаю. Он раздраженно цыкает, закатывает глаза и капризно шатает ногой. — Так всегда. Ты всегда так поступаешь. — Как? — Бежишь, — щурится Чонгук. — Опять. — Но ты ведь догоняешь, — шепчет нуна, вынуждая Чонгука застыть. — Ты будешь меня догонять, как бы далеко я не бежала. Верно? Черт. Черт… — Да. Верн-… Почему она его целует? Почему она так сладко издевается над ним? Дразнит, виляет хвостом прямо перед его носом и тут же исчезает, оставляя за собой запах шампуня с отеля и привкус сладкого латте на губах. Пользуется Чонгуком, играется с Чонгуком. Сама же садит его на поводок, но затем уходит, бросает, слушая долгие завывания и скулеж. И Чонгуку нравится. — Нуна! Не успевает Сольджу зайти в только открывшуюся кофейню, как останавливается. Открыв двери, она вопросительно смотрит на Чонгука, дает ему последние минуты своего времени. — Что? — Проверяй почаще электронную почту. Чонгук шлет ей воздушный поцелуй и уходит, чувствуя на спине её взгляд, её бесконечные вопросы и четкое желание догнать, остановить, допросить. Но нуна ничего не делает. Двери закрываются, она исчезает в кофейне, пока Чонгук лениво шагает в сторону поезда. Возможно, он всегда догоняет, но, иногда, он может сорваться с поводка. И как тогда нуна будет его искать?