LOVE ME

Три месяца молчания, три месяца нестерпимых мучений. Чонгук знал, что ему будет сложнее, чем Сольджу. Но у него не было выхода. Нуна ему не верила, и он должен был доказать ей, что говорил правду, что он был серьезен, что он никогда не шутит. Но, с другой стороны, было забавно наблюдать за тем, как нуна пытается отыскать его. Забавно и безумно приятно. Сольджу писала сообщения, короткие и длинные, где она то извинялась, то угрожала, то жаловалась или умоляла. Сольджу звонила почти каждый день, но спустя месяц тишины, она ограничилась звонком в неделю. Сольджу оставляла голосовые, где плакала, где ругалась, где просила и просто говорила. Через месяц после исчезновения Чонгука, она выбросила его овечку. Но у него всё равно было предостаточно способов следить за ней: камеры, сети, телефон. Несмотря на своё отсутствие, он не мог бросить её без присмотра. Чонгук волновался, что она найдет себе кого-то другого, что она разочаруется в нем еще больше, что она не простит ему столь длительную и неожиданную паузу. Но какого же было его удивление, что она страдала, что она места не могла себе найти. Сольджу пила первый месяц, на второй уменьшила дозу до двух бутылок вина в неделю. На третий месяц она отказалась от выпивки в одиночестве и пила только соджу по пятницам с коллегами. Сольджу ни с кем не спала, ни с кем не встречалась, пораньше уходила с офиса и как можно позже ложилась спать. Чонгук наблюдал за ней через камеру на ноутбуке, когда она составляла отчеты или отвечала на рабочие звонки; когда она включала музыку на ютубе или дораму на фоне; когда она смотрела кино или… порно. Чонгук сохранил все семь записей, когда нуна мастурбировала перед ноутбуком. Не зная, что за ней следят, она не стеснялась зажимать зубами простынь и тереться бедрами о подушку; она развязно хныкала и стонала, пока ласкала себя пальцами; она грубо мяла свою грудь и металась по кровати, пытаясь достичь желаемого оргазма. И, блять, каждый раз, когда нуна кончала, с её прекрасных, сочных губ слетало одно единственное имя. — Чонгук! Он чудом не сорвался. Он чудом не послал всё к черту и не отправился прямиком к ней в квартиру. Он был на грани при каждом её вздохе, при каждом её затуманенном взгляде и плавном движении тела. Знала ли она, что он следит? Знала ли она, что он смотрит, даже без помощи овечки? Но Чонгук придерживался плана. Ведь он делал всё не ради себя, но ради нуны. Чонгук проверяет время на наручных часах. Через двадцать минут у Сольджу заканчивается рабочий день. Он немного волнуется, но мимолетные взгляды и шепот прохожих придает ему уверенности. Чонгук хотел произвести впечатление на нуну, поэтому потратился на костюм цвета спелой пшеницы и хлопковую рубашку в серо-белую полоску. Кожаный пояс от Луи Витона, черные туфли от Дольче Габбана, цитрусовый одеколон от Диор. Черная BMW, о которую Чонгук облокотился, сверкала под лучами закатного солнца. На задних сиденьях пакеты с подарками для нуны, что не терпелось вручить. Раскусывая апельсиновый чупа-чупс, он хрустит леденцом, проглатывая фруктовую сладость. Если бы нуна не сказала бросить курить, он бы всё еще игрался сигаретами. Но Чонгук хочет не просто хороший запах со рта, но и приторный вкус на языке. Он не удивится, если узнает, что отныне апельсин и всё, что с ним связано ассоциируется у нуны с ним. Люди постепенно покидают офисное здание. Чонгук еще раз проверяет время. Сольджу задерживается. Нервно впиваясь зубами в пластиковую палочку, что осталась от чупа-чупса, Чонгук лезет в телефон, чтобы проверить камеры наблюдения внутри офиса. Но только он заходит в приложение, как двери распахиваются, и он слышит голос, который последние три месяца слушал через наушники. Очаровательная, волшебная нуна, немного уставшая, но мило болтающая с Чживон и Чжунки. Белая рубашка с закатанными по локоть рукавами, серый, вязанный жилет, широкие, черные штаны и ботинки. Несмотря на то, что на ней пасмурные, монотонные цвета, она всё равно сияет для Чонгука ярче чистого алмаза на солнце. Небольшая сумка перекинута через плечо, распущенные волосы аккуратно лежат на плечах. Нуна идет совсем не спеша и замечает Чонгука лишь благодаря Чживон, которая настойчиво толкает её локтем в бок. Сольджу меняется в лице и тут же останавливается, когда её взгляд падает на Чонгука. Кажется, будто она вообще перестала дышать. Стоит, как вкопанная, отказываясь идти дальше. Чонгуку трудно не подскочить к ней зайчиком. Руки чешутся обнять её, коснуться её, вновь почувствовать её губы своими и втянуть носом свойственный лишь нуне аромат. От одной только мысли, что сегодня Чонгук проведет всю ночь с Сольджу и только Сольджу вынуждает рот наполниться слюнями. Вытащив палочку от чупа-чупса со рта, он медленно подходит к нуне, широко улыбаясь. Но не успевает он хотя бы поздороваться с ней, как ему в плечо прилетает удар сумкой. Какое-то дежавю. Приятно дежавю. — Козел! — кричит на всю улицу Сольджу, не обращая внимания на шок со стороны Чживон и Чжунки, которые решили отойти подальше. — Какого хера ты не отвечал?! — Нуна, я… ау! — Никакого ответа, никакого звонка! — Ау! Нуна, переста-ай! Что у неё там в сумке вообще? Но Чонгука били и посильнее. Он просто удивлен, что нуна не может остановиться. — Ты игнорировал меня три месяца! Ты думаешь, что это смешно?! Да?! Я думала, что с тобой что-то случилось! — она бьет еще раз, только теперь Чонгук слышит, как у неё дрожит голос, и как она сдерживается, чтобы не разрыдаться. — Я тебя ненавижу! Ты – придурок! — Нуна, но я… — Закрой рот! — она опускает сумку, держась за её ручки, как за цепь. — Скажи спасибо, что я не подала на тебя в розыск! Смешно было? Смешно? Классно?! Я ночами… ночами не спала, я… я не знала, что думать! — Сольджу всхлипывает, то расставляя руки, то беспомощно опуская. — Я писала тебе, звонила… я даже твою маму нашла! Ненавижу тебя! Ненавижу тебя, твои дурацкие выходки и всё, что с тобой связа-… У Чонгука сердце разрывается на части ни то от радости, что нуна плачет из-за него, ни то от грусти, что… черт возьми, нуна плачет из-за него. Он притягивает её к себе до того, как поймет, где они. Он целует, затыкая её, держа в своих руках. Привкус апельсина смешивается с её солеными слезами, на кончике её языка ощущается растаявший клубничный леденец. Чонгук чувствует, как она сопротивляется, как она пытается оттолкнуть его, но почти сразу сдается. Наверное, так он должен был бы поцеловать её спустя пять лет разлуки. Наверное, так он должен был бы прижаться к ней в клубе. Но тогда нуна не осознавала собственных чувств, не была свободна, тогда она боялась и себя, и Чонгука, но сейчас… Он отрывается до того, как окончательно потеряет контроль. Один единственный жасминовый запах её духов сводит с ума. Сольджу тут же утыкается в его плечо, пряча заплаканное лицо, потекший макияж и порозовевшие щечки. Впивается руками в воротник его пиджака, втягивает в себя сопли и пытается успокоиться. Чонгук обнимает её как можно крепче, прижимая к себе, и не тратит возможности подарить Чжунки злорадную ухмылку. Последние три месяца он неустанно подкатывал к нуне, надеясь на что-то. Но теперь он напряженно сглатывает, недовольно хмурится и разочарованно вздыхает. Сольджу принадлежит Чонгуку. И только Чонгуку. Чживон же сдержано улыбается и машет рукой в знак приветствия. Она меньше всех вызывает отвращения. — Успокойся, нуна, — ласково шепчет Чонгук, поглаживая её по спине. — Я готова задушить тебя, — бурчит куда-то в плечо, вызывая смешок. — Я не буду против, ты же знаешь, — улыбается Чонгук и обхватывает её лицо ладонями. Большими пальцами он вытирает потекшую тушь, влюбленно смотрит в её покрасневшие глаза и отговаривает себя усыпать её личико поцелуями. — Пошли. У меня для тебя сюрприз. — Подожди, — хрипит нуна и оглядывается на коллег. — Я договорилась поужинать с… — Она со мной, — сообщает Чонгук, наглядно обнимая Сольджу за талию и притягивая к себе. По большей части, он обращается к Чужнки, который смотрит не только с раздражением, но и с завистью. Неудачник. — Да, конечно! — широко улыбается Чживон. — Хорошего вам вечера! Когда они садятся в машину, Чонгук заботливо пристегивает всё еще растерянную нуну. Она осматривает салон, хмурится, когда видит гору пакетов на задних сидениях. Пытливым взглядом рассматривает костюм Чонгука, его внешний вид. Нуна замечает отсутствие кольца на губе, свежеподстриженный андеркат и пирсинг в брови. — Почему каждый раз, когда ты исчезаешь, вместо прошлого Чонгука появляется совершенно новый и незнакомый мне Чонгук? — хрипит, вытирая слезы предложенными сухими салфетками. — Не новый, — смеется Чонгук, пристегиваясь и заводя мотор. — Улучшенный. — Где ты был всё это время? Чем ты занимался? Почему ты мне не отвечал? Ты должен мне рассказать абсолютно всё, — нуна поднимает указательный палец, угрожая и требуя, что не может не умилять. — Я расскажу. Но после сюрприза, — мурлыкает Чонгук, выезжая на дорогу. Держа одной рукой руль, второй он лезет в кармашек двери и протягивает Сольджу бутылку с водой. — Попей и расслабься. Нуна фыркает, мотает головой, но, всё же, пьет. — Расслабься. Как я могу расслабиться? — закрывая бутылку, она опускает её себе на колени и откидывается на спинку сиденья. — Ты внезапно исчез и так же внезапно появился. Когда-нибудь я окончательно свихнусь из-за тебя. И… вообще, откуда у тебя права? Откуда машина? Почему ты выглядишь… вот так? — нуна жестом окидывает Чонгука, выжидающе смотря на него, но всё, что получает в ответ – ангельскую улыбку. — После сюрприза, — терпеливо повторяет, кидая взгляд на недовольную Сольджу. — Ты ненормальный, Чонгук, — бормочет, скрещивая руки на груди и смотря в окно. Когда они заезжают в густонаселенный, престижный квартал, нуна ощутимо напрягается. Почему-то её пугает то, с какой уверенностью Чонгук заезжает в подземный паркинг одного из многоэтажных, жилых зданий; с какой легкостью он проводит её в лифт, прикладывает карту и вводит нужный код; с каким воодушевлением он приобнимает её за плечи, толкает внутрь двухэтажного пентхауса и подводит прямо к французским окнам во всю стену, откуда открывается чарующий и захватывающий вид на вечерний Сеул. Нуна молчала всю дорогу. Бледная, шокированная, не в силах найти ни единого слова, кроме как: — Нет. Нет. Нет. Ты не… — Добро пожаловать в наш новый дом, ну-на, — ухмыляется Чонгук, от счастья прикусив нижнюю губу. Сольджу вздрагивает. Чонгук окутывает её руками, прижимая спиной к себе. Крепко, так, что она не выберется, что она не убежит, что она вынуждена смириться. Он приковывает её, впитывая каждый её вдох, чувствуя её взволнованное сердцебиение и ощущая легкую дрожь. О чем она думает? Нуна смотрит вправо, влево, как будто пытается удостовериться в реальности происходящего. Квартира еще совсем пустая. Чонгук не хотел делать что-либо без нуны. Он ведь обещал, что они обставят всё так, как пожелает Сольджу. Пентхаус продавался с покрытыми в белый стенами и готовым везде деревянным полом, который в ванной сменялся плиткой, а в гостиной, коридоре и на лестнице – мрамором. Никакой мебели, никаких штор, никаких люстр. Одинокие лампочки, голые провода и проложенные трубы. Когда Чонгук подписывал бумаги о покупке и получал ключи, единственное, о чем он мог думать – лицо нуны, которое всё еще не выражало ничего, кроме безмолвного шока. — Как тебе? — не выдерживает Чонгук, касаясь подбородком плеча Сольджу, но она лишь сглатывает. — Я… я же сказала, что подумаю, — выдыхает, нервно облизывая губы. — У тебя было целых три месяца. Но, я – терпеливый, поэтому даю тебе столько времени, сколько нужно, — улыбается Чонгук, заведомо зная, что она не сможет отказать. Он берет её за ладонь и ведет на второй этаж. — Я просто дам тебе ключи и всё. Рассматривая три ванных комнаты, две спальни, две гардеробных, кухню и кабинет, Сольджу, в какой-то момент, прикладывает ладонь ко лбу. То ли у неё разболелась голова, то ли она попросту поражена выходке Чонгука. Нуна передвигается медленно, периодически хмурясь и зависая на одном месте. Когда они возвращаются на первый этаж, Сольджу останавливается, вынуждая остановиться и Чонгука. — То, чем ты занимаешься – это легально? Переживает. Нуна вновь переживает, и это не может не греть душу Чонгуку. — А что? Боишься, что меня арестуют? — хихикает, притягивая Сольджу ближе. — Боюсь стать соучастницей, — шепчет, внимательно смотря в глаза. О, так она помнит? — Как ты думаешь, продавать секреты, не спрашивая разрешения – легально? — спрашивает, переплетая с нуной пальцы. — Нет. — Нет, — кивает Чонгук и подносит её костяшки к своим губам. — Но я в безопасности. — Я так не думаю. Я, конечно, не юрист, но… но исчезнуть на три месяца, а потом приехать на крутой тачке и купить такую квартиру – это не безопасно. Чонгук глубоко вздыхает, сладко улыбаясь и смотря на Сольджу. — Нуна так волнуется за меня, — шепчет и трется о тыльную сторону её ладони. — Скажи, что тебе нравится, — просит, кидая на нуну умоляющий взгляд. Он ведь так старался для неё, он ведь всё это делал для неё. Сольджу всё еще легко манипулировать. Её трепетное сердечко не выдерживает, и она признается, что: — Нравится. Очень нравится, — выдыхает нуна, осматриваясь по сторонам. — Но тут так пусто. Где все твои вещи? — Пока не перевез. Хотел, чтобы мы вместе всё купили, обустроили. М? — Чонгук опускает их руки и ведет обратно к окну, чтобы нуна смогла посмотреть на закат, чтобы она смогла насладиться живописным видом на Сеул. Сольджу трет пальцами виски, проводит ладонью по лицу и глубоко вздыхает. — Зачем я вообще согласилась быть твоим репетитором? Чонгук смеется в ответ. Возможно, нанять Сольджу было чуть ли не лучшим решением его матери. — Нуна, если бы не ты, то я не знаю, где и кем бы я был. Смог бы я позволить себе всё это? Смог бы я жить хотя бы ради себя? — он ухмыляется, ощущая, как она крепче сжимает его ладонь. — Нуна, ты всё еще не понимаешь, насколько ты важна для меня. — Понимаю. Я прекрасно это понимаю, — выдыхает Сольджу, нечитабельно смотря на Чонгука. — Нет. Не понимаешь, — он обхватывает её лицо ладонями, ощущая мягкую кожу её щечек, легкую припухлость её век и жар её покрасневшей кожи. — Пожалуйста, нуна, переезжай ко мне. Тебе не нужно платить за аренду, тебе ни о чем не нужно волноваться. Я сделаю тебя счастливой, я сделаю всё, чтобы ты была счастливой, — шепчет Чонгук, усыпая её поцелуями. — Уволься и будь со мной, будь рядом… будь моей, нуна. У Сольджу учащается дыхание, она почти что дрожит от потока чувств, что на неё взваливает Чонгук. Он давно высчитал одну из самых выгодных тактик – душить её признаниями. Ведь она точно так же зависима, как и Чонгук. Одинаковые. — Я, наверное, схожу с ума, — тихо говорит Сольджу, вызывая улыбку. — Вместе со мной. — Я… я думала отказаться. Но затем ты исчез, и я поняла, насколько сильно я ошибалась. Три месяца оказались хуже, чем пять лет, — она говорит искренне, она говорит честно, и Чонгук сглатывает. — Я не могла ни с кем спать, не могла даже представить себе, чтобы у меня в кровати оказался кто-то, но не ты. Я волновалась за тебя, — она проводит ладонями по его груди, по его воротнику, по его плечам, пока Чонгук просто стоит и слушает. — Хотела вновь увидеть тебя, поцеловать, обнять, потрогать, услышать твой голос, услышать твоё “нуна”, — Сольджу улыбается, восторженно вздыхая и поднимая взгляд на лицо Чонгука. — Вновь посмотреть в твои большие глаза и увидеть там сплошную одержимость мною. Одержимость. Их одержимость всё еще взаимна, верно? Три месяца лишь ухудшили ситуацию, как для Чонгука, так и для Сольджу. Они оба испробовали сочность и терпкость фрукта, не обращая внимание на кисловатый привкус и легкое жжение на языке. Вместо ожидаемой горечи – желание откусить кусок побольше. Чонгук плотоядно улыбается, по привычке закусывая губу в районе отсутствующего кольца. — Ты одержима мною не меньше, нуна. — Возможно, — признает слишком легко и честно. — У нас… не получится нормальных отношений, да? — Нет. У нас получится лучше. У такого, как я, и такой, как ты, не будет отношений. У нас будем мы и только мы. Глаза нуны слегка расширяются, в ней что-то щелкает. Сольджу моргает, прокручивая в голове, и тихо говорит: — Я звонила маме. Чонгук дергает бровями. — О, так ты, всё же, получила письмо? — ухмыляется, вспоминая, как отправил ей на электронную почту в день своего исчезновения любопытный файл с видеозаписью. — И как тебе? Понравилось? Ты такая милая, когда была маленькой. — Мама всё отрицала, — не желая оттягивать, рассказывает нуна. — Потом я позвонила папе. Он тоже отрицал, — в ней проскакивает знакомая апатичность, что просыпается в ней каждый раз, когда тема касается её родителей. — Я скинула им видео. Они сказали, что это всё подделка, — на её губах растягивается горькая усмешка, и та боль, которую Чонгук слышит в ней, злит. — Они сказали, что это всё искусственный интеллект. — Они знают про ИИ, но не знают про честность? — фыркает Чонгук. — Я тоже так думала. Я думала, что ты всё подделал, но… затем, я много думала. Анализировала своё детство. Вспомнила, что все мои медали “потерялись”, по словам матери. Вспомнила, что все фото с соревнований куда-то исчезли. — Хочешь, проучим их? — не выдержав тяжести и грусти, с какими говорила нуна, спрашивает Чонгук. — М? Хочешь, я вытащу все их грязные секреты и сделаю так, чтобы их никто никогда нигде не взял даже на самую ущербную должность? Никто не будет с ними общаться, их будут судить, избегать, они… — Нет, — перебивает нуна, аккуратно касаясь его шеи. В ней нет ужаса, страха, но она знает, когда нужно остановить Чонгука. — Не надо. Я не хочу им… мстить. Всё еще слишком добрая, слишком добродушная. Возможно, поэтому ей всё еще тяжело свыкнуться с мыслью, что она не сильно-то и отличается от Чонгука. У него нет совести. У него есть лишь желание. Чонгуку плевать на всех, кроме нуны, но она почему-то никак не может поставить ни себя, ни его на первое место. Он должен это исправить. — Пообещай мне кое-что. — Что? — Ты забудешь о них так же, как я забыл о своей матери. У тебя есть я. Только я о тебе забочусь, только мои чувства настоящие, нуна, — горячо выдыхает, окутывая её талию руками и прижимая к себе. — Тебе никто больше не нужен. — Чонгук, я… — Пожалуйста, нуна, — мягко шепчет, даря ей сладкий поцелуй в губы. — Мы создадим свою семью, где будем только мы вдвоем, — целует еще раз, зная, как ей больше нравится; зная её слабые места. — Я навсегда буду твоим, и ты навсегда будешь моей, — еще поцелуй, и еще. — Ты ведь хочешь этого, да? Да? — Ч-Чонгук… Ловит момент – проникает в её рот языком, не сдерживая стона. Безумно приятная, мягкая, чарующая. Нуна всегда такая вкусная, всегда такая восхитительная. Чонгук может выжить без хлеба и воды, но не может выжить без её поцелуев. Сольджу ощутимо дрожит, тает под ним, в его руках. Ладонями гладит его шею, отвечая, меняя положение головы. Чонгуку большего и не нужно – её желание, её жажда и её голод. Он сделает всё, лишь бы быть хорошим для неё, лишь бы она хотела его, лишь бы она была здесь, с ним. Хочет её. Хочет войти в неё. Хочет попробовать её. Но он отрывается, тяжело дыша и раздраженно цыкая. Сольджу удивляется, что Чонгук так неожиданно остановился. Они в пустой квартире, его квартире, где он может сделать с ней всё, что захочет, но он тормозит самого себя. Такая умная и сообразительная нуна понимает практически сразу. — Только не говори мне, что ты всё еще следишь за моим циклом? — ни то раздраженно, ни то шокировано спрашивает Сольджу. Чонгук тяжело вздыхает, невинно надувая губки. Он ничего не отвечает, но по его лицу всё видно. Конечно, он знает, что у неё сегодня второй день месячных. Конечно, он всё еще следит за её циклом. И, конечно, он не сдержался и появился у порога её офиса не в самый подходящий для неё день. Но ждать еще неделю не входило в его планы. — Ты… больше, чем просто одержим мною, Чонгук, — поражено выдыхает Сольджу, мотая головой. — Да. Я люб-… — Не признавайся мне в чувствах настолько легко, — хмурится, прикладывая указательный палец к губам Чонгука. Он ухмыляется, целуя подушечку, касаясь кончиком языка. — Но это правда. — Одержимость и любовь – разные вещи. — Хм? — он прикусывает её фалангу, борясь с желанием обхватить губами и пососать. — Тогда что ты ко мне чувствуешь, нуна? Сольджу сглатывает, но не забирает руку. Она наблюдает за тем, как Чонгук играется с ней, как он царапает зубами, как он неотрывно смотрит в хаос, что творится внутри нуны. Если честно, ему плевать на месячные – он бы с удовольствием взял её прямо здесь и сейчас. Чонгуку не противна кровь, особенно, если это часть нуны. Но он знает, что Сольджу не согласиться, что Сольджу не получит того же удовольствия, что во время овуляции. — Я чувствую, что буду жалеть всю свою жизнь, если не дам нам шанс. Нам. Как же хорошо это звучит. — То есть… это да? Ты согласна жить со мной? — стараясь не радоваться раньше времени, уточняет Чонгук, наклоняясь чуть ближе. Нуна ухмыляется, убирая руку от его лица. — Да. Чонгук сглатывает, обрывисто выдыхает. — Ты согласна полностью положиться на меня? — Да. — Ты согласна уволиться? — …нет. — Ну-у-уна-а-а! — капризно стонет, крепче обнимая. — Я хочу покупать тебе банановые капкейки за свои деньги. Я хочу делать тебе сюрпризы. Я хочу баловать тебя так же, как ты балуешь меня, — ласково объясняет, и Чонгук тает под её мягкими прикосновениями, под её нежным голосом. — Позволь мне работать, Чонгук. Тяжело вздыхая, понимает, что не может отказать. Нуна хочет работать не из-за себя, а из-за него. Но она ведь достаточно потратилась пять лет назад, когда дарила ему книжки, сладости, собственные знания и советы. Сольджу плевать, что Чонгук может и сам купить себе капкейки, что он может сам себя прокормить и подарить себе лучшие подарки. Всё еще волнуется за него, всё еще хочет радовать его, всё еще заботится о нем. — Условие, — отвечает Чонгук. — Какое? — Если ты будешь ездить в командировки, я буду ездить с тобой. Нуна не удивлена. — Хорошо. — И ты всем скажешь, что ты встречаешься со мной. Нуна щурится, фыркает. — Хорошо. — И ты не будешь ходить на корпоративы. — Не слишком ли много условий? — Нет, — поджимая губы, недовольно говорит Чонгук. — Я буду ходить на корпоративы. Тц. — Ладно, — отвечает Чонгук, не в силах спорить с ней. Он просто не может отказать ей, не может приказать или заставить. Нуна улыбается, обнимает его за шею, вынуждая наклониться, вынуждая почти что соприкоснуться лбами. — Я не запрещаю тебе следить за мной, — шепчет в самые губы, вынуждая Чонгука покрыться мурашками. — Последние три месяца. Ты следил за мной? — Я знаю, что ты выкинула овечку, — хрипит, слыша, как она мычит. — Ты можешь подарить мне новую. Поставлю на рабочем столе, — хлопает глазками, прекрасно зная, какое влияние она имеет на Чонгука. — Но… вне овечки. Ты следил за мной? Нет смысла скрывать. — Да. — Ты дрочил на меня? — Да. — Хм… — она задумчиво разглаживает его рубашку, пока Чонгука кроет от того, что он ничего не может с ней сделать. — И при этом ты игнорировал меня. — У меня не было выхода, ну-… — Никакого секса, пока я не разрешу. Чонгук сглатывает, практически стонет от такой жестокости. — Нуна, но… — Ты не дрочишь себе, ты не трогаешь себя, — она берет его лицо в свои руки, и они неожиданно кажутся мучительно-тяжелыми. — Даже когда мы будем жить вместе, даже когда мы будем спать в одной кровати, даже когда мы будем вместе принимать душ – ты держишь руки при себе. Нет. Нет, Чонгук не сможет. Боже, это ведь хуже, чем последние пять лет. Видеть её обнаженной, слушать её дыхание, чувствовать её запах и, блять, жить со связанными руками. Он захлебнется слюнями, он сойдет с ума, он умрет, если не услышит её стон, если не окажется внутри, если не ощутит на языке её молочный привкус. Но Чонгук никогда не откажет нуне. И нуна об этом знает. — Хорошо, — болезненно выдавливает из себя. — Но… как долго? — Ты не говорил мне, насколько исчезнешь. Чонгук цыкает, но кивает. Нуна не хочет мстить своим родителям, но с удовольствием мстит ему? Да, ведь Чонгук достоин её времени, ведь Чонгуку нужно преподнести урок, ведь Чонгук заслужил. — Ты жестокая, — бормочет, отводя взгляд, но вздрагивает, когда она грубо зажимает пальцами его щеки и заставляет посмотреть на себя. — Не говори мне о жестокости, хорошо? Ты знал, как мне плохо, ты видел, как я мучалась все три месяца, и ты молчал, — рычит нуна, и Чонгук неожиданно осознает, что у него встал. — Скажи спасибо, что я не заставляю носить тебя пояс верности. Чонгук сглатывает. Он бы носил, если бы она сказала. Он бы сам купил, сам бы выбрал, сам бы надел и отдал ей ключ. — Но я всегда верен тебе, — шепчет, чувствуя, как во рту пересохло. — Я знаю, — она отпускает его щеки, замечая в его глазах искру, желание, жажду. — Знаю, поэтому и подготовлю для тебя что-то особенное, если ты послушаешься меня. Конечно, он послушается. Конечно, он вытерпит. Конечно, он сделает всё, что она скажет… — Хорошо, нуна. …и будет лучшим мальчиком для одной единственной нуны.