Сгораю в воде |короткая версия|

      Я не мог оставить своих людей. Пусть отребье, пусть шваль последняя, выпивохи и гулящие. Но это мои люди. Какие есть.       И я не успевал. Как по команде бестии бросились на рыбаков. Тишина полного штиля треснула и заорала от боли. Белые туши взметнулись вверх, словно языки пламени. Странного, ледяного огня, что не грел, но сжигал. Лодки крошились в щепки под ударами когтей. Был и другой звук - более тихий, но более страшный. Треск костей. О, как я рад, что темнота скрыла от меня детали. Что кровь в ночи сделалась чёрной. Что блеск мокрой одежды не отличим от блеска сырого мяса.       Часть русалок выстроилась в круг и ловила тех, кто пытался отплыть. Как хорошо что я мало видел. Достаточно было звука. Крики и хруст. Этого не забыть.       А морское чудовище держало за нос мою лодку и смотрело на меня как на дурачка. И она права! Права, тысячи раз права. Я не успел. Не было смысла. Лучше бы уцелеть самому, потом спасти остальных. Запретить рыбачить по ночам, караул поставить. А теперь я сам помру и на этом все закончится. Но я не мог смотреть — и не броситься помочь. План? Да походу что-то соображу! Я обаятельный, я практически всем нравлюсь.       Вот и им я тоже понравился… Правда, не в том качестве. До приторности миловидные девушки облизывали окровавленные губы. Улыбались мне приветливо. А я медленно холодел от ужаса. Боялся, что на меня нападут. Боялся, что я испугаюсь. А мне ведь нельзя такое чувствовать. Ох, и куда я опять полез на свою голову? Кто меня просил?       Я вырос на книжках, в которых самовлюбленный герой развивается, превозмогает себя — и вот он уже готов жертвовать собой ради других. А мне нужны другие книжки. Где герой перестанет метать жемчуг перед свиньями и хоть раз подумает о себе. — Ну что я тебе говорила?! Что?!       Моя русалка не вымазана кровью, но она одна страшнее всего их косяка. Но пока что меня не съели. Спокойно… Сейчас опять что-то придумаю… — Милые дамы, быть может, заключим сделку? — Ага! Чур мне печень! — А мне бедрышко! — А я б притопила и порезвилась для начала! — В очередь!       Только не бояться! Мне нельзя бояться. С мольбой смотрю на мою русалку. Она здесь единственная, кто меня хотя бы слушал. И обещала безболезненную смерть. Надо было сразу соглашаться! Та совершенно по-человечески закатила глаза и злобно зарычала, прекращая гомон. В ответ ей раздалось столь же гневное шипение. — Он мой! А ну не трогать мою еду!       Час от часу не легче. Никогда бы я не поверил, что толпа мокрых полуголых женщин будет за меня драться — но это случилось. Жаль, я сегодня умру и рассказать будет не кому. Но хоть погибну красиво!       Моя русалка громко и зло лязгнула зубами. Она жалась спиной к носу лодки. Как будто на место гальюнной девы приделали церковную гаргулью. Она перерыкивалась с состайницами и к какому-то компромиссу явно не приходила. А затем ударила по воде массивным хвостом. Бросилась вперед, с рыком и плеском, но тут же замерла, медленно оглядывая попятившихся товарок. — Ну! Выходи по одному! Кто первая?! Падальщицы! Дельфиньи невесты! Вы меня знаете, я бешенная! — Да ну ее, еще своих не всех доели. — В кои-то веки мужика себе нашла смазливого, дайте поразвлекаться. — Биргиточка, а ливером все ж поделись, подумай о народе.       Биргита — вот как звали мою русалку, еще порычала, потопорщила перепончатые шипастые гребни на руках. И медленно обернулась, сверкая зубами. Я хотел было выдохнуть, но тут…       Резкий удар — и лодка перевернулась. Ледяная вода вонзилась в меня миллиардами игл. Совершенно как тогда. Темно, холодно, нечем дышать. Мое тело сковано и я не могу вырваться. Борюсь — сам не знаю зачем. Остаюсь посреди этой боли, хотя проще уснуть. И снова — как тогда. Сильные пальцы. Когти воткнуты в кожу. Холодный свет. Меня вытолкнули на воздух. Но все кажется, что я в воде. Не могу вдохнуть. Хриплю, молочу по воде руками. — Быстро. Обними меня и держись. — Обнять? Где?       Но руки вцепляются в осклизлое тело. Вцепляются даже ноги. Без предупреждения русалка ныряет — и вода бьет меня в голову. Я не расцепил объятия лишь потому что окоченел от холода. Не могу открыть глаз, не дышу. Чувствую лишь ее скорость, ее мощное, сильное тело. Это вполне себе веселое приключение, я такие люблю. Но веселее рассказывать, а не ощущать. Переживать такое больно. Не знаю, сколько мы плыли. Один миг или целый час — боль невыносима. Наконец снова воздух. Колючие объятия океана наконец разжимают когти и откатываются за спину. Выплевываю песок. Мы на берегу. Русалка хватает меня за шиворот и волочет прямо по пустынному пляжу. Сам я идти не могу. Бьюсь и извиваюсь, сам как выброшенная на берег рыба. Опять. Оно.       Приступ.       Сердце заполняет ритмом все мое тело. Мутит. Я не понимаю, где верх и где низ. Дышать больно. Опять… Как же надоело! Собираю все силы чтобы проорать лишь одно слово. — Карман!       Кладу руку на правый карман кафтана и сворачиваюсь как креветка. Сердце стучит уже где-то в голове, болью отзываясь в ушах. Но русалка понимает. Извлекает из кармана небольшой пузырек. Когтем вынимает пробку. Сыпет на трясущуюся свою ладонь целую горсть — пилюли соскальзывают в песок, но да ничего, что-то осталось. Я делаю рывок, я припадаю губами к ее руке, хватаю ими таблетку будто это лакомство и я — ее питомец. С усилием раскусываю и валюсь на песок. Сердце бьется все тише.       Переворачиваюсь на спину, раскидываю руки. Дышится все легче. Надо мной склоняется удивленная клыкастая физиономия. Волосы растрепаны, выбились из косы и свешиваются мне на лицо. Мягко и влажно. — Если захотите меня поцеловать, то я совершенно не буду против.       Клыкастая пасть зло лязгает и девушка отстраняется. Разочарованно вздыхаю. Неловко усаживаюсь на песке. Весь грязный, мокрый, но зато — живой. Протираю глаза. Небо уже голубеет, но все такое же мутное. В наших краях все или серое, или синее, или бежевое — не дотянувшее даже до желтого. Днем и ночью словно смотришь сквозь мутное голубое стекло. — Биргита, верно? Благодарен вам за свое спасение! — Я еще не решила, хочу ли я тебя есть. — О, так вы голодны? Позволите ли угостить вас чем-то вкусным?       Биргита колеблется с решительным возражением. А я пользуюсь моментом и рассматриваю ее. Другие русалки похожи на красивых девушек с рыбьими хвостами. А она — на ночной кошмар. Самые жуткие, самые зловещие черты морских обитателей. Иглы зубов в три ряда, злые акульи глазки, шипастые гребни по всему телу. Короче, я влюбился с первого взгляда!       Что сказать, это мой типаж.       Дева сидела на песке в той же позе, что и наш знаменитый памятник. Обернула себя хвостом и задумчиво вычесывала водоросли из рассыпавшихся по плечам черных волос. Смотрел и не мог поверить — это она спасла меня! Спасла! Не дала утонуть, не дала съесть, сообразила с таблетками. Зачем ей это все, зачем выручать человека? Долго молчать я не умею и тут же спрашиваю насущную мысль: — Зачем же вы спасли меня?       Она криво скалится, будто собираясь сказать что-то язвительное. Но не то передумала, не то ответ ей показался не столь остроумным. Пожала плечами, уставилась куда-то мне за плечо совершенно мутным взглядом и произнесла тихо, рассеяно. — Потому что не смогла поступить иначе. Я всегда всех спасаю. Вот только зачем? — Когда-нибудь это обязательно окупится! — восклицаю я участливо. — Да, я давно этого жду. — Если подождете буквально четверть часа, то я сбегаю на хозяйскую кухню и вернусь с полной корзиной всякого вкусного! Пока слуги не проснулись, как раз успею! И обсудим, как я могу вас отблагодарить, да и вообще наши с вами планы. — Валяй.       Я неловко поднимаюсь. Трость я оставил в лодке и без нее трудно. Ковыляю в сторону поместья, скорее на душевном подъеме, чем на телесной силе. Русалка вынесла меня точнехонько на наш пляж, идти было всего нечего. Серый коттедж утопал в дымке серых же зимних ветвей. Я тихонько проскользнул сквозь массивные двери. Впереди была роскошная лестница, но я юркнул под нее, в подвал, на кухню. Пожалуй, кухня — самое уютное место в доме! Протопленная, украшенная тысячей разных запахов — свежего хлеба, жаркого, а порой и вина. Я достал с полки большую корзину для пикника. Посуду вынул — не до того. Сунул в корзину две большие лепешки, пару перьев чеснока, сыр, кувшин молока, пару сосисок и нож. На месте все порежу, а пока надо быстрее отсюда убираться. Я уже взбежал наверх, я почти подошел к двери, как сверху, с той огромной парадной лестницы меня окликнули. — Ульрик! Где тебя бестии носили?!       Как же точно это крылатое выражение описывает мой томный вечер. Низкорослый человек в расшитом домашнем халате степенно спускался по золотому ковру массивной лестницы с чугунными перилами. Лестница слишком большая и торжественная для его нескладной фигуры. — Ты весь вымок! Весь в грязи! Это ты в таком виде предстанешь перед своей невестой? — Простите, отец. — И куда это ты опять собрался с утра пораньше? — Хотел позавтракать на берегу моря, уж вы не откажете мне в маленьком удовольствии? — Откажу! Я и так слишком тебя избаловал! Все потакал твоей покойной мамаше! А ну, марш переодеваться! Бьорны приедут через два часа! А ты посмотри на себя, позорище. Ты всегда все делаешь мне на зло! Будто не знаешь, как нам нужен этот брак! Всегда все портишь! Лучше б ты не рождался.       В общем, отец был единственным человеком, на которого совершенно не действовало мое природное обаяние. Русалок за людей я решил не считать чтобы не расстраиваться. Пришлось повиноваться. А он еще долго бушевал мне в след, говоря то с самим с собой, то с испуганными его воплями слугами.       Навести красоту большого труда не составило. Что сказать, основную часть работы уже сделала природа. А еще множество портных, пошивших мне целую ватагу белых блуз и серых шерстяных костюмов. Род Ульфов. Волков. Молодой, разбогатевший на консервах. Отчаянно пытавшийся подражать манерам аристократов. Гербы, скалящиеся с каждой балясины волчьи морды, чучела с совершенно глупыми физиономиями, серые костюмы и серые шубы из настоящих волчьих шкур. Мне же в этой серости виделось серебро рыбьей чешуи, вечная память о нашем мещанстве. Уж лучше бы на герб поместили селедку. Я с тоской взглянул в маленькое зеркало над умывальником. Для волка я слишком хилый. Глаза мои слишком рыбьи. Да, я сам скорее рыба на продажу.       Огромной проблемой было отловить какого-нибудь слугу и отправить его с корзиной на пляж. Неудобно было перед моей спасительницей. Нельзя заставлять даму ждать, тем более — такую. Но окончательно проснувшийся дом гудел и готовился к приему гостей. Я с огромным трудом отловил одного более-менее бойкого мальчишку и уже было с ним договорился, как отец влепил мне звонкую затрещину. — Сын, ты же принял свои пилюли? — Конечно! — соврал я, даже не задумываясь. — Съешь прямо при мне, чтобы я видел! Живо!       А так хотелось рухнуть на пол в очередном припадке. Никто б меня такого болезного замуж не взял. Но пришлось глотать, пришлось даже открыть рот и показать, что я правда проглотил. — Тебе восемнадцать лет, а мозгов — как у младенца. И требуется-то от тебя лишь быть милым и заделать мне внука, а потом хоть помирай. — Вот именно, я и помереть могу в процессе. — И очень облегчишь нам всем жизнь. Да не сутулься же ты, остолоп! Где твоя трость?       Я выпрямился и широко заулыбался. Только вот видеть перед собой клыкастую пасть было гораздо приятнее, чем мою будущую невесту.       Девушка как девушка, ничего интересного. В наших серых северных краях все на одно лицо. Она, светловолосая и голубоглазая, вполне могла бы сойти за мою сестру. Мы могли бы с ней подружиться и мило сплетничать о пороках местного бомонда, не реши наши семьи непременно нас поженить.       Наш рыбоконсервный завод загибался. Все меньше улов, все меньше партии, да еще и половина рыбаков сгинула вместе с лодками. Спасти нас мог только мой брак с дочкой местного хозяина судостроительной верфи. Это было выгодно по многим причинам — нам бы не помешали их корабли, ибо наши годились лишь для исторического музея. Да и деньги. А в их семье было восемь дочерей от пяти жен и нужна была хотя бы надежда на юного наследника мужского пола. Чего там хотели я и Агнесс конечно же никого не волновало.       Я с трудом вытерпел эту собачью свадьбу. Мы дружно изображали богатую жизнь. Наши гости дружно изображали, что не в курсе наших финансовых проблем. А я все думал о заветной корзине, которую я успел поставить хотя бы на окно. Зима у нас мягкая, но холодная. Хоть бы выстояло.       Наконец гости нас покинули. Я сказался больным и с резвостью необъезженного жеребчика взбежал в свою спальню. Корзину в зубы, сам — на дерево и привычно спустился вниз по знакомым уступам. Мы договорились встретиться на закате. Может, она помнит? Может, я успею?       Пляж пустовал. Корзина выпала из моих рук. Я метался по песку, увязал в нем и падал. За кустами? Нет. За корягой? Тоже нет. Пляж был огорожен скалами как огромной челюстью морского чудовища. И я пытался на них взобраться, оскальзывался и падал. Сердце тревожно заколотилось. Нет, нет, только не сейчас! — Биргита! Биргита, где вы?!       Я орал, ощущая себя абсолютным идиотом. Вот и все. Последний шанс на хоть что-то хорошее был упущен. Я упал на колени. Прижал руки к груди. Мое сердце боролось со мной. Билось о ребра, грозя выломать их изнутри. — Видимо, человеческая четверть часа и русалочья — это очень разные единицы времени. Еду хоть принес?