Сгораю в воде |короткая версия|

      Мой первый поцелуй забрала русалка.       Я лежу в ванной. Лепнина на потолке пронзительно белая. На нее больно смотреть. Она слепит, словно само солнце упало и проломило крышу нашего дома. В наших краях оно белое.       Я закрываю глаза. И солнце становится настоящим. Пронзительным и ярким. А полный штиль в моей ванной сменяется бурей. Вода пытается вырвать меня из ее рук. Я не могу шевельнуться. Могу лишь молиться, что она меня удержит. И она справляется. Не могу открыть глаз, не могу взглянуть на солнце. Не вижу и ее. Слышу шелест чешуи, хрипы и рычание. Звучат так жалобно. Силюсь открыть глаза, но дух мой словно отделен от тела. Мне давят на грудь. Соленая вода заполняет рот и выливается сквозь приоткрытые губы. Совсем немного. Я успел отдышаться. Затем мне мягко зажали нос поразительно гладкими пальцами. И впились в мои губы. Изнутри я весь трепетал, но снаружи не мог шевельнуть и мизинцем. А так хотелось наконец обвить ее шею и ответить ей. Пусть неумело, но столь же страстно.       Я открываю глаза.       Часто вспоминаю тот поцелуй. Это было похоже на смерть. Не в смысле плохо или болезненно. Она была удивительно нежной для своего облика. Напротив, мне понравилось. Но этот момент стал точкой, завершившей мою прежнюю жизнь. Мою лучшую жизнь. Мое детство. После точки началось даже не новое предложение — новая глава нового рассказа. Совершенно иного.       Первая история теплая и нежная, пахнет солью и шоколадом. Солнце в ней ласково греет, море качает в своих объятиях. Мама жива. А еще там есть Гита.       Моя новая жизнь уродлива. Солнце в ней сверлило голову, от соли щипало в носу, от сладкого мутило. В ней не было мамы, но была скорбь по ней. В ней не было Гиты, но были визиты к алиенисту. Воображаемый друг? Что же, меня правда в этом убедили. Я им верил. Ведь так не бывает. Русалок не существует. Дети выдумывают всякое. Богатая фантазия.       Но я жив лишь благодаря вымыслу.       Вспоминать маму слишком больно. Я собрал ее любимые вещи в старую шляпную коробку и спрятал в шкафу. В такую же коробку я собрал воспоминания о ней и спрятал где-то глубоко в своем сердце. Мне не с кем было поговорить, не с кем помянуть. Да и не хотелось. Ее больше не существует. Какой толк? Только лишний раз расстраиваться, что этого уже не будет.       Потому я вспоминал Гиту. Сохранившийся кусочек моего счастливого прошлого. То, что еще могло возникнуть в моей жизни. Спасти меня. Пусть с каждым годом я все больше убеждался, что сам ее придумал. Какой-то персонаж из маминых сказок про двух храбрых русалок. То они лазили по пиратскому кораблю, то пытались вплавь пронести человеческую книжку на маленький остров и не замочить страниц. А потом по этой книге учились превращаться. Русалки… Наполовину люди — наполовину рыбы. Одна пожелала стать самой страшной тварью в океане. Вторая — самой прекрасной женщиной на земле. Гитой и Ханной звали героинь. Гитой мама звала странное человекообразное существо, которое всегда ждало нас на пляже. Страшную морскую тварь… Казавшуюся мне невероятно красивой.       Маленькие мальчики, даже самые милые, обожают чудовищ. Рассказывают страшные истории, играют в рыцарей и драконов, собирают по садам лягушек и ящериц. Я не был исключением. Только вот чудовище было мне другом.       Объятия волн? Нет, это ее объятия. Когда клала меня на воду и поддерживала под живот перепончатой лапой. Гладкая кожа совершенно не походила на человеческую. Скорее уж рыбья чешуя. Еще одна жидкость, плотная и упругая. И рядом с таким существом меня не пугал целый океан. Ни игривые волны, тащившие добычу в темные глубины. Ни морские жители.       Однажды мы даже катались на настоящей косатке! А потом привязали одну нитку к моему шатавшемуся молочному зубу, другую — к хвосту несчастного животного. Отпущенная наконец гроза морей драпала от нас со всех плавников и избавила меня аж от трёх молочных зубов.       И до сих пор стоит перед глазами как Гита учила меня нырять. — Ну же, Ульрик, это совершенно не страшно! Моя монструозная физиономия куда фантасмагоричнее тьмы морских пучин!       Смысл ее слов приходилось угадывать. Впрочем, потом на светских приемах я изрядно удивлял окружающих словарным запасом. Мама шутила, что совсем отдаст меня Гите, уж больно у той хорошо получалось меня воспитывать.       Русалка придерживала меня за бока. Я смотрел в круглые черные глаза. В добродушно оскаленные челюсти. А затем мы нырнули. В ушах тут же зашумело, вода билась в веки, грудь сдавило. Но я удержался. Я распахнул глаза. Пасть все так же скалилась. Клыки голубовато блестели в свете лампочки. Она права. Ничего такого. Рядом с ней не страшно.       Я глубоко вдыхаю и погружаюсь в ванну. Но глаз не открываю. Так можно представить, что она рядом. Что не солнце, а свет ее удочки касается моих век. Что вот открою глаза — и снова увижу клыкастую улыбку.       Что морское чудовище опять меня защитит. От акул. От волков. От течения, что вцепилось в меня и несет неведомо куда. От навалившейся на меня толщи проблем.       Первый поцелуй с русалкой — в сущности не так плохо. Это по-своему красиво. Это нечто особенное. Да, другие мои знакомые не придавали такого значения подобным мелочам. Какая разница, где и с кем? Главное — чтобы это случилось и побыстрее. Но я ценил красоту момента. Приступы делили мою жизнь на короткие главы. Любая из них могла стать последней. Потому меня крайне волновало качество этой жизни. А оно было паршивым.       Я выдыхаю и выныриваю.       Щиплет глаза. Уши заложило. Встряхиваю головой, убираю с лица длинные волосы и откидываюсь на край ванной. Белая лепнина вращается перед глазами. Скручивается и бурлит, точно морская пена.       В тот день на море штормило. Бушевала гроза. Казалось, что плещет прямо в окно. Алиенист — дед в круглых очках, удивительно похожий на филина в своем коричневом костюме, хохлился за моим столом. Я стоял рядом и весь трясся от волнения. — Она правда существует! Она научила меня плавать! И слову «фантасмагория». Откуда бы я его тут узнал?       Грубые пальцы с отрощенными ногтями похожи на лапки омара. Перебирают мои рисунки. Как-то никто мне не сказал, что в тринадцать лет рисовать уже нельзя, надо взрослеть. Вот я и рисовал. — Итак, это твоя мама, да? Это ты? А это… — Ну, это Гита! Она русалка! Она спасла меня! Пыталась спасти и маму, но было поздно! Гита — мой лучший друг!       И я тыкал дрожащим пальцем в неверные штрихи. Маму я рисовал тонкими линиями, почти наметил. Она носила светлые вещи, у нее светлые волосы и я боялся перетемнить. Себя я нарисовал бегущим от нее к Гите. Моя фигура больше походила на символ цветка папоротника, чем на человека. А Гита ждала меня в море, ждала с очередной игрой. Я так усиленно штриховал ее растрепанные черные волосы что сломал карандаш. Круглые черные глаза, острозубая улыбка и в природе пугали, не то что в рисунке подростка. Алиенист был впечатлен. Позже он объяснял моему отцу смысл моих каракуль. — Этот монстр символизирует темное, подавленное сексуальное влечение к покойной матери. Секс, смерть и запретная страсть сплелись для него в ужасную тварь. Ничего-ничего, для мальчика его возраста нормально вожделеть собственную мать! — Он и правда проводил с ней так много времени! Вечно торчали на этом чертовом пляже! — О, на пляж бы я его лучше не водил. Скажите, а у него уже… Случались поллюции в утреннее и ночное время? — Да черт его знает! — Я бы посоветовал вам сводить его… Разрядиться.       Моя первая близость тоже была с Русалкой. Так звали удивительно тощую гулящую девку с бесконечно длинными черными волосами. У местных аристократов было принято водить наследников в местный бордель «Объятия бестии». Его живописнейшая вывеска нисколько не похожа на увиденный мной прототип. И пугала в разы больше. Мой папаша все крутился в высшем обществе, все пытался сойти за своего. Идея, что весь цвет местной элиты проведет мне боевое крещение в мужество, соблазняла его похлеще продажной девицы. До кучи прихватили алиениста, который и растрепал им о моих мужских проблемах.       Серая заплесневелая комната ассоциировалась скорее с лепрозорием, а не с лупанарием. У девицы огромные рыбьи губы и торчащие как жабры ребра. Местный бомонд расселся на продавленной койке и наслаждался зрелищем. Из-за их спин доносится пьяный храп моего папаши. Я же врос в стул и с ужасом смотрю на Русалку, которая вовсе не была страшной. Чьи-то руки стаскивают с меня кальсоны. Низу живота полагалась бы возгореться, но я холодею. И я стараюсь не поворачивать головы вправо. В лицо пышет жаром чужого раздетого тела, ноздри поджимаются от характерного запаха. Я надеюсь, что он уйдет. Сядет где сидел. Но тут меня обдает тем же горячим воздухом с левого бока. Пальцы с отрощенными ногтями, так похожие на лапки омара, шарят у меня между ног. Обхватывают и сдавливают мошонку, перебирают. Такие же грубые и холодные, как у ракообразного. Стискиваю зубы.       Их больше. Они крепкие и сильные. Ходят с оружием. Я не смогу убежать. Ощущаю движение, над правым ухом слышится ритмичный влажный шелест. — Пожалуй, предоставим право первой ночи нашей Русалочке. А уж дальше сами справимся… — Интересно, что слаще, его губки или его мещанская задница? — А ты распробуй и сравни. — Ну а я хочу знать, в какой из его дырок быстрее кончу. — Мы все, брат, мы все… — Господа! Как думаете, а сколько нас в нем поместится одновременно? — Какой хороший вопрос! — Как не терпится получить ответ!       Мои глаза стекленеют. Смотреть сквозь морскую воду не так больно как сквозь слезы. Я не могу сбежать. Но я думаю о ней. Соленая влага размывает очертания Русалки. И вот вместо нее уже настоящая русалка. Смотрит на меня с нежностью и тревогой в своих пугающих черных глазах. Отчаянно прижимается к губам, вдыхая в меня жизнь. Но я уже не тот беспомощный ребенок. Я отвечаю на поцелуй, притягиваю к себе. Теперь она в моих сильных объятиях. Зарываюсь пальцами в её волосы. Прижимаю к себе. Теперь я могу дать ей хоть что-то. Удовольствие. Тепло моего тела. И это она барахтается в моих руках, жмурясь от наслаждения. Это я вдыхаю жизнь в её ледяные солёные губы.       Я наконец позволяю себе эти мысли.       Ведь ее не существует. Воображаемый друг. Образ из сказок был таким ярким, что казался мне реальным. И вырос вместе со мной. Мой детский запрос на товарища по играм сменился на взрослое желание кого-то любить. Изменились фантазии. А герой остался прежним.       Впрочем, я до сих пор не знаю, забрала ли Русалка мою девственность. Как бы противоречиво это не звучало, меня спас очередной сердечный приступ. А пьяные идиоты быстро сообразили, что моя смерть — преступление серьезное. Наскоро одели, позвали за настоящим врачом. Очнулся я в своей постели. К счастью, никакой подозрительной боли, никакого странного привкуса я не ощутил.       Это воспоминание могло быть тяжелым. Пусть те уроды не получили желанного. Все еще ужас. Ощущать себя голым и беспомощным, ждать унижения и не мочь этому противостоять — удовольствие сомнительное. Но мой разум вцепился как в спасательный круг в образ из детства, в единственное хорошее воспоминание, которое я в себе пествовал. В нее. Даже не круг. Это щит. Её образ встал перед глазами и заслонил меня от творившегося кошмара. Превратил страх в удовольствие. То нелепое касание, которое сложно назвать соитием — в близость с любимой. Её никогда не было. Я выдумал ту взаимную любовь, выдумал тот контакт. Но вспоминал его как что-то реальное. Будто в новом рассказе моей жизни цитировался старый. Грубо, не к месту, возможно вырезанный абзац наклеили поверх другого текста — не важно. У меня все равно больше ничего не было. Хоть так. Только бы избежать боли.       Веду рукой по гладкому животу. Осторожно, тяжело дыша. Любое излишнее переживание может оказаться последним. Я заранее принял капсулы, но спокойнее не становилось. Собственное тело под водой кажется чужим. Накрываю естество ладонью, сдавливаю. Приступ подкрадывается как хищник. Шаги его — удары сердца. Все громче. Я не могу позволить себе большего. Одна рука лежит на паху, другая — на сердце. Пульсация бьется в обе ладони. Я ловлю удары сердца и стараюсь успокоить. Кружится голова и темнеет в глазах. Почти что кайф. Единственный который у меня есть. Не само удовольствие, предвкушение удовольствия. Сердце колотится так неистово, словно с каждым ударом становится больше и сильнее. Скрючиваются пальцы на обеих руках. Перед глазами искрит. Тело соскальзывает по бортику ванной и я ныряю. Клубится тьма и золото, складываясь в очертания жуткой морды. Представляю, как клыки касаются губ.       И я сгораю в воде.       Выныриваю, шумно выдыхаю. Прошло, закончилось. Нет ни приступа, ни возбуждения. Я частенько баловался таким самоудовлетворением, близким к суициду. Уж не знаю, что меня больше прельщало — сексуальная разрядка или возможность умереть. Но в основном помогало расслабиться, просто перестать думать о том, как у меня все плохо.       Сейчас хотелось забыть крики умирающих. Да и вообще разгрузиться после такого насыщенного дня. Пусть за окном еще не темнело, но я действительно очень устал. Да и следовало доработать план для завтрашнего дня…       Не то вода уже остыла, не то я похолодел. Уставший и испуганный, проигравший привычные фантазии, я позабыл о том, что они воплотились. Ну, наполовину.       Я видел ее! Живую русалку! Они существуют!       Видел и практически на нее передернул. Какой кошмар! Как мне ей завтра в глаза смотреть?       С другой стороны. Во-первых я мечтал о неком образе из головы, а не о конкретном существе. О символе, идее.       Во-вторвх. Это вряд ли моя русалка. Моя бы меня узнала! Я назвал ей свое имя. А она никак не среагировала. Ни слова! Не обняла меня, как раньше. А я так хотел этой встречи.       Прошлой ночью я пристроился плыть за рыбаками. Надеялся, что мои эфемерные воспоминания, популярность бестий на вывесках нашего города и таинственные исчезновения как-то связаны. И так разочаровался, приметив не милые сердцу клыки, а обычные полные губы. Но вдруг новая надежда. Вдали я завидел огонек. Плыл на него словно на маяк. И вот же, это оказалась удочка. Маленький светящийся фонарик. На монструозной голове.       Но русалка совершенно меня не узнала. Смотрела холодно и равнодушно. С тем же скучливым безразличием попыталась сожрать. Да, она спасла меня. И в какой-то момент мне почудилось, что я вернулся в прошлое, в ту точку, разделившую мою жизнь. Но целовать меня не стали. Даже в лоб. Нет, не она. Нас столько связывало, неужели Гита была бы ко мне так равнодушна?       Тут мою не очень умную и склонную к потере сознания голову посетила светлая мысль. Да, это не моя Гита. Но русалка ее вида. И имя похожее — Биргита. Может они все там — Гиты, Зиты и Биргиты, подсвечивают удочками беспросветный мрак морского дна. Вдруг они знакомы? Вдруг она сможет ее найти! Завтра же попробую ее расспросить! А еще надо перестать рукоблудить на светлый и фосфорицирующий образ из детства. Теперь-то ясно, что это не фантазия.       Как бы еще о ней не фантазировать…